Наше знакомство я не забуду

Наше знакомство я уже никогда не забуду. Помню я, как смелым шагом вошел в ставшую привычной мастерскую Бэзила, ожидая, что сегодня наконец он кончит мой портрет, и я смогу его увидеть. Перспектива позировать много часов, конечно, меня не прельщала. Бэзил вовсе не говорил, пока писал, и от того мне было ужасно скучно стоять вот так, сложив руки на груди без движения. Но в этот майский полдень все было иначе: мастерская, привычно залитая солнечным сиянием, наконец не молчала в оцепенении — она ожила. Сколько бы Бэзил ни говорил мне о том, что только лишь я вдыхаю его полотна и бытие жизнь и свежесть, будто с моим приходом мастерская художника цветёт, но, если и так, моё влияние было ничтожно. Ничтожно в сравнении с тем, как волновал все, что было вокруг, лорд Генри, который встречал меня полу лёжа на софе с бокалом лимонада в тонких пальцах. Я заметил, как нехотя познакомил нас Бэзил, словно ревность к лорду жгла ему грудь. В Генри далека виднелась хищная искусительная натура, что прельщало и волновало. Стоило ему заговорить — и я пропал. Да, да… на самом деле не я вдыхал вещи в пейзажи, в мир, жизнь — это делал Генри. Никак я не мог понять, почему это отрицает Бэзил, будучи ему другом? С лордом всякий светский раут я ощущал как торжественный бал, а нашу встречу, к примеру, за ужином — словно я оказался на великолепном спектакле лондонского театра. О, меня опьяняло наше общение! После того, как я пожал его прохладную изящную руку, я совершенно потерял голову: ловил всякое брошенное слово, жадно внимал и соглашался со всем. Он имел на меня поистине гипнотическое влияние. Бэзил больше не усердствовал с предостережениями — понял, что это бессмысленно. «Ваше юношеское упрямство вас погубит, милый Дориан.» — иногда вздыхал он, нервно поправляя коричневый старый свой сюртук. Но он не знал, что во мне нет капли упрямства, я наоборот даже мягок и податлив бываю. Просто лорд одним своим присутствием поднимал во мне такую бурю самых разнообразных чувств, что временами я слова не мог вымолвить, а только молча созерцал его. Все слова Гарри отзывались во мне, находили свое вместо в моем сердце, будто бы он озвучивал то, что я уже давно знал.  Одна только мысль тисками сжимала мне грудь. С самого нашего знакомства ночами я не могу уснуть, часами глядел в потолок не смыкая глаз, мучаясь только одним вопросом: а кто в его жизни я? пустое ли место, очередной обожатель или желанный слушатель? В наше время видимая близость ничего не значит, особенно для лорда Генр,  а потому мне оставалось лишь гадать. Он водил меня в театр, картинные галереи, музеи искусств, где прекрасное застыло в течении лет. Какой контраст создавал его живой, бурлящий страстью образ с этими немыми мёртвыми полотнами! Во всяком месте, полном искусства лорд Генри оставался моим главным объектом восхищения.  Я полюбил его сразу, за доли секунды. а что он что же он приглашая на обед и ужин, завтрак и вечерний чай, он целовал мою алую от восторга щеку, будто назло Бэзилу, который не желал бы, чтоб кто-то прикасался к моей красоте. Провожая по вечерней улице Лондона к дому после проведённого вдвоём дня, он, будучи женат, касался моих пальцев тонкими, но яркими как вишня губами, будто я был дама, а он — кавалер. Я множество раз, ещё даже толком его не зная, в порыве чувств восклицал: «Ах, как я люблю вас, лорд Генри!» — и ударял в ладоши, а он раскатисто смеялся над моей детскою радостию, кивал в ответ.  «Как он обожает тебя, Гарри!» — с укоризной вздыхал вечерами Бэзил. — «Хотелось бы мне, чтобы он так обожал меня…» Гарри смеялся: «О, а как его обожаю я!»  Нет, не мог бы я полюбить благоразумного, скучного художника. От одной только мысли, что он будет часами молча писать мои портреты, также бессловно слушать меня, непрестанно восхищаться, меня бросало в дрожь, но сидя бок о бок с Генри в бельэтаже во время спектакля, мое в сердце замирало, и на выходе из театра я не мог вспомнить ни одного действия.