Mammamia

      И он растворяется в шуме, гаме, в безудержном веселье. Ему бы больше алкоголя, больше кокса, больше чужого тела. Всегда голодный и жадный, выходит из ситуации победителем, когда симпатичная девушка резко хватает за шиворот, тащит в темный угол, чтобы после прижать и прижаться. Горячая упругая грудь ощущается в ладони, как что-то правильное, естественное, а прикосновение к затвердевшему темно-розовому соску заставляет девушку кусаться во время поцелуя, чтобы после провести языком по чужим губам. Он чувствует, как по подбородку течет слюна, как по спине бегут мурашки от уверенной хватки на его вставшем члене. Да, через плотную ткань брюк, но маленькая женская ручка мнет уверенно, профессионально, да так хорошо, что в ушах начинает звенеть. Когда чужие губы медленными мокрыми поцелуями перетекают на шею приходится зашипеть и запрокинуть голову назад, потому что невыносимо приятно. Такое чувствительное место, эрогенная зона, достойная отдельной темы для разговоров, но вести диалоги не хочется, потому что тело превращается в расплавленный свинец, как только мокрый язык скользит по кадыку.       Короткие ногти царапают спину, оставляют за собой красные полосы, а еще — табун мурашек. Желание концентрируется в чувствительных точках, чтобы через мгновение взорваться фейерверком, заставить ощутить непреодолимое рвение схватить, сжать и мокро, глубоко войти. Член пульсирует по всей длине, кончики пальцев подрагивают, с губ срывается томный стон. Широкие мужские руки с силой сжимают чужие ягодицы, разводят в стороны, насколько позволяет плотная ткань штанов, а когда пальцы начинают судорожно пытаться расстегнуть пуговицу, девушка отходит на полшага назад. Разум простреливает искреннее непонимание происходящего. Стоит притянуть хрупкое тело ближе, как длинные мужские пальцы уверенно проскальзывают под тонкую резинку кружевных трусиков, сразу оказываясь в чем-то горячем и мокром.        Он знает женское тело наизусть. Знает, какие точки всегда будут чувствительны, куда надавить, на чем стоит, поддерживая темп, сконцентрировать внимание. В его руках девушки плавились, растворялись в удовольствии и просили больше, глубже, быстрее. Женское тело — задача со звездочкой, для решения которой кому-то и всей жизни не хватит, а ему было достаточно договориться в десятом классе с отличницей.       — Шастун, снова двойка. Исправляйся, я больше не буду выгораживать тебя.       Вера стояла уверенно. На прижатых к груди тетрадях были заботливо надеты обложки, тугие косички девочки свисали вдоль спины, и это выглядело настолько нелепо, что даже нравилось. Несмотря на ее усердные попытки быть серьезной, против природы не попрёшь, думает Антон, развалившись за последней партой. Маленькая, полненькая, с налитыми ярко-розовыми щеками, толстыми пальцами и охуевшим самомнением. Она прекрасна в своей невинности, возможно, недоступности, хотя, насколько известно Антону, никто и не пытался привлечь внимание Веры. Ей интереснее общаться с книгами, нежели с людьми, поэтому, стоя у парты Шастуна, отличница, вместо того чтобы смотреть в глаза, дырявит взглядом растрёпанную кудрявую чёлку Антона.        — Да почему выгораживаешь то сразу? Кстати, косички класс.       Тогда он и подумать не мог, какой эффект комплимент туго заплетенным косичкам произведет на Веру. Она, кажется, потерялась в причинно-следственных, впервые отпустила контроль над ситуацией, позволяя Антону Шастуну наглым образом ворваться в нежное девичье сердце. Первая влюбленность может ознаменоваться непрекращающимися мыслями, попытками не столько понравиться, сколько привлечь внимание, ведь вокруг достаточно более красивых, более женственных и...       Вере не хотелось признавать.       Более сексуальных. Рассматривать отражение в зеркале стало привычной рутиной с момента, как впервые мальчик сделал комплимент. Косички — удобно, а еще на этом настаивала мама, ведь была уверена в тесной связи между потрепанным видом и недостаточной концентрации на личностном росте. Кажется, мама оказалась права, ведь Антон сделал комплимент, заприметив ухоженность Веры, ее серьезные намерения на эту жизнь. Она считала себя отличной партией. Здоровый мужчина должен любить женщин в теле, заверяла младшую сестру Вера, ведь худые не смогут прокормить детей, да и подержаться будет не за что.        Разумеется, никогда никто не держал Веру за что-либо. Она не была уверена в том, как точно работают взрослые отношения, но читала много бульварной литературы, где любовь, трепетная, хрупкая и ласковая, будто весенний день, накрывает топленым молоком тех, чьи сердца открыты нежным чувствам. Вера смотрела на Антона так, как не смотрел никто. Она старалась закрыть глаза на излишнюю долговязость, искала плюсы в недостатках, а глазами — его взгляд. Каждый диалог, каждое «дай списать» отпечатывалось на юном сердце, лишь укрепляя веру в сильную женскую любовь.       Настоящую любовь.       И она давала списывать, разрешала пользоваться ее конспектами, над которыми корпела всю ночь, послушно молчала, когда компания Антона в очередной раз окидывала Веру неоднозначным взглядом. Антон тоже молчал. Ему нечего было сказать, ведь, выделяя формы одноклассницы, друзья делали своеобразный комплимент, с которым нельзя было поспорить.       Антон впитывал молодость, допивая до дна. Бежал без оглядки, планировал будущее, как что-то грандиозное, будто каждый день — праздник, а каждый человек — бездонный бокал, до краев наполненный игристым. Ему семнадцать лет, впереди больше, чем «жизнь», когда звезды кажутся чуть ярче, чем обычно, музыка звучит чуть громче, а сердце бьется в унисон с шумным городом. Ему нравится бесконечное веселье, суматоха, общение, для него школьные годы становятся пророческими, когда на пути к выпускным экзаменам встречает единомышленников, тех, кто и сигарету последнюю разделит, и на контрольных даст списать.       Конечно, списывать у его друзей было себе дороже. Они недалеко ушли по успеваемости от Шастуна, а вылететь в старших классах из школы по соседству с домом было бы тем еще огорчением для мамы. Расстраивать маму Антон не собирался ни при каких обстоятельствах, поэтому хватался всеми конечностями за любую возможность улучшить успеваемость. Поразительно, как ответы находились сами, стоило лишь плотно заняться вопросом. Под рукой оказалась та, которая без проблем помогала и не брала ничего взамен. Отказывала всем, но не Антону. Краснела только на весах в медпункте и перед Антоном. Отличница оказывалась рядом, когда она была нужна, а после исчезала, не желая мешаться под ногами. Это забавляло до момента, пока в середине весенних каникул Вера не схватила уже почти зашедшего в подъезд Антона за рукав.       — Шастун, есть дело.       Дело оказалось более чем серьезным. Чтобы вникнуть в происходящее, понять всё до мельчайших деталей, убедиться, что не ослышался и правильно понял, Антону понадобилось около получаса. Услышанное не укладывалось в голове, не могло сложиться в правильную цепочку, которая устроила бы Шастуна. Оставалось широко распахнутыми глазами смотреть на Веру, судорожно сжимая и разжимая в кулаки вспотевшие ладони.        — Сделать что? – Хриплый, почти осипший голос громом разносится по мальчишеской комнате.        — Займись со мной сексом.       То, с какой холодной уверенностью говорила Вера, доводило до мурашек по спине и холодного пота на шее. Антон шумно сглатывает густую слюну, Антон от неловкости происходящего чешет затылок, Антон соглашается.       Он не знал, как правильно, но руки трогали, сжимали и мазали по горячей коже быстрее, чем Шастун успевал обдумать. Его касания были ненамного увереннее, нежели движения Веры, которой совершенно необязательно было знать о том, что не только он первый у нее, но и...       Антон запомнил ту встречу на всю жизнь. Тогда было сложно определить понравившийся типаж, но к Вере он точно не испытывал отвращение. Скорее, тянущее внизу живота безразличие порождало толику сомнения в правильности выбора, но юное тело привлекало, заставляя толкаться в него медленно и глубоко, со вкусом, впитывая кожей каждое мгновение. Упругая грудь притягивала мужской взгляд, крупные бёдра хотелось сжимать, а ещё пометить, поэтому спустя пару десятков минут на них оказывается белая горячая сперма.        Они не общались. Встречались пару раз в месяц в квартире Антона, занимались сексом и расходились. Так продолжалось до середины одиннадцатого класса, пока Вера не углубилась в подготовку к выпускным экзаменам, полностью игнорируя существование Шастуна. Она надеялась, что тот начнет волноваться, пригласит на свидание, хотела встречаться, любить и быть любимой. Семнадцатилетней девочке не хватило ни смелости, ни терпения, поэтому больше она не предпринимала никаких шагов в сторону Антона.       — Ты очень изменилась.       Он шепчет на ухо, кусает мочку, мажет языком по раковине, заставляя прогибаться в пояснице, просить большего. В ней, как и раньше, горячо, мокро настолько, что по пальцам стекает и впитывается в тонкую ткань трусиков. Они встретились на вечеринке у общих знакомых спустя десяток лет, впились в губы друг друга с бешеной силой, страстью, которая не могла разыграться между двумя школьниками. Антон стал намного выше, поэтому сейчас, прижав Веру к стене, может полностью закрыть ее от чужих глаз, а скрывать есть что. Стоя на ватных ногах, ртом хватая воздух, тихо постанывая в чужие губы, девушка исполняла самую заветную мечту — получала взаимность от любви детства. Каждый тяжелый выдох сопровождался его уверенным движением внутри. Ее стон — его пальцы сгибаются, давя на нежные стенки. В моменте становится наплевать на окружение, когда возбуждение подскакивает до запредельного уровня, грозясь перелиться за края. Вера на грани: стенки влагалища активно пульсируют, плотнее обхватывая длинные пальцы. Как бы она хотела почувствовать внутри себя его горячий и, возможно, мокрый член, чтобы он вбивался в нее, растягивал, ударял по нежным, таким чувствительным местам. Вера встает на носочки, начиная аккуратно подмахивать бедрами навстречу активно трахающим ее пальцам, хватается ладонями за плечи Антона и не может найти себе место, не может надышаться. Она хочет каждой клеточкой тела впитать его аромат, чтобы запомнить, запечатлеть на подкорке головного мозга, как одно из самых важных воспоминаний. Детская влюбленность превращается во взрослую обсессию. Вера превращается в самую счастливую женщину.       — Шаст, ты закончил?       Мужской голос кажется громом среди ясного неба. Оргазм прошибает тело девушки так сильно, что приходится ладонью зажать рот, заскулить, заныть. По щекам стекают горячие слезы, ноги дрожат, а не упасть получается только благодаря сильным рукам Антона, которые крепко держат за талию. Два пальца сгибаются внутри, доводя до потери связи с реальностью. Вера кусает собственную кисть в попытке не закричать. Ее мир рушится на тысячу осколков, позже собираясь воедино, чтобы засверкать еще ярче, еще ослепительнее. В девичьем сердце рождаются теплые, доселе неизведанные чувства, знаменующие начало новой истории влюбленности, привязанности, желания.       Волна удовольствия сменяется на посторгазменную истому, а губы сами шепчут нежности. Вера тает, улыбается и собирается сказать что-то о привязанности и школьной любви, но внутри становится пусто. Девушка поднимает голову, а там — Антон, повернувшись боком, смотрит на какого-то мужчину. Смотрит так, как на Веру никогда не смотрел.       — Да, Арс, сейчас я подойду, родной. Слушай, — разворачивается, обращая внимание девушки на пальцы, измазанные ее выделениями. — Есть платочек?       Мужчина, пришедший отвлечь их от занятия любовью, как считает Вера, наглым образом полностью захватывает внимание и локоть Антона, чтобы оттащить его куда-то в сторону.       Неприятно.       Нет, Вера абсолютно уверена, что ощущает жгучую боль, которая сконцентрировалась в грудной клетке, стремясь распространиться по всему телу. Кажется, сердце не выдерживает напряжение, не может пережить предательство, еще чуть-чуть и лопнет, пачкая и без того грязный пол квартиры. Нет ничего хуже раздавленного самолюбия. Могла бы стерпеть отказ, оскорбление, но не игнорирование нежных чувств, которым позволили распуститься в одно мгновение.       Антон до последнего оставался ее первой любовью. Она видела в нем не просто одноклассника, а будущего мужчину, того, кому хотелось бы родить детей, привести в семью, познакомить со строгой мамой. В школьные времена Шастун был самым отзывчивым и единственный ничего не говорил о ее фигуре. Наоборот, он целовал, обнимал, трогал, завороженно наблюдая за каждым изменением на теле. Что будет, если поцелует? А укусит? Сожмет? Разделяя исследование взрослого мира на двоих, они стали чем-то большим, нежели любовниками. Любовь томилась на медленном огне до полной готовности, пока фейерверками не ослепила весь мир, даря первый оргазм с мужчиной.        Она могла бы простить. Ему следует лишь извиниться, объяснить, пообещать встречу, а потом, возможно, подарить цветы. Именно так Вера представляет идеальную развязку событий, хотя, идя уверенным шагом в сторону кухни, где скрылись мгновение назад двое мужчин, готова согласиться и на искреннее «прости». Вера никогда не просила сверх меры. Надеясь на лучшее, готовилась к худшему, и так всю жизнь. Идеальный боец с красным аттестатом, дипломом, неплохой карьерой, но сломанным сердцем, которое беспощадно уничтожили, растоптали и плюнули прямо в душу. Боец не плачет, не показывает слабости, а уверенно стоит в дверном проеме.       Она готова отдать всё, лишь бы не видеть.       Помыть бы рот с мылом, из которого сегодня вырвались слова любви.       Вера ненавидит себя.       Вера ненавидит Антона, которого целуют яростно, мокро, развязно. Тот мужчина трогает его везде, снимает с него футболку и, подхватив за ягодицы, садит на стол. Антон не сопротивляется, не отпихивает от себя, как хотелось бы Вере. Он обхватывает бедрами мужскую талию, зарывается длинными пальцами — пальцами, которые еще недавно были в Вере — в волнистые темные волосы. Отдается процессу так, как никогда не отдавался с ней. Антон стонет так громко, что голос эхом отдается в голове девушки, а ведь мужчина еще ничего не сделал.       Пока.       Вера не находит себе места, стоит, словно вкопанная, хватает воздух ртом от возмущения, удивления и чего-то явно омерзительного, но по силе превышающее любые другие чувства. Это ревность? Вот так она выглядит?       Ревность выглядит, как два страстно целующихся мужчины?       Мир рушится.       — Арс, — в поцелуе пытается проговорить Антон. Его не слышат, поэтому приходится потянуть за чужие волосы, отлепляя от себя. — Арс, блять.       — Да что?!       Арсений недоволен. Его отвлекли, когда желание готово было раздробить кости, сжать внутренности, выдавливать воздух из легких. Время останавливается, и хочется ближе, жарче. Антон — центр Вселенной и личного апокалипсиса, в нем собрано все, от чего у Арсения башню рвет и хочется бездомным щенком выть, умолять погладить, приласкать. Они оба достаточно пьяны, возбуждены, разгорячены, чтобы медленно, но верно тонуть друг в друге. Влюбленные по уши стремятся соединиться в одно целое, постепенно растворяясь. Они в слиянии, в созависимости, в безудержной страсти, они выпивают любовь без остатка так же быстро, как силы во время секса. Антон сжимает в объятиях любимого мужчину, жмется к нему и шепчет что-то безумно нежное. Так было бы и сейчас, но Шаст заметно напряжен.       Арсению это не нравится.       — Слушай, Вер, просто забудь, ладно?       Антон проговаривает это настолько жалобно, что внутри всё сжимается от отвращения и недоумения. Ситуация абсурдна и вместе с тем прозрачна, чиста, как слеза младенца. Никто этим двоим не нужен, а мимолетный секс – это мимолетный секс. Арсений смотрит на девушку, начиная испытывать толику разочарования: она казалась умнее. Антон рассказал о том, кто лишил его девственности, кто был первым, и это породило невероятных масштабов любопытство в том, кто каждое утро на протяжении пяти лет просыпался с Шастом в одной кровати. Арсений аккуратно убирает кудряшки со лба парня, чтобы те в глаза не лезли, не мешали. Его мальчик красив, с этим нельзя поспорить. Наклонившись для поцелуя, решив, что конфликт исчерпан, Арсений не успевает сориентироваться, когда тонкая женская ладонь с громким шлепком приземляется на щеку Антона.        Пощечина. Сильная. В целом заслужено, думает Антон, потирая ушибленное место.        Пощечина. На этот раз нереализованная, потому что Арсению хватает лишь замахнуться, чтобы девушка отступила, поскользнулась и с грохотом упала на пол.        Влюбленное девичье сердце хрупче вазы, посуды, стекла. Его не склеить, не починить, о нем бы заботиться, холить и лелеять, его оберегать нужно.             Антону хочется верить, что своим немым отказом он уберег Веру от худшего. В больничной палате светло, пахнет свежими цветами, которые принесли двое мужчин, крепко державшиеся за руки.        Позже Вера пообещает, что впредь не будет оборачиваться на прошлое, возвращаясь к старым ранам.        Антон, осознав, что даже мимолетные связи могут нанести вред не только Арсению, который души в нем не чает, но и окружающим, впредь не притронется больше ни к кому, кроме своего мужчины.        А Арсений оплачивает леченье Веры. Для него эта история заканчивается, как несмешной ироничный анекдот.