Не нужна

      Всё произошло слишком быстро. Куай Лянь не успел понять, что к чему, как, когда и зачем, а уже — а уже поздно.       Словно в ловушке. Только вот кто эту ловушку ему подстроил? Или же он сам угодил, слепо, неосторожно?       Выяснять детали тоже поздно, они уже ни на что не повлияют, но больше ничего и не остаётся. Истории о том, что люди умирают смиренно и долго — выдумка, Куай Лянь на себе проверил.       Разве что его история слегка нетипична. Разве что его ловушка — японское проклятье, передавшееся Куаю от жены.       Куай никому об этом не говорил, просто не смог себя заставить признаться, пока Харуми сама не принесла лепесток в ладони.       Молча и понимающе. В тот день он впервые плакал на груди жены, словно маленький мальчик в маминых объятиях. В тот день они определённо стали ближе — пусть она и не спрашивала, что случилось, она знала. И отчасти чувствовала себя виноватой.       — Прости, — она тянется обнять мужа, законного мужа, хотя крепче уз брака их сковывает одна и та же проблема: смертельная болезнь.       — Нет, милая, это ты меня прости, — слишком уж чувственные объятия для того, чтобы считаться романтичными. Прикосновения не особо помогут или исправят ситуацию, но поддержка им обоим необходима.       — Зато, может, умрём в один день, — Лянь пытается пошутить, но шутка получается заевшая, надломленная, скрежещущая в горле, и Харуми сдавленно смеётся. По ощущениям, в преддверии истерики, и Куай, немо коря себя за такие слова, обнимает жену крепче, целуя в щёку.

Вялая жена вяло чистит банан;

Хоть бы кто другой, только б не она.

Но нет надежды покинуть этот кошмар.

Он бы продал душу Дьяволу, но она ему

не нужна!

      Их совместные вечера стали чем-то по-особенному личным. Напарники по несчастью, и ближе друг друга у них никого нет. Это отвлекает. Вдыхает жизнь в отравленные надвигающейся смертью дни.       — Что говорят лекари? — Куай по привычке наливает свежезаваренный чай, протягивает пиалу жене.       — Что лучше ехать в город. Но пообещали собрать травы для облегчения симптомов, — её мягкая улыбка вселяет надежду обоим, пусть и бледную, ложную, неправдоподобную. Они вольны успокаивать себя и друг друга, как пожелают.       — Есть ещё один вариант. Мы можем спросить совета у Лю Кана.       — Нет.       Куай чуть не задыхается в категоричности ответа. То, как поднимает глаза Харуми, как замедленно хлопает ресницами, он наблюдает с виной и стыдом. Куай видит, как с каждой секундой меняется взгляд из непонимающего в знающий всё, всё с точностью до мельчайшей подробности.       — Понятно... — в тяжёлом выдохе слышится очередной надлом, и как бы она не хотела сделать вид, что это заботит не так сильно, он-то прекрасно знает, как выглядит деланое безразличие.       — Прости.. иди ко мне, — тянет мягко, к плечу, чтобы ладонью волосы пригладить. То, что он чувствует к Харуми, разительно отличается от недосягаемого, невозможного, неправильного, что отрицать бесполезно, ведь оно пустило корни глубоко внутри.       Избегать Лю Кана долго не получается. Он собирает чемпионов у Мадам Бо для обсуждения какой-то очередной проблемы всемирного масштаба, и Куай Лянь не хочет признавать, но он устал бесконечно спасать мир.       Как он может спасти мир, если сам медленно умирает? Он хочется отказаться от миссии, но натыкается на уверенный взгляд Томаша, боевую готовность друзей и вечно умиротворённое лицо Лю Кана.       Если он попросит сам, то Куай Лянь не сможет отказать ослепляющим глазам. И всё равно робкий отказ стоит того, чтобы поговорить с ним наедине. Даже если бесполезно. Даже если просто урвать пару минут его внимания себе.       Даже если кашель сожмёт горло.       — Что-то случилось? — с привычной нерасторопной внимательностью бог наклоняет голову, заставляя пряди волос спадать с плеча.       Першит. Куай Лянь ощущает, как маленькие лепестки жасмина щекочат горло, порываясь к гортани. Если он кашлянёт, лишь бы ни один лепесток не сорвался.       — Харуми ждёт ребёнка.       Он лжёт богу, какая наглость. Улыбается слабо в подтверждение слов, кивает. Ловит каждый вдох и выдох наставника, как его губы плавно растягиваются в улыбке, как он тянется обнять. От такого нежного жеста лёгкие ноют, и от боли сдерживаемого кашля в уголках глаз появляются слёзы.       Лю Кан их утирает, думая, что это — слёзы счастья. Куай Лянь чуть не смеётся, взрываясь белоснежными цветами, как же это абсурдно. Как же глупо.       — Ты не был на нашей свадьбе, так что она, можно сказать, обижена. Не отпустит.       А Харуми правда не отпустит, не после факта, кто заставляет её мужа буквально расцветать.       — Я понимаю её чувства.       Лю Кан, привычно ослепительный и недосягаемый, в своей идеальности сейчас напоминает самого Дьявола. Дьявола, отвергающего приношение в виде одного-единственного живого сердца, отчаянно бьющегося. Бесполезно бьющегося.

Рынок душ до отчаянья прост —

предложение всегда превышает спрос.

Ты свою тоже швырнёшь на стол

и прокричишь: "Какова цена?!"

И Дьявол спокойно ответит,

что твоя душа ему...

      Пусть он прикажет Куай Ляню умереть — Скорпион не в силах ослушаться. Лю Кан — его наставник, бог, защитник Земного царства. Друг, в конце концов.       Но он не всеведущ.       — Передай ей мои поздравления. Конечно, я не стану отбирать супруга и разрушать семью. Ты нужен в Земном царстве, Куай Лянь. Оставайся дома.       Но никакого облегчения нет подавно. Лучше бы Лю Кан сказал, что он нужен миссии, что нужен ему, да что угодно, Куай Лянь последовал бы за ним куда пожелает — в другие миры и временные линии. Лишь бы не оставаться там, где сердце бога занято, где нет ни единого шанса вручить собственное в объятые священным огнём ладони.       Пусть сжигает.       Прощание чуть скомканнее, чем должно быть в идеале, Лю Кан то ли спешит, то ли просто хочет уйти, и Куай Лянь не вправе его осуждать. Ему это, наоборот, на руку — цветы уже в глотке, и остаётся разве что сплюнуть их, как нечто ненужное и мешающе жить, дышать. Так и есть. Великолепные, нежные цветочки жасмина оказываются смешанными с землёй и сверху ещё придавливаются сапогом.       Именно так видит Куай Лянь свою любовь.       — Я ему сказал, что ты беременна.       Харуми краснеет от неожиданности, смотрит на него, словно глупость несусветную сказал.       — И ещё... я думал об этом. У нас мало времени, раз мы оба боль... — Хару обрывает фразу поцелуем, и Скорпион только усмехается.       Каково это — знать, что твоя жена умирает от любви к тебе, пока сам ты смертельно влюблён в своего наставника-бога? Куай Лянь знает это как никто иной.

Почему же внутри так пусто?

Ни намёка на чувства.

Может быть, слишком много прохавал он.

Может быть, докопался до самого дна,

Раз за душу трепался с Дьяволом, мол, она ему

не нужна.

      Он целует её — то ли из жалости к её чувствам, то ли из желания, чтобы хоть кто-то из них обрёл счастье, пусть и на считанные секунды. То ли из желания отвлечься, забыться, искусственно привязать себя к женщине через постель, в любом случае, он даже не думает сопротивляться, когда Харуми стягивает тяжёлую форму. Когда прижимается к нему грудью, когда требует ласки и так благодарно льнёт к его рукам.       Куай Лянь думает: интересно, Китана так же тянет возлюбленного к кровати или Лю Кан сам подхватывает её на руки и пламенно целует?       В низ живота падает ком из ревности, желания, жалости к себе, возбуждения и горечи. Харуми касается пальцами, словно зная, куда пропало сердце из груди.       — Я люблю тебя, Лянь.       Он не отвечает — ответа и не ждут, Куай прекрасно понимает, что о таких сильных чувствах умолчать невозможно, и по дрожащему голосу, по неуверенным, но несдерживаемым стонам, понимает, что ей наконец-то хорошо.       На время успокаивается и сам Куай Лянь, утопая в её жажде горячей ласки.

***

      А спустя несколько лет Лю Кан будет долго улыбаться маленькой Нацу на руках возмужавшего Томаша, которая с любопытством тянется к богу. Малышка восторженно смеётся, хлопая в маленькие ладошки, когда Лю Кан показывает небольшой огонёк на кончике пальца.       Она ещё не знает, что когда подрастёт, сможет так же.