История одной падающей звезды (The Story of a Falling Star)

Дождь шёл третьи сутки. Он был не ливнем — в тропиках ливни обрушиваются стеной, затапливают тропы за полчаса и уходят, оставляя парящую землю. Этот был другим: ровный, серый, бесконечный. Он шелестел по листве, барабанил по стёклам, и в этом звуке было что-то гипнотическое — как будто мир за окном размывался, терял очертания, и оставались только ты, ковёр и огонь в камине. Томми лежал на красном ковре в гостиной и смотрел в потолок. Он вернулся из Колдовстворца семь дней назад. Семь дней — это много, когда ты прожил три года в другом мире, в другом теле, среди других людей. Достаточно, чтобы забыть вкус зелий Бабы Яги и ледяную тишину замёрзшего озера. Достаточно, чтобы начать скучать по Кире, Егору и Алесе — их лиц он уже не мог вызвать в памяти с полной чёткостью, только отдельные черты: тёмно-красный сарафан Киры, чёрно-белый кафтан Алеси, зелёно-жёлтый рукав Егора. Достаточно, чтобы понять: дом — это не место, а ощущение. И сейчас, лёжа на красном ковре под шум дождя, он чувствовал себя дома. Но дом требовал работы. Он начал с шахты. Три дня вгрызался в камень, как проклятый, потому что телевизор, который он присмотрел на одном из серверов, стоил целое состояние в алмазах. Телевизор был большой, плоский, с матовым экраном, и когда его наконец доставили и поставили на низкий столик перед диваном, Томми включил первый попавшийся сериал и уснул под него, чувствуя себя почти человеком. Почти цивилизованным. Почти тем, кем он был когда-то, в другой жизни, где телевизоры были обыденностью, а не роскошью, добытой киркой. Потом пришли остальные вещи. Белый ковёр в спальню — пушистый, плотный, в него приятно было зарываться пальцами по утрам, когда вставать не хотелось, а свет уже пробивался сквозь листву. Постеры из Pinterest — золотые и бирюзовые разводы на матовой бумаге, абстрактные, как застывшая музыка, — на стены спальни, над кроватью. Жёлтая гирлянда на тонком проводе: одна нить под балку в гостиной, рядом с декоративными лианами, прикреплёнными под потолком; вторая — в спальню, над кроватью. Когда он включал её вечером, комната наполнялась тёплым, медовым светом, и Рольф, лежащий в ногах, щурился от удовольствия. Три пуфика — мягких, бежевых, бесформенных — разъехались по гостиной. Один тут же присвоил Рольф. Два других остались ждать гостей, которых у Томми не было, но которые, как он надеялся, когда-нибудь появятся. На полке у правой стены теперь стоял аквариум. Голубая подсветка, водоросли, гладкие камушки на дне. Внутри плавал аксолотль — розовый, медленный, задумчивый. Он часами зависал в толще воды, глядя в одну точку, и Томми иногда залипал на него в ответ, думая о чём-то своём. Он назвал его Пузырь. Справа от аквариума пристроился светильник — мягко-жёлтый, с белой текстурированной шляпой, закрывавшей ножку, и чёрными глазками и ртом, нарисованными на этой шляпе. Светильник выглядел как маленькое доброе привидение. Слева легли книги: одна с SMP Earth — память, — и три антиутопии, которые он собирался прочитать. Когда-нибудь. Честно. Сундуки с одеждой переехали к левой стене. Томми заказал себе новые вещи — много. Мягкие свитера, удобные штаны, кроссовки. Отдельно — украшения. Ему зашёл стиль Бохо, и он не мог объяснить почему. Цветные ожерелья из камешков, плетёные браслеты, подвеска с янтарным солнцем, бежевая рубашка, чёрно-синие штаны с вышитыми жёлтыми солнцами и размытыми пятнами, похожими на туман. Он не знал, откуда эта тяга — может, память Киры прорастала сквозь его собственные вкусы, может, просто хотелось красоты. Неброской, земной, тёплой. В ванной на полочках выстроились средства для ухода. Скраб. Гель для душа. Шампунь. Маска для волос. Бритва. Патчи. Крема. Маски для лица. Он не считал это странным. Следить за собой — базовая вещь, как чистить зубы или точить меч. Чистая кожа, ухоженные волосы, приятный запах — это уважение к себе. И к тем, кто находится рядом. Даже если рядом сейчас только Рольф. В спальне, на прикроватной тумбочке, появилась деревянная настольная лампа — тёплый белый свет, мягкий, как дыхание. В тумбочку легли расчёски, крабики, резинки для волос. Волосы отросли, и он подумывал начать собирать их в низкий хвост. Может, позже. Но дом — это не только стены. Дом — это земля вокруг. В десяти минутах лёта на юг лес расступался, открывая ровный участок. Томми разровнял ландшафт лопатой, убрал лишнее и построил ферму. Пшеница. Свёкла. Морковь. Картошка. Арбузы. Ягоды. Ровные ряды, оросительные каналы, всё как полагается. Рядом — загоны для свиней, коров и овец. С крышей. Животные должны жить в комфорте. Он не спрашивал себя, зачем ему столько. Просто делал. Просто это было правильно. А ещё была скала. Дом стоял на гигантском дереве, вросшем корнями в самое сердце леса. Ствол — неохватный, покрытый грубой корой — уходил вверх, к кроне, раскинувшейся высоко над землёй. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался тропический лес: справа, спереди, позади — бесконечное зелёное море крон, пронизанное серебряными нитями рек. И только слева, в каких-то пяти метрах от ствола, вздымалась каменная стена — древняя скала, поросшая мхом и цепкими лианами. Её верхушка терялась в облаках, а у самого края, наверху, обрывалась тропинка — узкая, едва заметная, протоптанная какими-то лесными существами. Там, на скале, дальше от обрыва, земля продолжалась: деревья, кустарник, дикий лес, который Томми ещё не исследовал. Но здесь, внизу, скала заканчивалась отвесным уступом, и тропинка с неё падала в пустоту. Крона дерева поднималась выше уровня обрыва. Томми построил вокруг ствола, на высоте дома, круговую смотровую площадку с прочными деревянными перилами. Он выходил сюда вечерами — стоять, уперев руки в перила, и смотреть на то, как устроен мир. Справа и позади шумел бескрайний лес. Впереди, за обрывом, открывался вид на долину, расчерченную реками, уходящими к океану. А слева, прямо напротив, в каких-то пяти метрах, темнел край скалы с оборванной тропинкой. Он мог видеть её так близко, что различал каждый камень, каждую травинку, проросшую сквозь трещины. Иногда оттуда срывались мелкие камушки и падали в пропасть, и звук их падения терялся в гуле леса. Когда солнце садилось, тени деревьев вытягивались и текли по скалам, как тёмная вода. Он стоял на этой площадке и думал, что когда-нибудь построит мост. Перекинет его через пропасть — туда, на скалу, где продолжался лес и куда ещё не ступала его нога. Но не сейчас. Пока он просто смотрел. И слушал, как ветер шелестит листвой. Он стоял там, когда тень в гостиной за его спиной шевельнулась. Томми не обернулся. Он знал этот холодок, это лёгкое смещение воздуха, как будто реальность на секунду засомневалась в себе. — Снова? — спросил он, глядя на то, как последние лучи солнца уходят за горизонт. — Ты не скучал, — раздался знакомый голос изнутри дома. — Ты обустраивал быт. — Обустраивать быт — это тоже вид ожидания, — ответил Томми и вошёл в гостиную. Найтмер стоял у аквариума. Пузырь, увидев демона, замер и притворился водорослью. В руках у Найтмера была очередная книга в кожаном переплёте — тяжёлая, с потёртым корешком, пахнущая чужим временем. — Мир Крестоносцев, — сказал он коротко. — Сюжет знаешь. Действуй по своему усмотрению. Томми взял книгу. Страницы были шершавыми, как старая кожа. Он пролистал, вглядываясь в имена и термины. Орден Крестоносцев. Высший. Эльхи. Погань. Война. Капитан Айвен, его брат Лоргон, рыцари. Память Киры услужливо подсунула воспоминания — сериал, который она смотрела когда-то, в другой жизни. — Телепортатор, — сказал Томми, не спрашивая, а констатируя. Найтмер протянул ему амулет — маленький, как компас без стрелки. Металл был тёплым, хотя демон только что держал его в руке. — Он перенесёт тебя в ключевые точки. Не злоупотребляй. — Я? Злоупотреблять? — Томми прижал руку к груди, изображая святую невинность. Найтмер исчез, не ответив. Пузырь осторожно высунулся из-за водоросли. В мире Крестоносцев пахло железом. Томми стоял в лесу — обычном, земном, с высокими соснами и влажной хвоей под ногами. Где-то далеко, за деревьями, лязгал металл. Не кузнечный молот — мечи. Крики, глухие удары, снова лязг. Орден воевал. Как всегда. Как, наверное, всегда будет воевать, пока не кончатся враги или пока сами не кончатся. Он не пошёл на звук. Вместо этого сел на поваленное дерево, покрытое мхом, и закрыл глаза. Астрал здесь был другой — не как в его мире, не как в Колдовстворце. Более строгий. Собранный. Как будто сама реальность была натянута туже, чем где-либо ещё. Нити силы тянулись во все стороны: к ордену, к эльхам, к чему-то тёмному и глубокому под землёй. И к Ней. Она появилась не сразу. Сначала — холод. Не тот, что пробирает до костей, а другой: прохлада сырой земли, свежесть склепа, тишина, которая бывает только в очень старых местах. Потом — запах. Влажная земля, старые кости, сухие цветы на могиле. А потом — фигура. Богиня Погребённых. Высокая, величественная, сотканная из теней и лунного света. Лицо наполовину скрыто чёрной вуалью. На голове — венец из тёмного металла, тускло мерцающий в астральном сумраке. Вокруг неё, как дымка над могилой, витали души — едва заметные, полупрозрачные. Они не стонали, не плакали, просто были. Она была их хранительницей. Их последним причалом. Томми посмотрел на неё. На звёзды в её глазах. На строгий изгиб губ под вуалью. На то, как она держала плечи — прямо, но не напряжённо, как человек, который давно принял свою ношу и больше не жалуется на неё. — Знаешь, — сказал он, — а ты красивая. Богиня замерла. Души вокруг неё на мгновение остановили свой вечный хоровод. Тишина стала глубже — такой тишины Томми не слышал даже в Колдовстворце, даже у Снежной Королевы, даже на дне Подземного озера. — Ты странный, — произнесла она. Её голос был как шёпот многих губ одновременно — жуткий, завораживающий, проникающий куда-то под кожу. — Спасибо, — Томми кивнул. — Слушай, у меня к тебе дело. В моём мире есть одна книга. Книга возрождения. Она позволяет возвращать мёртвых — не как оживших мертвецов, а полноценно. С душой, с памятью, с жизнью. Я хочу написать такую здесь. С твоего разрешения. Богиня склонила голову. Её звёздные глаза прищурились. Души за её спиной заволновались, как трава под ветром. — Ты просишь у смерти разрешения нарушить её законы. — Я бы сказал «дополнить». Ты же всё равно решаешь, кто уйдёт, а кто останется. Я просто хочу дать людям шанс. Не всем — только тем, кто заслужит. Тем, кто не должен был умирать. Тем, кого забрали по ошибке. Или по чужой злобе. Это же в каком-то смысле твоя работа. Она молчала долго. Потом издала звук, похожий на смех — тихий, как шелест сухих листьев, как шорох старого пергамента. — Ты забавный. И дерзкий. И не боишься меня. — Я видел вещи пострашнее, — честно ответил он. — Хорошо. Пиши свою книгу. Но запомни: я буду следить. Если она попадёт не в те руки — я заберу её. И тебя вместе с ней. — Договорились. Он поклонился — не низко, но уважительно, — и вышел из Астрала. Лес встретил его прежними звуками: лязгом металла вдали, криками, шумом ветра. Война продолжалась. Но у него было разрешение. И ему нужна была библиотека. Библиотека ордена Крестоносцев находилась в восточном крыле главного собора. Собор был огромным, мрачным, пахнущим ладаном и старым деревом. Свет проникал сквозь узкие окна — длинные косые полосы, в которых танцевали пылинки, — и падал на каменный пол, вытертый тысячами ног. Амулет перенёс Томми прямо в читальный зал, где стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке, а книги лежали повсюду: на полках, на столах, на полу. Кто-то работал и не удосужился убрать. У дальней стены, за массивным дубовым столом, склонился над фолиантом человек. Тёмно-бежевый тканевый плащ — простой, без украшений, только ткань, вытертая на локтях, — окутывал его фигуру. Коричневые волосы, густые и слегка вьющиеся, спускались до затылочного угла, едва касаясь воротника плаща. На лбу — золотой крест, тускло блестящий в полумраке. Зелёные глаза — яркие, как лесная листва после дождя, — бегали по строкам, губы беззвучно шевелились. Иглик Веллер. Разум Божий. Главный интеллектуал ордена, как его называли за глаза — с уважением, но и с лёгкой иронией, потому что за ум в ордене уважали, но до конца не понимали. Томми подошёл бесшумно — годы тренировок не прошли даром — и легонько похлопал его по плечу. Иглик вздрогнул всем телом. Не закричал, не вскочил, но плечи его напряглись, а рука метнулась к поясу, где наверняка висел какой-нибудь защитный артефакт. Он обернулся медленно, как человек, ожидающий увидеть нечто опасное, и уставился на Томми с выражением глубокого, фундаментального недоумения. — Добрый день, — сказал Томми. — Извини, что отвлекаю. Нужна помощь с переводом на ваши языки. Книжный ряд не подскажешь? Иглик моргнул. Зелёные глаза ощупали незнакомца с головы до ног — не враждебно, но с напряжением человека, который столкнулся с явлением, не укладывающимся ни в одну классификацию. — Вы... откуда вы здесь? Кто вы? — Томми. Путешественник. Из другого мира. У меня есть разрешение от вашей богини смерти на написание одной книги. Нужно перевести её на все местные языки. Местный, эльхийский, может, ещё какой есть. Ты же тут главный по знаниям? Иглик открыл рот, закрыл, снова открыл. — Вы говорите о Богине Погребённых? — Ну да. Красивая, кстати. Я ей так и сказал. — Вы... — Иглик сглотнул. — Вы сказали Богине Погребённых, что она красивая? — А что, нельзя? — Томми искренне удивился. — Она правда красивая. У нас, Дэми, вообще понятия красоты широкие. Даже некоторая погань, по-моему, симпатичная. Например, существо, напоминающее Виндиго с черепной головой, — очень эстетично, если присмотреться. Ну, так что? Словари? Иглик медленно выдохнул. Его зелёные глаза ещё раз пробежались по Томми — и он, как истинный учёный, принял решение: классифицировать потом, а сейчас — наблюдать. — Языки, — сказал он, поднимаясь из-за стола. Тёмно-бежевый плащ тяжело качнулся. — Вам нужны словари. Идёмте. И, прошу вас, больше не подкрадывайтесь ко мне со спины. У меня слабое сердце. — Ты рыцарь ордена, — заметил Томми. — Какое у тебя может быть слабое сердце? — Исключительно в метафорическом смысле. Следующие дни Томми провёл в библиотеке. Он засел за огромный дубовый стол у окна. Слева легли словари: местный, эльхийский, древний ритуальный. Справа — пергаменты, чернила, перо. Посередине — его записи на родном языке, который здесь никто не понимал: символы пустоты, руны, собственная логика. Приходилось переводить каждое слово на три языка и выверять, чтобы смысл не исказился. Это была медленная, кропотливая работа — и Томми нравилась она. Иглик помогал. Поначалу — с опаской, держа дистанцию. Но постепенно втянулся. Носил Томми книги, подсказывал эквиваленты, спорил о формулировках. Его зелёные глаза загорались, когда речь заходила о лингвистических тонкостях. К концу второго дня он уже не вздрагивал, когда Томми появлялся у него за спиной. Почти. На третий день Томми притащил кота. Это был толстый, рыжий, облезлый зверь с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Он спал на куче старых мешков на заднем дворе собора, и Томми принёс его в библиотеку просто потому, что здесь было теплее. Кот оказался громким. Очень громким. Когда кто-то приближался к спящему Томми или пытался забрать с его стола исписанный лист, кот издавал вопль — и бросался на нарушителя. — МЯУУ-БУ-БУ-БУ-БУ-БУ! Иглик, попытавшийся однажды взять со стола пергамент с готовым переводом, отдёрнул руку с тремя царапинами и с тех пор обходил кота по широкой дуге. — Что это за создание? — спросил он, зализывая ранку. — Кот, — ответил Томми, не поднимая головы от перевода. — Обычный. Просто с характером. Я назвал его Бубу. — Оно орёт. — Это его способ коммуникации. Не груби. Кот, услышав своё имя, издал удовлетворённое «МЯУ-БУ-БУ» и улёгся на стопку пергаментов, которую Томми как раз собирался использовать. Пришлось брать другие. Где-то между переводами, пока чернила сохли на очередной странице, а Бубу спал на словаре, Томми расспрашивал Иглика о мире. О Высшем. Об ордене. Об эльхах. О войне. О том, как всё началось. Иглик отвечал подробно, сложно, с цитатами из Писания и ссылками на труды отцов Церкви. Томми слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. И чем дольше он слушал, тем шире становились его глаза. — Подожди, — перебил он на пятый день. — Повтори ещё раз. Вы начали войну с эльхами, потому что какой-то кардинал сказал, что Высший считает их бесовскими отродьями? — Именно так, — подтвердил Иглик. — Кардинал Веллант получил откровение... — Но сам Высший вам это не говорил? — перебил Томми. — Прямо. Лично. Без посредников. Иглик замялся. — Ну... Есть определённые интерпретации... — То есть, — Томми откинулся на стуле, — мужик без креста на лбу, но с явным расизмом — хотя ты, наверное, этого слова не знаешь, — сказал вам, что другая раса — зло. И вы пошли убивать. А Высший, ваш главный авторитет, вообще ничего об этом не говорил. В библиотеке повисла тишина. Иглик открыл рот, закрыл, поднял палец, опустил. Бубу во сне перевернулся на другой бок и громко всхрапнул. — Ну, — сказал Томми, скрещивая руки на груди, — вы и лохи, конечно. — Лохи? — переспросил Иглик, и его зелёные глаза моргнули в искреннем недоумении. — Это термин из вашего мира? — Термин. Означает «людей, которых обманули, а они и рады». — Томми вздохнул, потянулся. — Ладно. Расскажи мне про Высшего подробнее. У вас вообще есть внятное описание? Иглик, всё ещё переваривавший слово «лохи», неуверенно кивнул и начал рассказывать. К концу недели Томми знал о мире Крестоносцев больше, чем многие его жители. Знал, как устроен Алфавит Бога. Знал, кто из рыцарей за какой обет отвечает. Знал, что Лоргон коллекционирует жуков, и это было самым человечным, что он о нём узнал. Знал, что Брани — лучший лекарь на континенте, но краснеет при похвале. Знал, что Жельф ходит без одежды, потому что дал такой обет. И он продолжал писать Книгу возрождения. Страница за страницей, перевод за переводом. Кот Бубу охранял его сон. Иглик привыкал к странному гостю и уже не вздрагивал, когда Томми задавал очередной неудобный вопрос. А Томми, засыпая на деревянном полу библиотеки под храп кота и далёкий звон колоколов, думал о том, что этот мир — странный. Жестокий. Полный боли, веры и железа. И, возможно, именно поэтому ему здесь было интересно.