Аксиома параллельных прямых

Аэропорт почти пуст — не в смысле людей, а в ощущении. Ян сидит у окна, наблюдая, как вдалеке, за стеклом, подруливают машины к очередному рейсу. Пальцы чуть дрожат, будто от холода, хотя в здании было тепло. Просто… он не привык быть один. На экране телефона мигнуло: "Удачного полёта. Запиши голосовое, как приземлишься." Внутри разливается тепло. За последние полгода Дмитрий стал чем-то вроде... нет, не костылей. Скорее, якоря. Сначала он помогал физически — завязывал бинты, приносил тёплую еду, вовремя напоминал про лекарства. Но со временем стало ясно: он здесь не потому, что Ян беспомощен. А потому что хочет тут быть. Хочет, чтобы Ян узнал его лучше. И он теперь знает. Знает, каково это больше не быть одному. Знает, что тот любит чёрный кофе с одной ложкой сахара. Что вырос в семье военного и никогда не мечтал о другой судьбе. Что был на грани брака — но что-то пошло не так. Что у него есть сестра — Анна, такая же упрямая, как он сам. Что когда в лаборатории, где она работала, произошёл взрыв, Дмитрий нарушил чёртову кучу приказов, примчавшись туда и вбежав в здание, не раздумывая. Вытаскивал её сквозь дым и огонь. Едва не погиб. Ян смутно помнит ту новость — что-то о катастрофе в исследовательском центре. Он тогда и представить не мог, что Дмитрий был там. Что когда-нибудь, с переломами и ранами за плечами, тот будет поддерживать другого — такого же сломанного, но живого. И что им окажется он сам. Ян смотрит на взлетающий самолёт. Странно, как судьба сталкивает людей. Они с Дмитрием — слишком разные. И если бы не всё это... не катастрофа, не случай, не боль... они бы ведь даже не заметили бы друг друга. Прошли бы мимо. Впрочем, всё это время и проходили. Параллельные прямые. Никогда не пересекаются. Два года подряд — он стоял на остановке в одно и то же время, с видом человека, которому весь мир должен пропуск в безмятежность, и смотрел сквозь улицу. Придумывая людям разные роли, на которые ему самому не хватало смелости. А Дмитрий — он просто шёл мимо. Каждый день. Не оборачивался. Не замечал. И мог бы никогда и не заметить. И только что-то настолько сильное, настолько ужасное, как гибель и разрушение, смогло заставить их не просто посмотреть, а увидеть. И он безгранично благодарен, что Дмитрий выбрал ту реальность, в которой он не отвернулся от него, а подошёл, не испугавшись увиденного. Он вздыхает. Лёгкое покалывание в пальцах. Наверное, от волнения. Или от холода — если верить температуре внутри него самого. Ян не знает, как всё сложится дальше. Германия — это шанс. Это восстановление, это свобода от боли, от ограничений. Но в глубине всё сжималось от страха: если он больше не будет нуждаться в помощи — останется ли Дмитрий?. Ведь он — спасатель. Спасатели не живут там, где уже всё нормально. Они идут туда, где снова пылает. Ян почти никогда не отвечает на его сообщения. Даже звонки принимает через раз. Всё ещё упрямится перед чужой заботой. Даже сейчас, сжимая телефон, не отвечает. Будто и не он, как верный пёс, ждал звонка в дверь. Но не отвечает, не потому что не хочет. А потому что боится ответить, а потом потерять. Он ругает себя за идиотизм и уже тянется, чтобы отправить хотя бы стикер или смайл. Но в этот момент объявляют его рейс. Он встаёт, поправляет рюкзак на плече, ещё раз смотрит на экран — и, ничего не набрав, просто убирает телефон в карман. Он не прощается. Просто идёт вперёд. *** Подъезд всё такой же: холодный, пахнущий сыростью и чем-то металлическим. Дмитрий поднимается медленно, уставший после смены, с гудящими ногами и головой, набитой протоколами и голосами. Три недели учений, теперь нужно заполнить миллион отчётов и личных дел. Пальцы ноют, а буквы все ещё пляшут перед глазами. Пятый этаж. Последние ступеньки. Инстинкты срабатывают раньше зрения, и он весь подбирается. Кто-то сидит на верхней ступеньке. Фигура. Силуэт в чёрном. Он поднимает голову — и замирает. Ян. Сидит, как будто и не уезжал. Как будто не было этих шести месяцев тишины. Редких сообщений и ещё более редких звонков. Улыбается — не широко, не на показ, а по-настоящему. Тепло. Чуть смущённо. Вертит в руках ту самую, его зажигалку. Будто не прошло ни дня. Будто он не был за тысячи километров. Будто никуда и не улетал. И ничего не говорит. Только смотрит. Он делает неуверенный шаг к нему. Один. Второй. А потом он взлетает по оставшимся ступеням, хватает Яна за ворот пальто и притягивает к себе так резко, что тот едва не теряет равновесие. Но Дмитрий уже обхватывает его руками, прижимает так сильно, что Ян крякает от неожиданности. Зарывается лицом в его шею, вдыхает его запах - лекарств, дорожного шампуня, дома. — Ты… — хрипло начинает Дмитрий, но слова застревают где-то между сердцем и горлом. Его пальцы впиваются в спину Яна, будто он боится, что тот растворится, если ослабит хватку хоть на секунду. Как будто эта встреча — сон, от которого боишься проснуться. И лицо у него не то чтобы испуганное. Просто… слишком живое. Для того, кто привык быть собранным, угрюмым, строгим — слишком открытое. Ян шепчет: — Я же писал, что скоро приеду. — Угу. Через две недели, — слова Дмитрия щекочут ему шею. — Ты не рад? Дмитрий отстраняется. Смотрит ему в глаза. Гладит заживший шрам на щеке. — Больше, чем сейчас я был бы рад, только если бы смог быть там с тобой. Он чувствует, как Ян расслабляется в его руках. Словно до этих слов действительно сомневался в том, что ему здесь рады. Жмётся к нему сильнее. Выдыхает едва слышно: — Я скучал. Дмитрий хмыкает, не ослабляя объятий: — Думаешь, я не скучал? Он наклоняется, и их губы встречаются. Ян не успевает ничего сказать, потому что поцелуй такой сладкий и нежный, как спасение. Как что-то долгожданное, наконец-то случившееся. Это не страсть, не буря — это уют. Это тепло и доверие, которое складывается из самых простых вещей. Он обвивает Дмитрия руками, целуя его с такой благодарностью, что сам едва успевает осознать, за что именно хочет его поблагодарить. Они отстраняются друг от друга только, когда поцелуй становится более голодным, а у кого-то из соседей истошно свистит чайник на кухне. Ян прижимает палец к губам Дмитрия. Шрамы на нём остались, но бинтов уже не было. И когда он ведёт подушечками по щеке мужчины, то с удовольствием отмечает, что чувствует, как колется щетина. Эти полгода были не зря. — Забыл сказать — я представился твоей бдительной соседке твоим двоюродным братом. Тот замирает, потом тихо смеётся, отстраняется и звенит ключами, открывая замок: — Мужеложство, а теперь ещё и инцест. Меня не просто уволят — кастрируют. Ян проскальзывает в открытую дверь между ним и косяком. Тянет за ворот шинели Дмитрия за собой. — Звучит ужасно, но мне нравится ход твоих мыслей. Это я про мужеложство, если что. Закрывшаяся дверь, глушит их смех, погружая подъезд в тишину.

***

Всё ещё приглашаю в свой тг-канал: https://t.me/patchworkhavenbesti0la Там довольно тихо, но можно кидаться тапочками и хрустеть стеклом 😊 Делюсь кусочками из будущих работ и просто небольшими зарисовками.