Clutch

retire (final) - alvedon 2017 - hoitelija, .miesmsxAI

Цвия

Город жил. Мелькал свет светофоров, шумели улицы, машины сигналили в спешке. Кто-то смеялся по телефону, кто-то ругался, кто-то просто шёл — с кофе в руке, с усталыми глазами, с жизнью, которая продолжалась. А она стояла. Прямо посреди всего этого движения, среди запахов улицы, среди шагов и голосов. Невидимая. Окаменевшая. Капюшон скрывал лицо, но не мог спрятать ту тишину внутри, что разрасталась, как мёртвое море. После смерти брата время для неё сломалось. Дьяра больше нет. А значит, и её нет тоже. Она не чувствовала рук, ног — только сердце, которое билось не в груди, а где-то в прошлом. И страх, что она не сможет его больше догнать. Теперь она — он. Дьяр. Призрак. Выжившая. Лжец. Её пальцы судорожно сжимали ткань рюкзака — ту самую, к которой он дотрагивался в последний раз. Он тогда был… пустой. Как будто жил впрок. Как будто знал, что скоро не станет. — «Она снова у подъезда», — сказал он, глядя в окно. — «Стоит. Как тень.» — «Полиция?» Он хмыкнул. — «Ты же знаешь. Хакона Карсон — неприкасаемая.» Цвия тогда не знала, как реагировать. Бояться? Бежать? Кричать? Но он был спокоен. Усталый. Вырванный. — «Сказала, что если я не вернусь, она выстрелит себе в голову. Представляешь? Прямо у нас под окнами.» Хакона Карсон. Сладкоголосая отрава. Сталкер, который превращает внимание в удушье. Абьюзер в платье с ленточками. Она убила его. Не сразу. Сначала ломала его месяцами — сообщениями, ревностью. Слёзы и угрозы — «если ты уйдёшь, я умру». А потом — пулей. Выстрел был. Только не один. Сначала — в него. А потом — в себя. На лестничной площадке остались две лужи крови. Одна — его. Другая — её. Соседи говорили: «любовная трагедия». Газеты писали: «дочь Карсона не вынесла измены». Карсон молчал. А потом — заговорил. «Заплати за то, что твой братец сделал с моей дочерью.» Цвия тогда поняла — справедливости не будет. Хакона убила Дьяра. А теперь она — героиня. А он — пятно. И Цвия — мишень. Она стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. То, что Цвия считала домом, — погибло. Не просто стены, не просто адрес — а всё, что согревало. Всё, что держало. Дьяр был её опорой. Единственным, кто знал её до боли, до слёз, до шрама на левой руке. Он был ей братом, другом, голосом совести и внутренним светом. Он знал, когда она врёт, и умел молчать, когда нужно было просто обнять. Теперь его нет. И если раньше мир казался выцветшим — то сейчас он стал чёрно-белым сгоревшим снимком. Осталась только пустота. И долг. И бег. Хакона Карсон — паршивая дрянь. Сука. Что теперь? Холод пробирался под кожу, словно специально хотел добраться до самого нутра. Цвия шла по чужому городу, не зная, куда идёт. Улицы казались одинаковыми, серыми, как день после смерти. Она свернула за очередной поворот, не надеясь ни на что — просто двигалась вперёд, потому что стоять было страшнее. Она сбежала. Оборвала связь с родными, оставила им только молчание. Не потому что хотела исчезнуть — потому что Карсон мог их сломать, если бы осталась. Он не забыл смерти своей дочери. Он чувствовал, вынюхивал. И Цвия не могла допустить, чтобы он добрался до семьи. Хоть бы она сдохла по дороге — но никого из них не отдала бы. Она должна всё решить сама. Ветер резал по выбритым вискам, скрытым под глубоко надвинутой тёмной кепкой. Под ней прятались светлые волосы — короткие пряди выбивались из-под капюшона. На ней был оверсайз-худи брата — потёртый, чёрный, с чужим запахом, но своим теплом. Широкие бежевые штаны спадали с талии, поэтому она крепче затянула шнурок. Обувь — старая, почти без подошвы. Пальцы дрожали — длинные, тонкие, с огрубевшими подушечками от работы, но всё равно — красивые. Она сунула руки в карман худи, пытаясь согреться, но внутри было всё то же, что и снаружи — холод и пустота. Что я вообще умею?.. — она устало вздохнула, глядя в темное небо. Только мотоциклы. Только железо, которое хоть немного поддаётся. В памяти всплыл Дьяр — тогда, почти по-детски счастливый, он притащил ей их первый байк. Старенький, с облезлой фарой, с вмятиной на баке. Но для них обоих это была свобода. Он показал, как откручивать, не бояться масла на пальцах, как слушать рёв мотора — как музыку. Они с Цвией возились до темноты, спорили, кто лучше справится — и смеялись. Это были моменты, где не существовало долгов, Карсона, страха. Только они — и этот тёплый, пульсирующий мир из проводов и искр. А маленький Агне бегал рядом, босиком по пыльной траве, и, задрав голову, просил: — «Прокати меня, ну прооокааати…» Дьяр смеялся, усаживал его впереди и катил по двору, держась за руль одной рукой. И Агне визжал от счастья, а Цвия ловила себя на мысли, что хочет, чтобы время замерло навсегда. Если бы ты знал, как мне сейчас не хватает твоего “ну, давай, справишься”… Она брела по мосту, зажав руки в карманах, втянув плечи, шепча себе что-то под нос, чтобы не замёрзнуть. Ветер бил в лицо, норовил сорвать кепку и трепал подол кофты. Ноги гудели от усталости, а внутри всё было по-прежнему — будто ты бежишь, а за спиной всё ещё догоняют. Цвия остановилась посередине. Смотрела вниз, на реку — чёрную дыру, что могла бы проглотить всё: страх, вину, Карсона, долг, память. Обняла себя, будто могла склеить себя обратно. Что мне делать? Куда мне идти? — в голове не стихало. И вдруг — взгляд зацепился. Объявление. Мятый, перекошенный листок, приклеенный на ржавый столб, будто кто-то пытался сорвать, но передумал: “РЖАВЫЙ АСГАРД — ремонт байков и мотиков. Требуется подмастерье. Пиши — не звони.” Она моргнула. Подошла ближе. Сердце сжалось. Это знак?.. Или я уже начинаю видеть то, чего нет?.. Но думать не хотелось. Она просто развернулась и пошла по адресу внизу. Быстро. Решительно. Как будто знала: там не спасение, но хотя бы отсрочка. А иногда — и это всё, что нужно. Гараж оказался на окраине. Облупленные стены, ржавый косяк, выцветшие буквы на табличке. Пахло старым маслом уже за пару метров. Всё выглядело так, будто здание готово развалиться. Идеальное место. Никто не задаст лишних вопросов. Она подошла к двери. Закрыто. “Открываемся в 08:00” — гласила бумажка, прибитая ржавым гвоздём прямо к косяку. — да, бля… — выдохнула Цвия и устало уткнулась лбом в ворот худи. Ночь стояла пронизывающая — не просто холодная, а злая. Ветер шастал по улицам, хлестал по лицу, лез под одежду, вырывая вздрагивания. Возле гаража пахло маслом и металлом — как от жизни, в которую ещё не веришь, но хочешь вцепиться. Цвия забилась в тёмный угол под козырьком. Там, где не так дуло. Достала старые наушники — те, что когда-то подарил Дьяр. Один трещал, второй еле жил, но звук шёл. Подключила к телефону — треснутый экран мигнул, и жёлтая иконка плеера замерцала. Песня. Его любимая. Цвия сунула наушники в уши, закрыла глаза, сжав разбитый телефон в ладони — так, будто это был её последний якорь к прошлому. В этом городе её никто не знал. В этой одежде, в этом теле — никто не узнает. Здесь она просто парень. Никчёмный. Уставший. И всё ещё живой. Села на корточки, обняла колени и опустила голову. Она задремала неосознанно. Где-то между тактами, между чужими голосами и пустыми улицами. Ветер стих. Или просто перестал быть важным. Было тихо. Было больно. Было… тепло. Внутри плеера.

***

Утро пришло неслышно. Первые птичьи трели кололи тишину. Воздух стал легче. Сквозь сон — шаги. Тяжёлые. Неторопливые. Кто-то остановился рядом. Молчание. А потом — голос. Глухой. Низкий. С интересом. — Меня ждёшь?