recognition. / признание.

У меня больше нет сил. Ни на шаг, ни на вздох, ни на попытку убедить себя, что всё это не зря. Сегодня — снова. Как и вчера. Как и всегда. В ответ на преданность — ведро холодных, острых, как бритва, слов. Презрение в его взгляде прожигает насквозь, будто я и правда ничтожество. Вера в то, что не заслужено не просто находится рядом, а и жить вовсе, зарождалась постепенно, но бесповоротно. Сколько раз уже пыталась понять, за что? Почему снова? Почему именно от него? Это чувство… Его называют любовью. Но то, что я испытываю, куда глубже, мрачнее и опаснее. Нет, не потому, что считаю, будто умею это делать и делаю куда больше, чем кто-либо другой. Это не просто влюблённость — это болезненная, почти извращённая преданность. До самоуничтожения. До забвения. Не просто рядом с ним — растворилась в его тени, подчинилась его воле. Сама вычеркнула себя из уравнения, чтобы он мог идти вперёд, не оборачиваясь. Использовать как вздумается, можно даже не спрашивать и не предупреждать, — просто использовать. Смотрю на него — и вижу не человека. Рюноске стал для меня идеей. Символом силы. Целью. Смыслом. Жила ради него так долго, что забыла, как звучит мой собственный голос, собственные мечты. И есть ли они вообще, остались ли или появятся позже? Кто я, если не его оружие? Его призрак? Его тень? Восхищаюсь им с такой чистой, почти детской искренностью. Для меня он — величайший из бойцов, как бы кто не считал. Единственный, кто достоин идти вперёд, оставляя всех прочих позади. И я готова на всё, чтобы не быть бременем. Проглотить боль. Притвориться, что всё в порядке. Подавить каждое чувство, которое может его отвлечь. Быть подле, не рядом. А ведь никогда не и просил меня любить. Заботиться и бегать сзади. Но не могу иначе. И, наверное, это самое страшное. Сама виновата. Понимаю только слишком поздно. Но я же и не просила… Не просила говорить со мной мягче. Не касаться с нежностью. Не смотреть по-другому. Не благодарить. Мне не нужно этого. Не нужно лгать себе, что ты когда-нибудь обернёшься. Не вру себе, что протянешь руку. Не вру, что та сотня поцелуев, которую я намечтала перед сном, осыпется на меня градом в один прекрасный день. Не жду — как в фильмах — момента прозрения, когда ты вдруг осознаешь, что это была любовь. Что всё, что я делала, — не ради нас, а только ради тебя. Это просто невозможно, это не о том мире, в котором мы живём. Это не с тем Акутагавой, которого я знаю. А знаю я слишком хорошо, кто ты. Ты не видишь людей — ты проходишь сквозь них. Взгляд всегда устремлён вперёд — туда, где враг. Где битва. Где цель. Но не туда, где я. Я просто была рядом. Чтобы подать тебе оружие, когда пальцы скользят по крови. Чтобы протянуть кофе или платок, не спрашивая, что случилось. Чтобы встать перед тобой, если смерть окажется слишком близко. Чтобы хоть кто-то помнил, сколько боли ты носишь в себе — даже если сам ты просить об этом не умеешь. Мне не нужны были цветы, твоё время, твои силы. И признания мне тоже были не нужны. Что в них, если твоё сердце давно растеряно на серых улицах, между безымянных схваток, среди чужой боли и своей ярости? Я просила только одного — не отталкивай. Не говори, что я не нужна. Что мне не место возле… Что я ничтожна, чтобы… Не прогонять, когда готова отдать жизнь, лишь бы остаться рядом. Это не любовь, во всяком случае — не та, которую принято рисовать в книгах и мечтах. Это — служение. Это — вера в человека, который никогда не просил, чтобы в него верили. По крайней мере, не у тех, кто мог бы это дать. И всё равно… Я оставалась. До самого конца. Потому что если ты исчез бы — я бы не знала, ради чего дышать. Старалась быть холодной. Сдержанной. Послушной. Такой, какой должна быть. Но когда речь заходила о тебе — всё рушится. Теряю контроль. Дрожу всем телом. Теряю счёт ударам сердца. Потому что готова была на всё. Нарушить приказы. Перейти грань. Стереть себя, если это хоть немного его защитит или поможет. Пустить пулю в висок, если это вызовет улыбку на твоём лице. Господин Акутагава, Пишу, как всегда, под вечер. Пальцы дрожат от холода или усталости — уже не разбираю. Исправляю ошибки, перечитываю заново. Кажется, ровно каждое слово даётся через силу. Со мной всё в порядке. Да имеет ли это значение? Конечно же нет. Со мной ведь всегда всё в порядке. Когда ранена, когда болею, разве хоть раз показала, что чувствую? Нет. Вот и вывод — Хигучи Ичиё — не может быть не в порядке. Задания выполнены. Отчёты приложены. Все пункты соблюдены. Всё — как всегда. Не буду говорить, что тяжело. Не в этот раз. Не сейчас. Речь ведь не о ранах. К ним привыкаешь. Превращаешь боль в рутину. Ты понимаешь, как это? Писать в пустоту? Сложнее другое — знать, что ответа не будет. Что никто не поднимет глаз, не кивнёт, не скажет: «Я видел». Никто бы не акцентировал на этом внимание. Никогда. Я знаю, где нахожусь, знаю, какая у меня работа и знаю, знаю, что нет времени распускать слюни. Но почему так по белому завидно, когда Тачихара раз за разом ловит Гин под руку? Когда обращает внимание на любую царапину и несёт бинты? Они ведь тоже сильные, тоже члены мафии, как у них получается сохранить тепло? Подставлять плечо и спрашивать, как прошёл день? Почему даже члены Исполкома могут здесь и сейчас орать во всю глотку, гневно отдавать приказы, а в конце тот же Чуя-сан спросит, не нужен ли отдых? Не слишком глубокие ли раны? Акутагава-сенпай, я буду просить о переводе, надеюсь, вы меня поймёте. Смешно. Если бы не было так до ужаса печально. Искала знак. Хоть малейший. Взгляд, задержавшийся дольше, чем нужно. Полунамёк. Тень чего-то, что могло бы значить хоть малость из разряда заботы или банального понимания. Может когда похвалил? Да нет. Поблагодарил? Тоже мимо. Знаю, это были бы мелочи. Но я цеплялась за них, старалась найти за что зацепиться. Может, ошибалась. Скорее всего — да. Уже и нет желания разбираться. Но в этом и была суть. В этих огрызках тепла, которых, возможно, и не было вовсе. В этом и была причина — почему я оставалась, почему продолжала. Даже если ты никогда не оборачивался. Даже если не собирался. Без слов. Без просьб. Без права надеяться. В общем, отчёт — прилагается. Всё, как всегда. Не спрашивай, почему я это пишу. Я не смогу объяснить. Но вы ведь и так знаете.

Хигучи.

Лист сорван с планшета, нужно смять его быстрее, чем слёзы успеют подняться к глазам. Свернуть, словно этим можно спрятать всё, что нельзя было произнести вслух. Думала, сила — это быть рядом. Молчать, когда хочется кричать. Стоять под огнём, зная, что он — впереди. И этого достаточно. Что если стану незаменимой, нужной, верной до конца — быть может, заметит. Увидит. Остановится. Задержит взгляд подольше, чем обычно. Взгляд не полный желчи, а хоть с тенью одобрения. Не справляюсь. Засыпаю с тяжестью, ровно весь мир давит мне на грудь. Забыла, как говорить просто. Забыла, как смеются без надрыва. Забыла, что значит быть женщиной — а не солдатом, у которого одно лишь имя вбитое между рёбер вместо сердца. И самое страшное… я поняла, что гублю не только себя. Он же тоже видит. Может, где-то краем глаза. Может, ночью, когда думает, что никто не смотрит. И, возможно, ему даже больно. Хотя нет, скорее тошно, неприятно, надоела навязчивость и вечные расспросы, на которые отвечать не хочется. Не умеет иначе. Не скажет «Остановись», вместо «Пошла прочь». Не удержит. Не отпустит. Мы оба — в ловушке. Только я — с ключом в руке, ведь я и есть та дверь. Дверь, что не выпускает за пределы и не даёт двигаться дальше. И слишком долго делала вид, что открыть её не могу. Я не отступаю. Просто выхожу из круга. Из бесконечного, замкнутого маршрута, в котором шаг за шагом теряешь себя — ради того, кто даже не смотрит в твою сторону. Потому что любовь настоящая ломать не должна. Не должна превращать человека в оружие, в молчаливую тень, в инструмент для чужих целей. А если всё это — не любовь?.. Если я лишь придумала себе чувства, чтобы хоть как-то оправдать боль — тем более пора остановиться. Кабинет встретил холодом, как и его хозяин. Мне показалось, он ждал. Не с интересом, не с тревогой. Просто… предполагал, что это когда-нибудь случится. Я — не ждала. Не верила, что найду в себе силы сказать это вслух. И всё же — сказала. Меня убьют? Не хочется в это верить. Да и не за что. Не бегу. Не прячусь. Не собираюсь предавать — ни его, ни организацию, ни себя. Я просто хочу жить. Здесь ведь много таких. Тех, кто однажды понимает, что нельзя прирастать к одной точке. Что движение — это не предательство. Это шаг к себе. Не рвусь к власти. Мне не нужны высокие посты, не мечтаю войти в состав исполнителей. Не охочусь за чьим-то местом. Я просто — хочу своё. Пусть небольшое, пусть неприметное, но своё. Без чужой тени. Без чужой воли, диктующей, кто ты и зачем живёшь. — Мне кажется, я смогу принести больше пользы на другой позиции. Пауза обязательна. Держу взгляд в точке чуть ниже уровня глаз — привычка, выработанная годами. Ни жалости, ни вызова. Только чёткое, почти отрепетированное спокойствие. — У Акутагавы уже достаточно людей. Он… отлично справляется. Молчание, но в нём — не вопрос, а непроговариваемое согласие. — А я могла бы сосредоточиться на обучении новичков. Сейчас это особенно актуально — мы теряем слишком много тех, кто даже не успевает стать бойцом. Мори слегка наклоняет голову, разглядывая будто под новым углом. Паника есть, но она извечный спутник с таким собеседником. — Обучение, — повторяет он, подходит к столу. Его пальцы касаются книги на подставке — точно, беззвучно, с тем безразличием, с каким хирург рассматривает скальпель перед операцией. Босс поворачивает книгу в руке, лениво. О чём он думает? Не знаю, мысли читать не умею, а было бы крайне полезно. — Странное желание. Не многие хотят уйти из-под командования Акутагавы… особенно по собственной воле. Косой взгляд, почти насмешка. Не странно вовсе. Сам ведь намекал. Или намекал на мою скорую кончину? Как знать. — Точнее сказать — не всем удаётся уйти и выжить. Но тебе ли мне это объяснять. Да, точно. Нужно выпрямится и протянуть хотя бы в голосе ту самую стальную нить, которую не смогут оборвать даже его угрозы. — Моё предложение — не бегство. Это рациональный шаг, господин Мори. Слово «рациональный» эхом подхватывает другой голос. Элис. Болтает ногами в кресле. — Это как… крыса, которая решает уплыть с корабля. Только не потому, что он тонет. А потому что ей стало скучно в трюме. Да? Как можно не дрогнуть в этот момент? Как можно остаться твёрдой и решительной? — Я не бегу. И корабль не тонет. Мори улыбается. На этот раз — теплее. Или просто более искренне. Разгадать эмоции босса невозможно, только ему подвластна такая скрытая способность. Читать человека как собственную законченную рукопись, в которой каждое последующее действие известно. И я надеюсь вы читаете, видите и верите. — Конечно, не тонет. Две ночи — на грани сна. Две ночи, в которых ожидание решения растягивалось как тонкая паутина: чуть дёрнешь — порвётся. Звонок от Хироцу. Разрешено. Подтверждено. Выход согласован. Возможно, будут проверки. Возможно, присмотрят. Возможно, снова испытают. Не важно. Всё это — не страшно. Это — воздух. Словно в душной комнате наконец открыли окно. Представляла, как стою у двери. Простая сумка на плече — больше похожа на рюкзак со снаряжением, чем на багаж. Никаких лишних вещей. Никаких писем. Хотя одно уже давно лежит в кармане, свернутое, перечеркнутое и снова переписанное. Но нет — не это. Только поговорить. Только сказать в лицо. Не убежать от взгляда. Не дрогнуть. Не переписать всё в последний момент. Только слова, которые мысленно проговаривала тысячи раз. Простые. Честные. Последние. «Я ухожу. Прошу перевода. Это не по приказу. Это моё решение.» Даже перед зеркалом слово «ухожу» застревало на вдохе, будто плотно обмотано верёвкой. Но я всё же выдохнула бы его — медленно, точно пулю. Руки сжаты, но незаметно. Голос ровный. Без колебаний. Как училась годами — говорить чётко, коротко, по делу. Жаль пока что только собственному отражению. Представляю, как поднимает взгляд. Акутагава. Глаза холодные, как всегда. Или… не важно. На самом деле — что-то изменилось бы? Совсем чуть-чуть. Зрачки бы расширились? Посмотрел бы в глаза? Не на отчёте. Не на стене за спиной. На меня. Но — всё сводилось к одному. Ни вспышки в голосе не будет. Ни надлома. Ни слова. Никакого: «Ты мне нужна.» «Останься.» «Спасибо.» Ничего. Буду реалисткой. Рюноске лишь просто кивнул бы. Или… даже без этого. Повернётся обратно, к документам. К знакомым строчкам, в которых нет её имени. Как будто сказала нечто обыденное. Будто это не прощание. Будто я не сгорала каждый день, пряча это за осанкой и присягой. Будто уход — не тишина, которую потом будет не с кем разделить. И именно в этом — весь он. Он не скажет. Даже если больно. Даже если что-то внутри него рухнет с глухим, неслышимым звуком. Он — не тот, кто удерживает. Он — тот, кто стоит в одиночестве, даже когда вокруг люди. Он — тот, кого любила. До конца. До последнего. До молчания. Да, возможно, тут нечего и морочить себе голову. Всё равно в одной организации, никто не ушёл за её пределы, просто меньше контактов и ещё меньше общих проблем. Коридор тянется слишком долго. Шаги — глухие, будто по чужому полу. Каждый метр — как шаг по краю. Каждый метр — ближе к двери, за которой осталось всё: долг, вера, боль. Всё, что было смыслом. Всё, что решила отпустить. Остановилась. Рука зависает над дверной ручкой. В горле — сухо. На сердце — тяжесть. Как будто бронежилет натянули изнутри, прямо на кости, рёбра, всю грудную клетку тканью обтянули. Сказать в лицо. Просто сказать. Не должна дрожать. Он бы не дрожал. Рюноске бы уже вошёл. Кто бы там за дверью не был — вошёл бы без тени страха. Не решаюсь даже постучаться. Стою. Минуту. Другую. Слышу, как в груди что-то срывается с дыханием. Как ладонь подрагивает — предательски, правда никчёмно. Почему-то даже злости на это нет, просто принятие факта. Что если войду — всё станет слишком реальным. Окончательным. Выдыхаю. Касаюсь двери ладонью. И в этот момент — дверь сама открывается. — …! Пусто. Комната пуста. Стол вычищен до скрипа. Папки аккуратно сложены. Ни одной бумаги в разброс. Даже его любимая чёрная чашка — стоит нетронутой на полке. Только стул чуть отодвинут, словно только что встал… и ушёл. И тогда, в полной тишине, в голове — почти голосом. Его голосом. Только беззвучным. Как воспоминание. Как предчувствие. Как… насмешка: «Хигучи… по-твоему, мы в сраном сопливом фильме?» …а разве я просила? Как в фильмах? Руки опускаются. Медленно. Пальцы сжимаются в кулак, будто пытаясь удержать хоть что-то — тепло, голос, тень. Он знал. Знал, что приду. Уже кто-то сообщил. Ушёл раньше. Признаю, подозревала, что так будет. Что буду глядеть в прохладную пустую кабинета. Моего здесь ничего нет. Что принадлежит тебе — лекарства, записи, старые отчёты — передам курьером. Жаль, что объятия свои и чувства передать им не смогу. Тяжело. Не плакать. Не говорить вслух ничего. Не слышать ответов и реакций. Он сам решил, что обойдусь без этого. Что я этого не заслужила. Может, это могла быть и вовсе последняя, так и не состоявшаяся встреча. Учитывая то, как неоднозначно босс это выслушал и принят. Осталось только прошептать. В мрак, в одинокую пелену отчаянья, — туда, где останется это навсегда: — Спасибо тебе за всё, Акутагава-сенпай.