теофагия

ванилла говорит «я знаю, что тебе страшно», когда его рука напрямую касается сердца. искорки нервов маскируют боль щекоткой, и все снова покрывается худой ложью, тонкими полуживыми масками – невесомыми, из рисовой бумаги, на пороге повержения. тут даже возразить нечего. он знает, что он знает. милку тоже ведь известно всё на свете – только знаток предмета может нарочно дать ошибочный ответ на каждый вопрос. его удушенный и перерожденный гений – это не про самоубийство.  он скалит зубы чужой улыбке – мягкой, словно руно. – ты просто бредишь, глупенький. не бредит. и что с того? леденцовые органы и глазные яблоки в глазури – они блестят – что-то патологически живое, проклятое циклом чужой тупости – милк не создавал из себя кумира, он опустил себя до кумира. будучи богом, он стал культ-лидером.  белое золото жжет глаза, хочется найти баланс – но из тьмы глубочайше выкопанной могилы милка поднимают за шкирку и тычут в это сияние, в невинную чистоту, в запах теплого кашемира – уютней лишь у матери на груди, но у милка никогда не было ни матери, ни детства – он родился взрослым и с первых секунд жизни был посажен на пьедестал. его мозг с рождения вмещал космос, а сердце жаждало разделить добродетель знаний – но. ванилла кладет руку на его испорченный джем души и тот бьется в конвульсии – как пораженный сепсисом. полумертвая моральная гангрена. ванилла говорит: – и что тебе больно я тоже знаю.  и от этого подкашиваюся ноги, пропускаются удары сердца. это «нечто» надо утаивать. милк еле-еле заставляет себя парить в воздухе и закатывает глаза. шутки не лезут в голову и злословия не просятся на язык. перечить бессмысленно – у ваниллы нет предположений, у него есть факты. он это не думает – он знает.  боль – перетёртая в костную муку тысячелетиями одинокого сумасшествия, сорванного голоса и падения в бесконечную кроличью нору. боль – это что-то, что абсолютно точно существует как концепт, но не воспринимается принадлежащим милку. словно больно больше не может быть – патологический лжец обманывает даже себя. ванилла горячо выдыхает в расщелину мутного соулджема и по коже бегут мурашки.  – он гнилой, – милк хватает его за плечо и пытается оттолкнуть, но ванилла похож на недвижимый алтарь, на глубоко пустившее корни дерево. – что внутри, что снаружи. ты знаешь это. ты точно знаешь это. поэтому мне нужен был правильный, мой, как раньше.  – он изменил свои свойства, но это не значит, что он испортился.  – значит. есть разница между трансформацией виноград в вино, и трансформацией существа в труп существа.  ванилла хмурится. его ровное теплое дыхание оседает на холодной стекляшке джема конденсатом. губы мажутся по поверхности как иссушенный розовый лепесток.  милк дергается так, что забывает удерживать себя в воздухе на секунду – чуть не валится с ног. слабые колени привыкшие к обману гравитации давно ему не помощники.  – что ты делаешь… – вопрос умирает в нехватке дыхания. – что ты делаешь? прекрати.  – если в твоей душе есть трупный яд, я готов тебя от него избавить. лишь дай мне эту возможность.  – исчезни, не трогай это… он закрывает свою раненную душу как изуродованную конечность, как шов после ампутации. отдаляется, не зная, есть ли за его спиной хоть что-то. здесь словно только они вдвоем – тень на солнце, лунное затмение. чистота и гнилая материя, вера и отсутствие таковой.  ванилла льнет ближе и быстрее, чем милк успевает убежать. руки, обнимающие тело, ощущаются как обретшие материальную форму солнечные лучи.  – я отниму страх и боль. если ты не хочешь без них остаться, значит считаешь, что кроме этого ничего больше не имеешь. но я останусь с тобой навсегда.  пусть даже барахтаться бесполезно – без этого ты утонешь ещё быстрее.  – они все говорили так. пока им это не надоело. пока мне не пришлось вывернуться наизнанку и извратить себя, лишь бы привлечь внимание и заполучить их веру. но теперь они сами ползают у меня в ногах, лишь бы слышать сладость.  слаще, чем запах гнили и жженый сахар и каждое знание, похороненное неуслышанным и запертым на тысячу замков тысячей ключей. так сладко, что чернеет зубная эмаль и джем души покрывается белой плесенью. ванилла гладит его тело, словно кутает в мягкий шелк, и его язык трогает на вкус испуганную, испорченную сердцевину. милк бьется мелкой рыбешкой в сети – у него забирают единственное, что было с ним несколько тысяч лет.  струйка крови пробивается из скважины. розовая змейка языка отстает от неё, чтобы ванилла имел возможность ласкать чужую шею шепотом. – если кровь течёт, значит не всё потеряно.  глаза ваниллы полупрозрачные, и говорить, глядя в них, ощущается как разговор с отражением в глади озера. милк качает головой, отрицая свое поражение. патологический лжец обманывает даже себя. – я ни живой, ни мертвый, ванилла. я просто когда-то существовал как воплощение чего-то нематериального. а сейчас я даже не знаю, существует ли это «я». наверное, это единственное, чего я не знаю. надеюсь, ответ на этот вопрос отрицательный.  смуглые пальцы сплавляются с сладкой плотью над тазовыми костями. прикосновения жгутся и делают больно, но зато они теплые. среди метели войти в костер как в последнее пристанище – так ощущается быть с ваниллой.  – можно сказать, ванилла, они съели бога и поклонялись мясу. остаткам. мне.  – ты не остаток.  – не знаю. – я знаю.  это больше чем ум. это провидение – действия и слова, направленные во благо и являющиеся единственной истиной. милк тает и дышит часто, как будто воздуха тут ни за что не хватит, и его душа вплотную прижата к душе ваниллы и впервые за многие, многие тысячи лет она не ощущается заполненной гноем опухолью. – переменчивость – естественный процесс. твое изменение не приравнивается к негодности. я могу дополнять тебя, как и ты меня. и это значит только одно.  скулеж застряет в гортани, вкрапления чужого оттенка кожи расползаются змеями и спиралями, а в голове набатом собственный голос изнутри гремит по вискам «принятие». ванилла под его кожей и милк под кожей ваниллы, и душа трескается, кровоточит и распадается, но смешивается с чужой.  страшно и больно. милк знает, что ему страшно и больно. запелёнаными в слёзы глазами милк лижет чужое лицо и читает его выражение, чтобы найти поддержку, потому что теперь слишком больно, чтоб отрицать.  – я никогда тебя не оставлю.