Mon défunt fiancé

3 марта На улице, где ещё не растаял на обочинах снег, моросил мелкий дождь, барабаня по подоконнику снаружи и лишь едва перебивал гробовую тишину в захламленной мастерской. Хенджин не мог рисовать. Стоило ему взять в руки карандаш или кисть, натянуть холст или просто открыть случайную тетрадь — начинало тошнить. В висках гудело, а конечности наливались свинцом необъяснимой усталости. Это утомляло. Ежедневно и безбожно. Ещё никогда до этого Хван не чувствовал себя такой бездарностью, как эти последние три месяца. Три чертовых месяца совсем молодой художник и студент, которого преподаватели университета ставили в пример смотреть не мог на свои работы, если у него вообще поворачивался язык назвать так выходящее из под его руки. Ни в одном росчерке на холсте, ни в одном мазке краски не было жизни. Лишь сухая, безвкусная и блеклая серая масса. Хенджин налил ещё вина в высокий бокал, что чуть не опрокинулся, качнувшись, и осушил залпом. Дурная привычка, что превращалась в настоящую зависимость — сидеть на полу перед пустым белоснежным холстом, опустошая не одну бутылку вина. Взгляд иногда падал на дорогие сигареты на углу захламленного, кажется, до потолка стола, но от этой идеи Хенджин отговаривал себя больше всего. Не хватало начать смешивать две отвратные привычки в одну. Воздух прорезал короткий сигнал уведомления. Потянувшись за телефоном, Хенджин практически лег на пол, но вставать был не намерен. Хан Джисон. Этот парень. Он всегда будто чувствовал, когда был нужен больше всего. Сообщение было достаточно коротким, чтобы Хенджину не стало лень его прочесть, но содержательным. Ребята собирались встретиться сегодня и Джисон яро звал Хвана присоединиться. А кто он такой, чтобы отказаться? Не каждый день им удается собраться полным составом в "Cerise" — уютном баре в центре, где всегда горел теплый свет от подвесных ламп на потолке, а интерьер и музыка так и располагали к крепкому тягучему алкоголю. Погасив настольную лампу, Хенджин написал в ответ Джисону короткое согласие и ушел, оставив мастерскую в одиночестве разбираться с мертвой атмосферой и отсутствием вдохновения в их общем деле, будто та действительно могла бы. Черная водолазка, светлые кремовые брюки, серое пальто в едва заметную клетку и сумка через плечо с парой блокнотов и карандашей, что не пригождались уже очень давно, но казались все равно обязательным элементом жизни Хенджина. Небрежно и едва заметно он уложил светлые тонкие от частых осветлений волосы и пару раз покрутится у зеркала, оценивая, насколько сильно он похож на живой труп и можно ли в таком виде выходить за пределы квартиры, не боясь напугать прохожих. На улице продолжал лить дождь стуча каплями по широкому черному зонту над головой, но теплые огни знакомого до боли бара манили сильнее, чем глупого мотылька, что всегда рисковал обжечься. Зайдя внутрь с тихим звоном колокольчиков над дверью, Хенджин огляделся и, заметив в углу бара за их излюбленным столиком целую кучку друзей, невольно улыбнулся. С ребятами всегда было легче — уютнее, теплее и как-то проще. Рядом с ними не грызло чувство собственной безнадёжности и вины за безделье. Самого Хвана заметили почти сразу. — Хенджин! — улыбнулся Джисон, подскакивая к нему, пока Хван старался аккуратно сложить зонтик, — Я рад, что ты пришел. — Все в порядке? — осторожно поинтересовался Бан Чан, подходя ближе, — Выглядишь так, будто не спал дня три. — Все нормально, это мое обычное состояние в последнее время, — отмахнулся Хенджин, покачав головой, — Есть конкретные планы на вечер? — В планах было либо культурно выпить и говорить о классике, либо накидаться до поросячьего визга и разойтись по домам только к рассвету, — усмехнулся Чанбин, потягивая что-то слабоалкогольное из высокого бокала с закрученной трубочкой, — Третьего нам не дано. — О, это точно, — фыркнул от смеха Хенджин, стянув с себя наконец пальто и бросив его на спинку свободного стула, — Но у меня сегодня нет совершенно никакого настроения болтать о Бетховене. — Замётано, — улыбнулся Минхо, сидящий в самом дальнем углу стола, у окна и перелистнул страничку тонкого меню, — Но я сегодня без машины, так что на меня даже не рассчитывайте. Чанбин звонко рассмеялся, заметив, что сегодня, кажется, домой не попадет никто. Раз уж даже Минхо собирался напиться и ради этого не брал с собой машину, значит им сегодня точно светило что-то улетно шумное и веселое. Феликс поддерживал общее настроение яркой улыбкой, хлопнув несколько раз в ладоши. Определив свою безвольную тушку на стул, на спинку которого он и повесил свою верхнюю одежду, а вместе с ней и черный зонтик, Хенджин прикрыл глаза. Наслаждаясь тягучим теплом и уютным полумраком знакомого места, мускусным запахом ароматизаторов, он позволил себе немного расслабиться, чувствуя, как пульсирует в крови выпитое ранее вино. Дверь снова открылась с мелодичным звоном колокольчиков над ней и рядом со столиком послышались шаги двух людей. — Чонин! — воскликнул восторженно Феликс, сидевший к Хенджину ближе всего. Это заставило открыть глаза и повернуться в сторону подошедшего друга, но, как оказалось, тот пришел не один. Рядом с ним стоял ещё один парень, заметно выше, но, вроде бы, не старше Яна. Одет он был стильно, но неброско — серые потёртые джинсы, около бежевая толстовка, надетая на чёрную футболку и белый кожаный жакет. Просто, но очень даже со вкусом. В руках болтался прозрачный сложенный зонт. — Это тот парень о котором ты говорил? — улыбнулся зубами Бан Чан, поднимаясь со своего места с краю, чтобы пожать руку обоим парням, — Привет, можешь звать меня Чан. — Ким Сынмин, — кивнул в ответ ему парень, пришедший с Чонином, — Но можно просто по имени. — Сынмин с моего факультета, — объяснил Ян, коротко сжав плечи того, — Мы познакомились с ним случайно на лекции, я рассказывал. — О, помню такое! — закивал активно Джисон, улыбаясь, и приподнялся со своего места на диванчике около Минхо, чтобы тоже пожать руку Сынмину и быстро затараторил, — Я Хан Джисон, можешь звать просто Хан, я с факультета дизайна, очень приятно познакомиться. Жуть как люблю журналистов. У вас факультет прямо рассадник крутых ребят! Мало кто знает, ведь со стороны так по ним и не скажешь, но дружили они далеко не с детства. Они и учились то все на разных факультетах, а познакомились только в университете. Первым, с кем познакомился Хенджин, как ни странно, был Ли Минхо. Он учился на архитектурном, поэтому несколько занятий в неделю у них с Хенджином пересекались. Не то чтобы они сразу поладили и стали друзьями на века, ведь по началу Хенджин и вовсе Минхо побаивался, особенно когда ловил на себе его гневный взгляд. Но постепенно выяснилось, что у них схожие взгляды на искусство и в целом много мелких, но общих интересов. Уже через Минхо удалось подружиться и с Хан Джисоном. Как рассказывал об этом Ли — Джисон просто прилип к нему и отлипать напрочь отказался, ну а Минхо, как выяснилось, не то чтобы был слишком против. Хан привел в их недо-компанию Со Чанбина, тот Феликса, а тот уже Чана. Последним до этого момента, кто присоединился к ним был Чонин. С Чаном они познакомились, можно сказать, по счастливому стечению случайностей. Чан просто подсказал Яну дорогу до кабинета однажды. Потом сделал это снова. И снова. Не то чтобы Чонин специально выбирал в толпе именно его — так просто совпадало. А уже на пятый раз Бан Чан решил, что надо бы с этим мальцом всё-таки познакомиться. Почти как родной ведь уже. А теперь и Чонин, как истинный последователь своих старших друзей, возможно, сам привел нового парня в компанию. Что-ж, он, очевидно, быстро учится. Было бы даже здорово, останься Сынмин с ними — лишних людей у них никогда не бывало, а чем больше друзей, тем веселее собираться вместе посидеть в баре или у кого-нибудь дома. Да даже просто гулять веселее большой компанией. Лениво выпрямившись на стуле, Хенджин из приличия тоже протянул руку для знакомства, постаравшись создать наиболее вежливый и радушный вид. — Хван Хенджин, факультет живописи, — кивнул он, — Можешь звать как удобно. Обычно зовут просто Хенджин. — Хорошо. Рад познакомиться, просто Хенджин, — улыбнулся Ким, подав руку в ответ. Однако отпускать руку Сынмина Хван не спешил — он слишком завис на рассматривании чужой внешности, чтобы хотя бы оторвать взгляд. А особенно на улыбке. — Все нормально? — поинтересовался Сынмин и Хенджин наконец пришел в себя. Отпустив чужую руку, он неловко прокашлялся и отвел взгляд, чувствуя себя ужасно глупым. Кончики ушей полыхнули от неловкости. — Да, все в порядке. Прости. Почему этот парень так зацепил? Что в его внешности такого особенного, что Хенджин буквально чувствовал, как его тянет достать из сумки лист бумаги и карандаш и набросать хотя бы пару тройку кошмарно неровных эскизов? Вечер шел своим чередом: коктейли, закуски, постепенно появился на столе и более крепкий алкоголь. Шутки, истории последних дней и заливистый смех лились рекой, но Хенджин слушал лишь вполуха. Горло приятно жгло от терпкого крепкого алкоголя, лед звенел на дне широкого гранёного бокала с виски, а Хван смотрел впереди себя. В неизвестную даже ему самому точку. Феликс, Бан Чан и Чонин ушли танцевать под слащавые и гудящие в ушах песни, как только градус спирта в крови приблизился к критическим показателям, а Чанбин флиртовал с милой девушкой барменом, ненавязчиво хвастаясь отличной физической формой. В конце концов за столом остались только он, воркующие между собой Хан с Минхо и Сынмин. И от последнего Хенджин едва мог оторвать взгляд лишь ради того, чтобы сделать ещё глоток терпкого дорогого виски, пока сам Ким озирался неловко по сторонам, ощущая видимый дискомфорт. Конечно, Чонин ведь привел его в незнакомую компанию в неизвестный ему бар и торжественно бросил, поддавшись пьяному искушению потрясти телом под однотипные грохочущие биты. Хенджин отлично понимал это отвратное чувство. Чувство, будто ты лишний и всем плевать, находишься ты здесь вообще или давно ушел. Минут через десять или пятнадцать почти незаметно выскользнули из-за стола и Хан с Минхо, когда музыка сменилась на более мелодичную и спокойную. А Хенджин с Сынмином остались за пустующим теперь столом один на один. — У тебя замечательная улыбка, — проговорил Хван, чтобы немного разбавить напряжение повисшее в воздухе, подняв бокал, чтобы сделать очередной глоток, но остановился, когда заметил совершенно шокированное лицо Сынмина. Чего он так посмотрел? Неужели никогда комплиментов не слышал? Чудик, не иначе. — Моя…Что? — нахмурил он брови и ещё раз окинул взглядом Хвана с некоторым пренебрежением прежде чем отвернуться и начать теребить концы верёвочек на капюшоне толстовки, — Очень смешно, молодец. — Я не шучу, — почему-то посчитал нужным оправдаться Хенджин, со стеклянным стуком поставив бокал на стол, — Она правда красивая. Как и ты весь. Сынмин заметно вздрогнул и повернул голову в его сторону, внимательно осматривая на предмет лжи, пока пальцы цепко вцепились в край стола. Да что с ним? — Это какой-то твой способ ослабить бдительность и затащить меня в постель? — спросил Сынмин, сморщив нос в отвращении, — Нихера не получится. — Чего? — нахмурился Хенджин, — Затащить в постель? Вот это мыслишки у тебя, Ким Сынмин. Хенджин насмешливо фыркнул и покачал головой. — Я нарисовать тебя хочу, — в конце концов выдохнул Хенджин, откинувшись на спинку стула, — Но раз ты такой недотрога, то не буду. — И ладно. Терпеть не могу позировать. Даже для фото, — фыркнул Сынмин и сложил руки на груди, впиваясь ногтями теперь в ткань собственной толстовки на предплечьях. — А я бы не просил позировать, мне от деревянных поз толку нет, — пожал плечами Хван и покрутил бокал на столе одним пальцем, едва дотянувшись до него. — И как бы ты рисовал, если бы я не позировал, придурок? — Я просто передал бы черты лица, пару эмоций, твою улыбку — объяснил Хенджин, неясно жестикулируя, — Пару ракурсов наклона головы и все в таком духе. — Не смеши. Я даже на фотографиях дерьмово получаюсь, — Сынмин закатил глаза и поднес к губам стакан с каким-то безалкогольным коктейлем, — Думаешь, рисунок получится? — А я тебе говорю, что будет круто, — не согласился Хенджин и придвинулся ближе к столу, нахмурившись, — Но ты тормоз, который ничего не смыслит в искусстве. Хенджин демонстративно вздернул подбородок, сложив руки на груди. Вот же упертый. Предложи Хенджин другому нарисовать его, ещё и бесплатно, любой бы согласился. А этот строит из себя недотрогу. Неужели так своей внешности боится? Как же в зеркала тогда смотрится? — Ладно. Рисуй, — резко выдал Ким, стукнув своим стаканом по столу, — Но если я не увижу в этом ничего особенного — забудь, что я вообще с тобой разговаривал. Хенджин просиял. Не говоря больше ни слова, он быстро придвинулся к столу и убрал мешающую посуду немного в сторону и порылся в сумке, чтобы достать оттуда блокнот и карандаш. Острый и тонкий, заточенный точно как называл это Джисон — засушенный палец ведьмы. — И что мне делать? — спросил Сынмин, смешно выгнув шею, чтобы заглянуть под руку Хенджина. — Что угодно. Только не отвлекай, — коротко пробубнил Хван, целиком и без остатка увлеченный своим делом. — И как мне делать что угодно, если мне даже поговорить не с кем? — фыркнул возмущённо Ким, покачав головой и положил локоть на стол, чтобы подпереть подбородок ладонью. — Не знаю. Ну, расскажи мне что-нибудь. — Например? — Да что угодно. Я люблю слушать. Даже больше чем говорить. Сынмин замолчал, что-то обдумывая. Его лицо оставалось непроницаемо равнодушным, пока он, наконец, не заговорил снова. — Ты знал, что крокодилы ходят лёжа? — резко выдал он и Хенджин на секунду завис. Как вообще можно было выдать такую глупость? И почему, черт возьми, Хвану это показалось забавным? — Какую ещё ересь скажешь? — вздохнул он, подняв глаза на Сынмина, что казался возмущенный таким комментарием к своему невероятному факту. — Сам ты ересь! Ты вот знал, что тираннозавр это предок современной курицы? — Нет! Какого черта вообще? Это как вышло? — Вот видишь. А меня учишь, — фыркнул в смешке Сынмин, — Учёные какие-то исследования провели и, говорят, правда. Забавно, скажи? — Бред какой-то. Я бы скорее поверил, что люди произошли от собак, чем в это, — покачал головой Хван, встречаясь с темными, как безлунная ночь в январе глазами. — Кто знает. Может и от собак. Это ещё не до конца выяснили, — пожал плечами Ким, сдаваясь и отводя затягивающий как личный омут Хенджина взгляд. — Хорошо. У меня тоже есть бредовый факт, между прочим, — увлеченно дёрнул головой Хенджин, снова уткнувшись глазами в шершавый лист бумаги под карандашом. — Вот как? Удиви, — усмехнулся Сынмин, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. — Киты это парнокопытные животные, — выдал Хван и тут же услышал удивленный смех Сынмина, — Я это когда-то где-то услышал, а потом в интернете проверил. Не соврали. — Кит и парнокопытное животное… Этот мир сошел с ума, — искренне смеялся Ким, а Хенджин не мог сдвинуться с места ни на миллиметр. Его улыбка… Она казалась Хвану идеальной. Такой, какую он не видел ещё ни разу в жизни — искренней до мурашек и «бабочек в животе». Отвести взгляд было невозможно и Хенджин откровенно завис, забыв, что должен попутно умудриться рисовать. Только когда Сынмин посмотрел ему точно в глаза, Хенджин резко вздрогнул и прокашлялся, опустив голову вниз, чтобы зарисовать то, что увидел. Линии, казалось, ложились на бумагу сами собой. И это было для Хенджина какой-то магией. Он пытался сотни раз, но не мог и прикоснуться к холсту без тошноты, а сейчас так легко рисовал парня, которого видел впервые в жизни. Это было невозможно объяснить. По крайней мере сам он не находил ни одной ясной причины признать это чем-то реальным. А не выдуманным или больше схожим с галлюцинацией или волшебным сном. Штрих за штрихом на листе бумаги появились шесть разных набросков. С разным наклоном головы, ракурсом и эмоциями. Но самым красивым Хенджину казался тот, где он смог запечатлеть Сынмина смеющимся. Таким искренним и прекрасным до иголок от восхищения под тонкой кожей пальцев. Бегло осмотрев весь лист ещё раз, чтобы вовремя найти и заметить все недостатки, если они есть, Хенджин все же осторожно отдал листок Сынмину. Тот принял его с большой аккуратностью, держа самыми кончиками пальцев за край, будто боясь испортить любым возможным способом. Его взгляд бегал по неровным, изогнутым штрихам с несколько десятков секунд, словно пытаясь выцепить из набросков каждую деталь. Каждую изящную неровность, лёгкую штриховку и темные мягкие линии, подчёркивающие маленькие и такие глубокие как ночь глаза. Черты лица казались точно такими, какими сам Ким всегда видел их в зеркале, но было в рисунках что-то такое… Неуловимое. Такое, чего не передаст камера телефона или зеркало. В них были чувства. Хенджин ждал хотя бы одного комментария, чувствуя, как начинает дрожать вплоть до самых внутренностей. Уши горели огнем, а конечности сковывал неясно откуда взявшийся холод, словно он снова в первом классе и принес валентинку с признанием в любви, а теперь стоит и трепетно ждёт, когда же ему ответят хоть что-то, сжимая до боли в кистях край своей рубашки. Если его наброски не покажутся Сынмину такими же живыми, как ему самому, то ради чего вообще стараться дальше? Единственный раз из сотни ему не приходилось заставлять себя рисовать. Хотелось ещё и ещё, будто от этого зависело задохнется сейчас Хенджин или нет. Будто каждый штрих станет для него новым глотком свежего воздуха. Высматривая малейшие изменения на лице Кима, Хван понимал, что, вероятно, тронулся. Тронулся с концами, раз ждал ответа этого парня сильнее и трепетнее, чем приезда мамы из очередной затянувшейся командировки. Но это не мешало ему все так же ждать, словно верный пёс хозяина на грязном коврике у порога, не сводя безумных на вид глаз. — Это… — начал Сынмин, подняв взгляд своих глубоко черных блестящих глаз на Хенджина, но его резко оборвали. — Хей! Вам тут не скучно было? — спросил громко раскрасневшийся и запыхавшийся от танцев Феликс, хлопнув Хенджина по плечам, от чего тот вздрогнул с неожиданной для себя самого силой, — Простите, что бросили. Больно приятная атмосфера на танцполе сегодня. Следом за ним за стол подтянулись и остальные, рассаживаясь по своим местам и громко треща, каждый о чем-то своем. Атмосфера была безвозвратно разрушена и говорить о рисунке сейчас казалось до противного неуместным. Поэтому Хвану пришлось с тихим разочарованным вздохом допить в один широкий глоток оставшийся в бокале виски и постараться забыть. Забыть их разговор, сияющую улыбку и шершавость бумаги под пальцами. На этот раз неотрывно смотрел уже Сынмин, но вот Хенджин давно был не здесь. В его маленьком безумном мире творчества и алкоголя не было сейчас ни одного окна, что выходило бы в реальность. 9 марта Прошла почти неделя с последней встречи с ребятами. Хенджин сидел на нудной до ужаса лекции и не мог начать вслушиваться в слова лектора, сколько бы не пытался себя заставить. В голове лишь звенящая пустота, перед глазами чужая улыбка, а в руках изрисованный и помятый лист бумаги. У Хвана давно появилась дурная привычка грызть карандаши и ручки, иногда кожу на кончиках пальцев и губы. И сейчас доставалось бедному простому карандашу, который так не вовремя попал в руки Хенджина, у которого совсем ничего не получалось. Смотря впереди себя без единой четкой цели и точки, он потерялся в пространстве. Перед глазами плыла картинки, а руки безбожно чесались рисовать. Но рисовать без его непосредственного присутствия было невозможно. — … Хенджин, — в какой-то момент услышал он шепот позади себя и почувствовал, как упёрся в спину карандаш, — Придурок, тебя зовут. Повернув голову назад, Хенджин увидел Минхо, что быстро кивнул ему на переднюю часть аудитории. Как оказалось, лектор уже третий раз повторяет его имя, безрезультатно пытаясь достучаться до его мечтающего разума. — Хван Хенджин, я вам не мешаю витать в облаках? — гневно произнес мужчина и Хенджин замотал головой, едва заметно вздрогнув. — Нет, вовсе нет, простите, — протараторил он, быстро перелистывая страницу тетради, где и закончился его конспект около получаса назад, — Простите. — Вот уж спасибо за вашу милость, — съязвил лектор, — На следующем занятии жду вашу тетрадь. Если не увижу всех конспектов — будем разговаривать серьезно. Хенджин ещё раз извинился и склонил голову, чтобы наткнуться на все тот же мятый лист бумаги. Ни черта у него не выходит — ни в творчестве, ни в учебе. Бездарность, одним словом. — Эй, — шепнул Минхо из-за спины и на стол прилетел смятый кусок бумаги. Развернув его, Хенджин быстро пробежал глазами по слегка неразборчивому почерку Минхо: «Что это с тобой? Ты сам на себя не похож последние дни. Не заболел? Может к врачу?» Было отчасти приятно получать такую заботу и беспокойство со стороны друга, но заставлять его нервничать совсем не хотелось. «Нет, все в порядке. Просто задумался :)» — нацарапал быстро Хенджин и, снова свернув бумагу, передал назад. Минхо, себя по шуршанию, раскрыл ее почти сразу же и поспешил написать ответ. Такие переписки постепенно стали нормой в их дружбе. Особенно на общих лекциях. «Уверен? Выглядишь так себе. У тебя будто хомячок умер.» — получив такое послание Хенджин невольно фыркнул от смеха. Хомячок, значит? Да уж, вот так причина. Записка осталась без ответа, но после окончания лекции уходить Минхо не спешил. Собрал свои вещи и навис над Хенджином, как дамоклов меч. — Чего так смотришь, будто сожрать собираешься? — рассмеялся Хван и получил лёгкий щелчок по лбу, — Ауч! — Я за него беспокоюсь, а ему все шуточки. Давно салфетками тебя не кормил, Хван Хенджин? — Боже упаси! А беспокоиться за меня не надо, — Хенджин собрал оставшиеся вещи в сумку и зашагал из аудитории, потирая пострадавший лоб и улыбаясь тому, что Ли последовал за ним по пятам, — Я в полном порядке. Лучше бы за парня своего так беспокоился. Хенджин коротко махнул рукой Джисону, что уже поджидал их в коридоре у самой двери в аудиторию, на что получил точно такой же ответный жест и искрометную улыбку. — Джисон не мой парень, — фыркнул недовольно Ли, больно ткнув Хенджина в плечо. — Во-первых, я ничего про него не говорил, ты сам это сказал. А во-вторых, ты бы явно очень хотел, чтобы он им был! — рассмеялся Хван, ловко уворачиваясь от почти прилетевшего ему подзатыльника. — Хван Хенджин, да я тебе… — Тише, тише, Ромео. Иди вон со своей Джульеттой в кофейню лучше. Вы же там в последнее время тусуетесь, да? — Вот все то ты знаешь! Кыш отсюда, — махнул рукой Минхо, прогоняя Хенджина, — Если будет плохо — звони. — Хорошо-хорошо, мама Ли. — Я не шучу, Хван. Звони. — Знаю-знаю. Беги уже. Он сейчас от нетерпения умрет. Минхо еще раз напоследок смерил Хенджина внимательным взглядом и, кажется, убедившись, что тот будет в порядке хотя бы какое-то время, ушел. Чтобы встретиться с Ханом и вместе уйти за пределы университета и вдвоем в тишине выпить кофе подальше от всей суеты и шумных студентов. Хван проводил их двоих взглядом до тех пор, пока те не скрылись на углом и вздохнул. Счастливые… На следующую пару идти не осталось ни сил, ни желания. Не убьет же его никто за один прогул на неделе? Нет. Значит можно просто забрать свое пальто из гардероба и спокойно уйти домой. Да, под дождем, да, в унылую и серую от одиночества ее хозяина квартиру с душной мастерской пить невкусный растворимый кофе и чахнуть у пустого холста. Но зато подальше от университета в котором, о ужас, нужно что-то делать. 14 марта За окном дождь лил стеной. А в доме отключили свет и теперь в мастерской делать было нечего. Даже не заваришь отвратительный на вкус кофе, ведь электрочайник без электричества работать отказывался. Сегодня не был выходной для Хенджина со стороны университета, но он его устроил себе сам. С самого утра у него раскалывалась голова, а всю ночь снилось лишь две вещи — целое поле красных роз и… Сынмин. Этот парень будто стал личным паразитом для мозга Хенджина и уходить не собирался. Хван попытался нарисовать то, каким видел он его во сне, но на бумаге все выходило совсем не так. Неправильно. Сухо. Сыро и блекло. Одним словом — отвратительно. Плюнув на все и поднявшись с излюбленного шероховатого деревянного пола мастерской, Хенджин ушел в свою комнату, что была через одну трухлявую дверь от него и быстро натянул поверх красной футболки черную широкую толстовку. Обул первые попавшиеся ботинки и накинул на себя пальто, оставшись в тех же серых потёртых джинсах, в которых только что качался по полу. Выйдя из квартиры он громко хлопнул дверью, будто хотел оповестить кого-то очень эфемерного, что, вот, видишь, я устал, мне душно, и я ухожу! По лестнице Хенджин буквально пробежал, пропуская ступеньки через одну, чтобы побыстрее оказаться на улице. И плевать, что здесь без перерыва шел ливень, а он даже не взял зонт, плевать, что пальто лёгкое и быстро промокнет, а волосы потом обязательно придется отмывать от противного запаха грязной дождевой воды. Ему нужен был свежий воздух. Нет. Жизненно необходим. Чтобы не задохнуться, чтобы просто не дать себе в конец сойти с ума. Но это не помогало. Он шел по улице, чувствуя, как капли больно бьют по лбу и щекам, слышал, как они стучали по пальто на его плечах. А этого «свежего воздуха» все ещё не хватало. Не было совсем. В груди жгло от душной, сжимающей боли. Хенджин знал это чувство, словно оно было родным ему с детства — чувство собственной бесполезности, отсутствия конца беспомощности и пустое, загоняющее в угол бессилие. Что художник без способности рисовать? Одно и то же, что отрезать руки повару или язык ведущему радио. Жить можно, но смысла без любимого дела уже не будет. Переулок за переулком, поворот за поворотом. В какой-то момент глазам открылись и улицы центра. И вид на «Cerise». Всегда манящее своей теплотой место теперь отдавало пульсирующей болью в области сердца. Глаза жгло, а слезы смешивались с каплями дождя, все тело трясло, но далеко не от холода, а дышать полной грудью, казалось, было физически больно. Все вокруг плыло, превращаясь в блеклые невзрачные пятна, расплывшиеся акварельными красками по неудачной картинке мира. Хенджин потерял всякую способность ощущать себя в этом безумном и шумном мире. Он сам не помнил, как сел на ближайший бордюр и просто пытался научиться дышать, приложив руку к грудной клетке. Но все было тщетно и из его горла вылетали лишь хрипы и бесполезные попытки вдохнуть. Смутно сквозь противный писк в ушах пробивался ритмичный стук. Прямо над головой было что-то, что звучало, словно звонко ударяющиеся о поверхность брезентового навеса или, возможно, зонта капли. Едва заставив себя поднять голову, Хенджин сквозь помутневшее от недостатка кислорода сознание, понял, что над ним прозрачный зонт, весь целиком покрытый мелкими каплями. Они ударялись снова и снова, скатываясь по гладкому материалу и это заземляло. Это статичное движение и звук. Смотря только на зонт, Хенджин едва почувствовал теплое прикосновение к своему лицу. К щеке, ко лбу. Медленно опустив взгляд, он понял, что кто-то касается его, пытаясь будто привести в чувство. — Хенджин… Эй, Хван Хенджин, — лепетал сквозь мутную пелену уходящей панической атаки смутно знакомый голос, — Слышишь меня, Хенджин? Резко из ушей будто выбило пробки, что все это время мешали слышать, а в следующее прикосновение к лицу в лёгкие резко хлынул холодный воздух, заставив подаваться им же и закашляться, сильно зажмурив глаза. Ресницы были насквозь мокрыми, как и весь он, и дождевая вода неприятно обожгла глаза. — Слышишь меня? — спросил ещё раз тот голос, который смог вытянуть Хенджина из этой тягучей трясины. Хван наконец смог открыть глаза. Он пытался дышать равномерно и глубоко, но дрожь от холода во всем теле ужасно мешала. — Дыши. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Хенджин стал прислушиваться к ритму, что ему так услужливо давали и действительно становилось лучше. Лёгкие начали впускать и выпускать воздух обратно в ровном ритме, давая своему обладателю наконец немного расслабиться. И наконец обратить внимание на человека, что практически спас его жизнь. — Сын… мин? — хрипло едва проговорил Хван, нахмурившись, чтобы убедиться, не показалось ли ему. — Да, это я. Ну и напугал ты меня, — выдохнул облегчённо Сынмин и покачал головой, сидя прямо напротив Хенджина на присядках. — Прости, я… — слова не складывались в полноценные предложения. Едва успокоившееся сердце снова билось в бешеном ритме, но на этот раз с невообразимой теплотой. Сынмин! Это он! Сидит перед ним с этой глупо милой и самой замечательной на свете улыбкой с насквозь промокшими волосами, что теперь казались ещё темнее, прилипшими ко лбу. И смотрит так. С этой безлунной ночью в глазах и блеском страха, абсолютно понятного и нужного беспокойства, заботы. Хенджину хотелось кричать. — Пустяк, — помотал головой Ким, поднимаясь на ноги и протягивая руку Хенджину, чтобы помочь подняться, — Заболеешь, если будешь вот так под дождем ходить. Хенджин поднялся и осмотрел Сынмина ещё раз с ног до головы и понял: это из-за него он промок до нитки. Это ему Ким отдал свой зонтик и был вынужден намокнуть сам. И, хоть дождь и закончился, Хенджин чувствовал себя ужасно виноватым. Из-за туч медленно выглянуло солнце, падая на мокрые волосы Сынмина и создавая на них миллионы самых ярких блёсток. — Прости, — коротко пробормотал Хенджин, наблюдая, как Ким складывает зонтик. — За что? — Из-за меня ты промок. — Это мелочь. Я рад, что ты в порядке. Минуту назад ты выглядел так, будто вот-вот задохнешься. Хван был готов задохнуться уже сейчас, лишь бы не потерять больше возможность смотреть на него каждую свободную минуту своего времени и нарисовать сотни картин, посвященных этому парню. — Прости. Это было слишком неожиданно. Я не успел даже понять, что сейчас накроет, — покачал головой Хван, зачесав насквозь мокрые волосы назад всей пятерней. — Сказал же — ерунда. Откуда тебе было знать, что у тебя случится паническая атака? Ты ведь не экстрасенс, — фыркнул Сынмин, — Далеко отсюда живёшь? — Через пару улиц, — честно ответил Хенджин, подняв голову вверх, чтобы поморщиться от яркого солнца, — А что? — Проведу тебя на всякий случай. А то вдруг ты опять вот так попадешь, а никого рядом не будет. Кто тебя, придурка, знает. — Эй! — возмутился Хенджин, шагнув ближе к Киму, а после пройдя вперед, чтобы обогнать и пойти в сторону своего дома, — Я же не специально! — Я знаю. Но надо же мне поддерживать репутацию, верно? — улыбнулся Сынмин и дёрнул бровями от чего Хван искренне рассмеялся. Стало в разы легче. И жить и дышать. И просто быть. Идя по переулкам и небольшим улочкам бок о бок с Сынмином, Хенджин чувствовал, как боль в груди уходит. Растворяется, будто никогда и не существовала. Солнце играло блеском на мокрых поверхностях и глубоких лужах, больно отсвечивая в глаза, но приятно согревало, насколько это было возможно в промокшей до нитки одежде. Дойдя до своего подъезда, Хенджин остановился и покопался в кармане пальто, чтобы выудить из него ключи с множеством разнообразных брелоков. Покрутив их в руках, Хван повернул голову на Сынмина и вдруг понял, что сейчас хочет сказать больше всего. — Зайдешь? — Зачем? — искренне не понял Ким и дёрнул плечом, не вынимая рук из карманов. — Ты весь промок. Обсохнешь немного, волосы высушишь, — объяснил что-то настолько простое Хенджин, — А то заболеешь ведь… — Хорошо, — так легко согласился Сынмин, будто просто ждал, пока ему дадут достойную причину это сделать, — Пойдем. Открыв дверь в подъезд магнитным ключом, Хван пропустил сначала Сынмина, а только потом вошёл сам. Поднявшись на третий этаж, он открыл дверь в собственную квартиру и легко толкнул ее, указывая рукой, мол, проходи. Ким зашёл осторожно, остановившись на пороге, он сжимал в руках зонтик, будто боясь что-то испортить или помешать. Хенджин же быстро скинул с себя пальто и, отряхнув, будто это поможет ему быстрее высохнуть, повесил на тонкую вешалку на одной тонкой «ноге». Скинув так же и ботинки, он кивнул зажатому Сынмину. — Раздевайся. Не бойся, дома мы одни, — объяснил Хенджин, предполагая, что это немного успокоит Кима, — Я давно тут один живу. Сынмин, будто и правда немного расслабившись, стянул с себя кожаный жакет белого цвета и после того, как он вопросительно посмотрел на Хенджина, тот указал ему на все ту же вешалку. Кроссовки Сынмина определились ровно рядом с обувью Хвана и тот махнул рукой, прося парня следовать за ним. Щёлкнув на пробу выключателем, Хенджин удовлетворённо выдохнул — наконец дали электричество. На маленькой кухне зажглась маленькая лампочка прямо под потолком. Кухня, как и вся квартира, была похожа на сильно недостроенное помещение, где нужно бы доделать ещё много всего, с небольшим деревянным столом у одной стены и длинной рабочей поверхностью у другой. Удивительно красный холодильник стоял практически рядом со столом и весь сплошь и рядом был обклеен разными наклейками и магнитиками с совершенно не пересекающейся между собой тематикой. — Воу… — услышать удивленный выдох Сынмина, вошедшего в арт-хаусное подобие кухни было неожиданно. — М? — Так… Необычно. Сразу будто видно, что ты художник, — объяснил свое восхищение Ким, вертя головой в разные стороны и рассматривая все вокруг. — Спасибо. Хоть по большей части выбирала все и мама, если это можно так назвать, я рад, что моя квартира именно такая. Здесь по-своему уютно, если привыкнуть, — пожал плечами Хван, не зная, что вообще должен отвечать на подобный комплимент, чтобы выглядеть не глупо, и протянул Сынмину полотенце, — Возьми. Пока шел взял с открытой полки шкафа в коридоре. Вытри волосы, с них прямо капает. Ким принял такую заботу с улыбкой и накинул теплое полотенце на шею, чтобы поднять его на волосы через мгновение. — Чай или кофе будешь? Кофе не советую, он дерьмовый, но я его пью, потому что денег жалко, — Хенджин нажал кнопку, чтобы включить электрический чайник. — Тогда чай, — коротко хохотнул Ким, активно вытирая волосы белым махровым полотенцем. — И правильно, — с коротким смешком согласился Хенджин, доставая с верхней полки над раковиной две одинаковые стеклянные кружки, — Мне мама как-то сказала, что чай гораздо вкуснее в прозрачных кружках. До сих пор не знаю почему, но это правда работает. Всегда пью из стекла. Сынмин ничего не ответил, но, присев на стул, внимательно слушал, кажется, действительно заинтересованный тем, что ему рассказывал Хван, даже если это был практически бред сумасшедшего. — Ничего, если я сниму толстовку? — спросил он, видимо, вспомнив что та тоже сильно промокла и Хенджин даже нахмурил брови, не понимая, почему у него вообще спрашивают разрешение, — Я в футболке, конечно, но вдруг что. Не хотелось бы смущать такого принца в его собственном доме. — Чего? С чего бы мне смущаться из-за такого? Конечно снимай — повешу сушиться. Хван рассмеялся с такой неловкой и одновременно от чего-то уютной ситуации. Они болтали и смотрели друг на друга так, будто дружили уже очень много лет, хотя встретились впервые в жизни меньше двух недель назад. До чего же забавно. Ким стянул через голову светло-серую толстовку, тяжёлую от скопившейся в ткани влажности из-за дождя. В поддержку ему, Хенджин сделал ровно то же самое со своей черной и унес обе вещи на сушилку в ванной, оставшись в дурацкой красной футболке со смешной собакой прямо по центру. Справедливости ради, она была жутко удобной. Пока он отходил, закипел чайник и Сынмин быстро сориентировался, налив кипяток в две чашки с сахаром и чайными пакетиками. Вернувшись на кухню, Хенджин остановился в дверном проёме и прислонился к косяку, сложив руки на груди и наблюдая с неким упоением за тем, как Ким осторожно размешивает сахар в кружках дымящегося от теплоты чая маленькой ложкой. — Хозяйничаешь? — кивнул вопросительно Хван и почувствовал, как сердце тепло сжалось, когда ему в ответ подарили заметную лишь в самых уголках губ озорную улыбку. — Ага. Вот, подумал, ничего так квартирка. Может и перееду сюда под шумок, — пожал плечами Сынмин и, не спрашивая, взял одну из кружек себе, согревая руки. — Да без проблем, хоть прописывайся здесь, мне не так одиноко будет, — легко согласился Хенджин и взял оставшуюся на столе чашку, — Бери печенье с верхней полки над плитой и пойдем. — Куда? — удивился Сынмин, однако указание выполнил и послушно стащил упаковку сахарного печенья с указанного места прежде чем последовать за стремительно удаляющимся Хенджином. — В самое сердце этой дряхлой квартирки, — расплывчато объяснил Хван, махнув свободной рукой, — По крайней мере, для меня. Толкнув дверь, сплошь изрисованную всякими каракулями, узорами и облепленную наклейками, подобными тем, что были и на холодильнике, Хван пропустил Сынмина вперёд, давая тому обзор на святыню святынь — его мастерскую. Просторную, размером больше всех остальных комнат в квартире и до того заваленную всяким хламом, что рассматривать можно годами. В ярких лучах солнечного света из двух широких окон, едва разделяемых тонкой полосой стены, это место можно было бы спутать с чем-то ненастоящим. Будто из фильмов о безумных художниках. — Вуаля. Добро пожаловать в мою скромную нору, — усмехнулся Хенджин, проходя дальше и, отпив глоток чая, поставил кружку на стол, где едва хватало для этого места. Сынмин молча прошел за ним, чувствуя шероховатость не нового деревянного пола под ногами в одних лишь тонких белых носках, и поставил свою кружку и пачку печенья рядом почти не глядя — все его внимание было приковано к пространству вокруг. — Это… Ого… — видя, как широко раскрылись блестящие глаза Сынмина, Хенджин вздрогнул от приятного чувства чужого восхищения тем, что он так долго создавал своими руками. — Нравится? — зачем-то спросил он, будто не видел ответ в этих черных глазах. — Очень, — честно признался Ким, вертясь на месте и пытаясь ухватить взглядом каждый клочок просторной комнаты. — Если что не стесняйся, ходи, смотри, трогай что хочешь. — Правда? — Ага. У меня здесь нет какого-то особо порядка, так что ничего страшного, если ты что-то переставишь. Веселись, как душе твоей угодно, — улыбнулся Хенджин, переставив мольберт с начатым ещё несколько дней назад пейзажем. Он правда хотел закончить эту картину и повесить рядом с другими, но начать и набросать основные цвета оказалось легко, а вот увидеть объем и жизнь в этом разноцветном месиве красок было уже не так то просто. Особенно, когда вдохновение, кажется, решило уехать в отпуск, но забыло, что однажды придется вернуться. Наблюдать же за ходящим из одного угла мастерской в другой Сынмином было гораздо приятнее, чем смотреть на остаток своей жалкой попытки вернуться к рисованию в очередной раз. Он выглядел настолько увлечённым, рассматривая картины в рамках, висящие на каждой стене в немалых количествах, что Хенджину на мгновение стало неловко. Раньше он действительно мог впечатлить своей тягой и способностью к искусству любого нового знакомого, но сейчас же был совершенно безнадёжен. — О, мне кажется, я знаю, где это, — вдруг заговорил Ким и Хенджин вздрогнул от того, с каким неожиданным эхо прозвучал его голос. Никто кроме матери и приходившего сюда всего один раз Джисона никогда не говорил здесь. Но это было давно, а сам Хенджин с тех пор не разговаривал, находясь в мастерской. Ему незачем было это делать, особенно, когда ничего не получалось. Оставив бедный мольберт в покое, Хван подошёл к Сынмину, чтобы увидеть картину, что показалось тому знакомой. — О, конечно, — согласился он, — Это окно в университете. Оно выходит на центр города. У нас на втором курсе было задание на практику нарисовать любой вид из окна. Я выбрал этот. Хенджин спокойно объяснял, видя, как Ким осторожно потянулся рукой к картине и едва провел пальцами по шершавому от красок холсту. Он так боялся навредить чужой вещи, что Хван невольно почувствовал восхищение. Восхищение его способностью беречь и уважать чужое искусство и важные для других вещи, даже если это всего лишь старая и не самая удачная картина. — Почему именно этот? — поинтересовался искренне Сынмин, склонив голову вбок, — Что в нем особенного? — Ну… — Хенджин на мгновение растерялся, подбирая слова, что звучали бы правильнее всего, — Здесь же вид на центр. И отсюда видно "Cerise". Хенджин указал двумя пальцами на едва различимое пятнышко с теплым оттенком серого на холсте. — "Cerise"? — Да. Тот самый бар, в котором мы встретились. Тебя туда Чонин привел, — объяснил Хенджин, на что услышал удивленный вздох. — Так вот, как он называется. Я тогда не запомнил, а спрашивать у Чонина мне показалось странным, — улыбнулся Ким и провел кончиками пальцев по тому же месту, где ранее проводил Хван, — Забавно, что я узнал его именно от тебя. — М? — вопросительно склонил голову Хенджин, не глядя на него, — Почему это? — Потому что я хотел узнать название бара из-за тебя, Хван Хенджин с факультета живописи, — спокойно признался Сынмин и шагнул в сторону, переходя к следующей картине. — Из-за меня? Почему? — залепетал Хенджин, чувствуя как дрожат пальцы и быстро последовал за Сынмином вдоль стены. — Хотел ещё раз увидеть человека, который впервые дал мне взглянуть на собственную внешность как на произведение искусства. На лице Сынмина появилась теплая смущенная улыбка от которой Хенджин был готов умереть прямо сейчас. Кажется, истории про любовь с первого взгляда не такие уж и лживые. Хотя это скорее было любовью с первой улыбки. — Значит… Тебе всё-таки понравилось, — заключил Хенджин, сложив два и два. — Да, — кивнул Ким, протянув руку к уже другому пейзажу и слегка нахмурившись от яркого солнца из окна, — Но не зазнавайся слишком сильно. А то больше не приду. — Не буду! — выпалил Хенджин едва подумав, — Просто… Приходи снова. — Хорошо. Они просидели в мастерской до самого заката, не замечая, как время прошло мимо, будто никогда и не существовало для них. Было приятно пить чай, даже когда он совсем остыл, и разговаривать. О чем угодно — будь то краски, в которых Сынмин совершенно ничего не смыслил или непонятные для Хенджина термины из журналистики. Но сошлись они в одном — им обоим нравится, когда Хенджин рисует. Уже после заката Хвану пришлось провести Сынмина к университетскому общежитию, совершенно не желая расставаться. Они стояли у входа долгие десять минут уже после того, как попрощались и ни один не мог найти в себе решимость уйти первым. — Я… Пойду, ладно? Мне ещё домашку делать, — улыбнулся Сынмин, опираясь спиной на открытую дверь, что вела внутрь общежития, — Целую кучу. — А… Да, конечно. Иди, — кивнул Хенджин с растерянной улыбкой и отошел от двери на шаг. — Угу, — согласился Ким кивнув ему под стать. — Я напишу тебе позже, ладно? — спросил громко Хван, наблюдая, как дверь медленно закрывается за Сынмином и старался не выдать свою чертовски глупую ухмылку от мысли, что теперь у него был номер его телефона. — Хорошо! — кинул напоследок Сынмин, махнув рукой за секунду до того, как дверь с показательным щелчком закроется. — Хорошо… — повторил себе под нос Хенджин, запоздало подняв руку и скоро ее опустил. Он простоял на улице не двигаясь ещё около пяти минут, пялясь на закрытую дверь общежития, прежде чем едва слышно взвизгнул как идиот и пошел домой, чувствуя, как тепло необъяснимого счастья пульсирует во всем теле и покалывает кончики пальцев.