panic!

желания разрушать стереотипы, пренебрегать правилами, статусом и всей устоявшейся иерархией, ломать прошлое, настоящее и будущее приходят к киппсу на границе с неприлично поздним для подросткового бунтарства возрастом. ему двадцать один через шесть месяцев, он не представляет из себя ничего стоящего и существенного, теряет талант, ругается с начальством, носит тонкую чёрну ленту на запястье (дань всем умершим под его руководством), а потом увольняется. ему хочется сообщить всем о том, что они у него отняли, чего лишили, запихнув его в агентство в возрасте девяти лет. ему не нравится серая форма, камни на рапире, сияющие на солнце, отчёты, бумаги, тренировки. ему хочется разбитых коленок, велосипеда, чтения с фонариком под одеялом, экзаменов, школьного выпускного в восемнадцать, бабочек первой влюблённости, первого поцелуя, красных щёк и… ему просто хочется жить. ощутить беззаботность, прелесть футбола на старом дворе, забыть как дышит смерть, уткнувшись ему в затылок, забыть как ощущается шприц с адреналином в руках, забыть, как хоронить детей, когда ты сам ещё ребёнок, когда тебе тринадцать и хоронят твоего первого в жизни друга. он держался за этого ребёнка в своих руках, будто это самое ценное в его жизни, будто это лично его вина и ответственность. барнс оттаскивает его за плечи, смотрит на него с глубоким сожалением, поджав губы за густыми усами. встряхивает, странно по-отечески приобнимает и уходит. киппс остаётся один. барнс единственный взрослый, с которым он готов считаться. потому что для него дети, памятный зал, траурные ленты — его личная необходимость и забота, не статистика в документах на рабочем столе, не рабочие издержки. для барнса все дети — его дети. под противным фасадом его грубости и жёсткой руки, он любит их. даже самого проблемного локвуда любит. особенно сироту локвуда. даже киппса и его отряд с самой высокой смертностью мать звонит ему тем же вечером, квилл слушает её возмущения, восклицания, упрёки и вопросы ровно пять минут своей жизни — настенные часы перед его носом тикают ещё более раздражающе — а потом кладёт трубку и, наконец, выдыхает. стать разочарованием было необходимо, почти полезно. ощущалось лучше всех медалей и наград. ему до сих пор двадцать один через шесть месяцев, тонкая лента на запястье, он до сих пор помнит все имена и даты, но теперь учится дышать. будто от одного проигнорированного звонка, он смог потерять тысячи тонн мёртвого груза сожалений. квилл киппс вообще редко оправдывал ожидания. их было до боли много: странных, завышенных, душащих, противных, как холодные призрачные руки. только от них не помогали уколы адреналина. ожидания, которые воздвигли на его плечи с восьми лет были сразу с летальным исходом. как бомба замедленного действия. она вскипела в двадцать с половиной, сожгла прошлое, опалила ресницы, прогремела взрывами ротвелловских бомб в исследовательском центре, засияла призраками, видимыми через стёкла ворованных очков. — рад? — чему? — быть самим собой, — джордж с огромной бомбой наперевес, перемазанным лицом, глядел на него сумасшедшими глазами из-под перепачканных линз и почти улыбался. квилл действительно рад. в зелёных больших, странных очках он походил на муху, рыжие волосы, короткими завитками, щекотали шею. и киппс решил, что это подходит под его жизненный кризис, добавляет шарма, глупости, смелости и ощущается лучше и прочнее, чем вся серая и блестящая форма фиттис со всех их снаряжением. дурацкие очки, отросшие волосы и компания пугающе безрассудных подростков. он никогда бы не сказал этого вслух, но он знал, что локвуд, у которого вся жизнь — бесконечное бунтарство и вызов, прочитал это в его растянутом свитере, потёртых джинсах и рапире с раскрошенными камнями-стекляшками, когда брал его с собой на дело. он прочитал это в его синих, поджатых от страха губах, в следах от ногтей на ладонях, в красном цвете стыда на его щеках, когда пенелопа-марисса ушла. локвуд знал его. — можешь работать с нами, если хочешь. мы компания не уважаемая. киппс не хотел. это было унизительно даже для всего его кризиса и бурлящего под кожей огня. это было так же унизительно, как получить звонок от отца вечером с коротким и холодным: «я разочарован». квилл не успел положить трубку раньше него. остался в коридоре квартиры с тикающими часами. не прошло и минуты. отец был короток и ясен. пожар от бомбы был потушен его ледяным голосом. ответственность и ожидания легли на плечи новым грузом. чёрная лента стянула запястье чувством вины. квилл тоже был разочарован. локвуд не мог предложить высокой зарплаты, опознавательной формы и строго рабочих отношений. локвуду было семнадцать. назвать его своим работодателем, боссом у киппса не поворачивался язык. он, вообще, работал с ними строго по нужде, из острой необходимости, из-за отсутствия ночлега, денег, репутации. и гордости. локвуд принял его с дежурной солнечной улыбкой — киппс держался на его пороге, как раненое животное. дикий зверь. он не понимает его логики. мозг локвуда — запутанный лабиринт, пробираться через него, как через тернии к звёздам. бессмысленно и сложно. локвуд его ненавидел. или киппс ненавидел его. или они оба глупые дети. но локвуду можно — ему только семнадцать, это киппсу — нельзя, ни по статусу, ни по совести, ни по здравому смыслу — ему уже двадцать один. у него нет таланта, стабильного заработка, его гордость, образ и репутация — пропущены через мясорубку. и всё, что у него до сих пор есть даже через полгода после ротвеллского центра: ворованные очки, страх, стыд, бесконечное унижение, отросшие рыжие волосы, траурная лента на запястье и группа подростков. камни на его рапире отваливались так же, как кусочки его самого. киппс надеялся, что это незаметно. блестящий камень отлетел под тумбочку в прихожей локвуда. часть киппса тоже здесь осталась, большая, чем он был готов признать. в старых масках, разрисованных тыквах, лампочках, в подставке для рапир, в чернилах синей ручки, впитавшейся в ткань «мыслящей» скатерти. у киппса не было на это прав. но детонатор для его новой бомбы локвуд держал в собственных ладонях, крутил между пальцами и, киппс уверен, смеялся. потом передал его джорджу, затем люси. они держали все его дурацкие подростковые порывы в своих руках. все его дурацкие подростковые порывы, на которые не хватило времени, которые не позволялись, которые квилл пропустил, придушил ожиданиями, смертями товарищей-друзей, через которые переступил, которые должны были быть пережиты, но теперь вырываются хаотичными всплесками. киппс на его пороге — раненое животное. и он не знает, как его такого можно принимать, ценить и уважать, не выкидывать по ненадобности. фиттис ясно давал понять: не ты, так сотни других, подходящих на твою замену. у фиттис был бесконечный человеческий ресурс. локвуд давал почувствовать себя почти незаменимым. люси заваривает ему чай, горячий с ромашкой, лимоном и одной ложкой сахара. локвуд намазывает тост маслом, джордж странно поглядывает на него сквозь блестящие линзы и улыбается. тоже странно. квилл чувствует дрожащий огонёк тепла и уюта, но всё равно кусается, язвит, пытается собрать остатки образа по кирпичикам, как осколки фальшивых блестяшек на рапире. отсчёт на минуты со второй бомбой начинается, когда киппс уверен, что умрёт. когда все попытки быть взрослым рушатся под взглядом люси полного боли и сожалений, когда она поджимает губы, и дыхание её дрожащее, напуганное. квиллу кажется — он заслужил гордиться собой, хотя бы самую малость. он помог им выбраться. он их спас. он смог спасти хотя бы их. умереть, защищая свой дом почти приятно. он хочет усмехнуться, сказать банальное и глупое «всё будет нормально. всё будет хорошо». но он так напуган. эгоистичная, проигнорированная часть его хочет быть утешенным хотя бы сейчас. хочет, чтобы люси сказала ему что-то наивное. киппс никогда бы не поверил в это, но смог бы притвориться, зацепиться за надежду и вдохнуть. он отворачивается, хмурит брови, прикрывает глаза рукой и выдыхает. ему нельзя развалиться на части, когда люси рассыпается перед ним. — возьми меня за руку, и пойдём. это тоже эгоистично. потому что ему так страшно. он берёт холодную ладошку люси в слепой надежде расслабиться, почувствовать себя дома, не быть одному. вторая бомба взрывается вместе с агентством фиттис. взрывается седыми прядями в рыжей копне волос, уродливым шрамом на боку и его собственной, больше не съёмной квартирой, — о, привет, киппс! гораздо меньшим удивлением и беспокойством локвуда из-за наличия у киппса запасного ключа от его чрезвычайно защищённого дома, в котором побывал каждый преступник лондона за последние два года. вторая бомба взрывается мирно, разливается тёплым чаем с молоком в его груди, пахнет свежими тостами. взрыв для него — вычёркивание всех родственников из телефонной книги и записи его новой семьи. странно думать, что тебя любят без официального образа, без отутюженных брюк, лакированных ботинок и выбритого затылка. странно думать, что тебя любят со смешными красными отпечатками очков вокруг глаз, с седыми отросшими прядями и в грязных джинсах. удивительно ново понимать, что ты что-то большее, чем ценный ресурс, выплата за успешное дело, золотая медаль над кроватью. удивительно чувствовать, что тебя в целом любят, вот такого: трусливого и слабого. киппс сидит на их (уже и его) стульях на кухне. помещение озарено золотым светом вечернего солнца. оно блестит на волосах люси, отражается во взгляде локвуда на неё, сияет в линзах очков каббинса и в улыбке холли. на скатерти глупые рисунки, карикатуры, оскорбления, список покупок и в самом углу корявым почерком киппса нацарапано «дом». он не знает заметили ли это, но для него эти каракули — самое громкое, что он может сказать. холли поправляет его волосы, убирает рыжую прядь ему за ухо и ставит кружку чая перед ним. квилл думает, что они с ней похожи. что она понимает его, его короткую надпись на скатерти, его загубленную репутацию и список смертей, волочащийся за ним кандалами, и даже глубокое чувство привязанности к этим подросткам. он улыбается ей в ответ. локвуд на фоне корчит противную рожицу, такую же, даже хуже той, которую скривил ему киппс, когда энтони взял люси за руку. квиллу уже двадцать два, и весь его мир сужается до их агентства-семьи осенним золотым вечером.