No longer you

В обыкновенно тихом коридоре раздаются звуки шагов. Тяжёлых, что несвойственно ни одному из обитателей этого отдалённого крыла. Освальд вздыхает, отставляя полупустую склянку с реактивом. Подбирает инструменты, стряхивает несуществующую пыль с мантии. Ему почти неловко, как быстро он научился узнавать этого гостя по одним лишь шагам.       — Его здесь нет, вернётся к вечернему караулу, — говорит алхимик, не поворачивая голову, стоит лишь двери открыться. Без стука и прочих атрибутов учтивости, к сожалению младшего Фауста. А значит, Сумеречный меч на сей раз не ищет компании его дорогого друга.       — Мне это и без тебя известно, — Дайнслейф отвечает с сухим раздражением, закрывая за собой дверь. Но дальше вглубь обители не идёт, предпочитая от стены наблюдать, как алхимик, очевидно, прощается с надеждой выпроводить рыцаря быстро. И, как бы самому Дайнслейфу не хотелось это сделать, он уже потратил добрую часть своего перерыва на поход сюда и отступать не намерен. — У меня есть дело к тебе, Фауст. Руки Освальда непроизвольно сжимаются в кулаки, разжимаясь на выдохе. Он мечтает схватить склянку и с размаху бросить её в сторону надоедливого звука, в народе именуемого его фамилией. Но стены жаль, Рубедо тратит действительно много времени на поддержание чистоты, склянку и материалы тоже жалко, жалование алхимика после всех штрафов и без того звучало как грустная шутка. Кого в этой ситуации алхимику точно не жаль, так это собеседника, который, к своему же счастью, не имел в умениях ехидной улыбки. Иначе бы Освальд не сдержался даже ценой кары от Селестии.       — Указание на род льстит моему брату, а не мне. Только вряд ли консул Аллан найдёт в своём графике время на просьбы обыкновенного солдафона, — младший Фауст соизволил повернуться, но не более того. Всё также наблюдая за рыцарем с расстояния, как, впрочем, и рыцарь за ним. Дайнслейфа это даже смешит больше, чем оскорбляет. Он никогда не был поклонником игр со словами, так популярными у высшего сословия. Но командир королевской стражи никогда не равнялся простому солдафону. К тому же, к неудовольствию их обоих, Освальд — хороший учитель словесным перепалкам, а Дайнслейф до глубин бездны способный ученик.       — Консул занят важным для страны делом, в отличие от некоторых, — скрещивает руки на груди, даже издалека смотря на алхимика сверху вниз, — И я бы тоже не желал тратить силы на тебя, однако это пойдёт на благо Рубе. А потому я здесь. Одно имя, один человек, всегда срабатывало как лучший козырь. Правило проще некуда, кто первый назвал — того и победа в споре. Сегодня удача на стороне Сумеречного меча. Алхимик встаёт наконец, но приближаться не спешит, с прищуром глядя в сторону двери.       — Просто для общей образованности, в мои способности не входит создание приворотных зелий. Да и тебе, к сожалению, не требуется.       — Погляди в свой хрустальный шар и скажи сам, зачем я пришёл, если играть из себя колдуна тебе предпочтительнее, — решив, что их обычная перепалка сегодня проходит вымученней обычного, рыцарь продолжает. — Как официальное лицо отныне я обязан не просто посещать все званые вечера во дворце, но и принимать активное участие. Что значит-       — Танцы. По правилам этикета как минимум дважды. А наш добросердечный рубин согласился ходить под руку с таким булыжником, как ты, лишь бы капитан не ударил в грязь лицом. Капитан же боится ненароком отдавить своей рыцарской походкой все пальчики на ногах избранника, — Освальд перебивает, наклоняя голову вбок, будто и не сказал ничего такого. — Что? Для таких тривиальных вещей не нужен даже хрустальный шар. Только вот... с чего ты решил, что одним именем оплатишь себе учителя танцев? Рыцарь недоуменно хмурит светлые брови. Они с Фаустом от понятия дружеской просьбы далеки, как Каэнрия от архонтов, с чего бы сейчас алхимику не отказаться, но поднимать себе цену?       — Не юли, Освальд, если то, что тебе нужно, в моих силах достать, будь уверен, я оплачу тебе стоицей. На сей раз черед алхимику удивляться. Он, конечно же, рассчитывал если не прогнать неприятного слуху собеседника, то хотя бы припугнуть. Ну сдались вам, дражайшие и не очень господа, эти банкеты? Сам Освальд готов был сплясать разве что от факта, что больше вес семейного имени на нём не висел, а потому все эти увеселительные мероприятия с чистой совестью сменились экспериментами над материями. Но, возможно, ему и правда стоит поберечь ноги своего друга от ненужных повреждений.       — Никто не тянул тебя за язык. А плату я возьму советом. Погадаю тебе на несчастную судьбу, коли мои умения так бередят твою душу, — он оставляет верх мантии на стуле, неспешно подходят к мечнику и склоняясь в небольшом поклоне. Тонкую руку протягивает как приглашение.       — Разве так не один я останусь в выигрыше? Не слышал, чтобы ты страдал альтруизмом, Фауст, — хмыкает блондин, оставляя оружие у стены и принимая чужую руку. Но чего он не ждёт от своего партнёра, так того, что Освальд грациозно перевернёт рыцаря, заставляя удивленные голубые звёзды созерцать неприглядные каменный потолок. Спиной Дайнслейф чувствовал, как тяжело дался тщедушному алхимику сей манёвр, но дрожание руки под весом не помешало ему уверенно улыбнуться.       — Поверь, услышанное тебе понравится не больше моей компании, — и он начинает вести. Никакой музыки у них нет, Дайнслейфу остаётся лишь угадывать ритм, под который алхимик заставляет его танцевать, и подстраиваться. Поначалу они движутся молча, лишь небольшой шорох одежды и редкие ошибки слышатся в полутьме лаборатории. Не хотелось признавать это дважды за один день, но Фауст был неплохим учителем и вне словесных перепалок. Если и приходилось поправлять капитана, то без насмешек, методично и четко. И как хорошо было бы, молчи этот человек и дальше.       — Возможно, рыцарь, есть мир, где мы не враги. Мир, где я помогаю тебе в твоих поисках. Но этот мир далёк от нашего, — шаг и ещё один, руки ведущего едва заметно снова дрожат. Но Освальд не сбивается, уверенно кружа по комнате, как ни в чём не бывало.       — Я видел песни о былой любви. Жертвы людей. Портреты предательств, — будто подпитываемый чужим замешательством, алхимик говорит громче, почти напевает, прикрывая глаза, чувствуя под тугой броней как напрягается рыцарь. Никакого альтруизма никогда не было в формуле, названной Освальдом Фаустом, — последнее пристанище твоих товарищей было перед моим взором. Они движутся немного быстрее. Освальд, кажется, увлечён больше рассказом, чем самим танцем, оттого зрелище его, изящно держащего под руки своего недруга, завораживает этого самого недруга. Ярость от чужих слов медленно царапает кожу в такт чужим ногтям, но оторваться как ни крути — не получается. У чудовищ из бездны никогда не было шарма, но, возможно, сегодня Сумеречный меч столкнулся с кое-чем новым.       — Я видел тебя на пороге смерти. Как ты испустил последний вздох, как человек, — они встречаются глазами ненадолго. Фауст выглядит странно серьёзным, без привычной вуали своего отточенного ехидства. — Я видел, как некто возвращается в Каэнрию. Но то был уже не ты. На последних словах Освальд касается рыцарской шеи, не душит, даже самое прикосновение кажется невесомым. Нереальным, как все слова до этого. И прежде чем наглого алхимика отдёрнут, он сам убирает руку. Отпускает, отходит вновь к столу и только сейчас Дайнслейф узнает себя стоящим прямо на пороге. В замешательстве и желании переломать своему учителю танцев пальцы или хотя бы заставить его забрать всю сказанную чушь обратно. Но рыцарь молчит, когда уходит быстрым гневным шагом, не забыв приставленный к двери меч.       — Сказал же, не понравится, — устало осел на своё рабочее место единственный носитель хроно видения в Каэнрии.