Про весеннюю уборку на чердаке

Есть в Междумирье, в Межвременье старый дом. Он всегда чист, ухожен, и с целой крышей. Выстроен он на берегу крутом — на самом краю села — средь яблонь, сирени, вишен. С центра двора видны ивы, терновник, пруд, а в летней кухне годами не гаснет свет. Там, в доме этом, меня почему-то ждут. Ждут, хоть я знаю: ни дома, ни кухни нет. Нет того места, нет яблонь, двора, села — я это знаю — прекрасно, отлично знаю. Там пепелище, руины, пеньки, зола… Но в крайнее время всё чаще я там бываю. Там, в Междумирье, осень теперь всегда. Яблоки с веток падают в ковыли, ивы плачут листвой на берегу пруда. В доме, на чердаке, в коробках память моя в пыли. Я прихожу упрямо, сажусь, ищу: в карточках, фотках, в забытом старье — ответ. Эксгумирую сам, не говоря врачу, что истины, смысла, ответов — в коробках нет. Есть пауки, пыль и призраки по углам — только другие — выцветшие почти. Они выплывают из кладки то тут, то там — ловят пылинки, сквозь витражи лучи — бегают по ступенькам, смеются, ждут, в прятки играют так, что я слышу счёт… Призраки эти частенько меня зовут — жалобно, весело — только кто к ним пойдет?.. Я, ковыряясь в коробках, на них смотрю, в ком-то из них умудряюсь узнать черты, но никогда и ни с кем почти не говорю. Знаешь, а там, среди призраков, бродишь ты — прежний, расхристанный, босый, со сна дрожишь, и улыбаешься. В радужках пляшут черти. Дразнишься, шепчешь: «Злишься? Так накажи! Мы в Междумирье — здесь нет рамок, правил, смерти». Лишь усмехаюсь: «Мне теперь всё равно. Лично к тебе я не стал бы сюда ходить. Ты для меня точно мёртвый — и так давно, что, отпуская тебя, я могу тебе всё простить».