Символизм

— Объявляю вас мужем и… мужем, — шепчет Джон, беспощадно прижигая сигаретой запястье. Кожа краснеет, затем мертвенно бледнеет, и оставшийся след горит, будто в него осыпались угольки, хочется подуть, приложить холодное; так, он полагает, это ощущается. Вот сейчас и узнает, насколько угадал. — Теперь ты. — Джон передаёт сигарету Пьеру, и Пьер, криво ухмыльнувшись, дрожащей рукой прижигает кожу (приходится обхватить его пальцы, ткнуть сильнее, чтобы аж вздрогнуть от боли), и нечаянные слёзы блестят на его ресницах. Боль, скользнувшая было вдоль позвоночника, сворачивается в запястье, обращаясь жжением и зудом, и действительно хочется приложить холодное — например, бутылку пива из холодильника. Но вместо этого Джон, сглотнув, выдыхает с усмешкой: — Можете поцеловаться. И они действительно целуются, коротко и влажно, измученно; и рассматривают ожоги, любуются, будто кольцами. Наверное, останутся шрамы; должны остаться шрамы, обязательно, непременно!.. «Можно было бы ножом, — думает Джон, — и тогда сочилась бы кровь, пятная одежду, почти как простыню в первую брачную ночь. Но шрамы от ножа на запястье — это по́шло, будто пытался покончить с собой или хуже — выпендривался тем, что с собой покончишь». Шрамы от сигарет — другое дело; крошечный, едва заметный символ, понятный лишь им двоим. Символизм — всё, что остаётся, ведь никто не позволит им сочетаться браком по-настоящему, по-земному, на бумаге: английский маршал и французский епископ — какая несусветная глупость! Ожоги взбухают, наливаются жидкостью. Джон знает — не стоит протыкать кожу; но, конечно, не удержится и проткнёт. И с ножом было бы так же, он ковырял бы рану, не позволяя ей зажить, потому что садизм и мазохизм часто идут рука об руку, а о неправильных, в чём-то даже губительных своих склонностях Джон давно знает и ничего хорошего от себя не ждёт. Можно было бы и ножом — не на запястье, а у сгиба локтя; или вовсе изрезать безымянные пальцы, изобразить на них кольца… Нет, нет, слишком в лоб. Можно было бы и ножом — не только безымянные пальцы, всех себя изрезать, раскромсать на кусочки, словно мясо к ужину, и друг друга съесть. «Со всеми косточками тебя бы в себе сохранил — или согласился быть в тебе сохранённым». Джон, конечно, пьян, ему кажется: он напивается каждый день с момента знакомства с Пьером (нет, позже — с момента осознания влюблённости), потому что воспринимать всё на трезвую голову — увольте. Кровь, отравленная алкоголем, должна течь быстрее, а значит, вздумай они друг друга изрезать, Джон отключился бы первым. Хотя сколько крови в бледном, тонком, хрупком Пьере?.. Джон подхватывает его на руки — Пьер обнимает за шею, прижимается к груди — и уносит в кровать. Ни о какой первой брачной ночи речи не идёт, они уже давно, давно, давно… — и это, конечно, страшный грех, всё, что они делают, страшный грех, как смели они, как им в голову пришло!.. Ну что ж, человеческим существам приходят в голову и гораздо более ужасные вещи. Собаки сворачиваются в ногах — или, может, это просто плед, просто одеяло, неизвестно почему показавшееся пушистым? Впрочем, как это — неизвестно: всё дело в алкоголе, и не такое померещится. Пьер, поджав ноги, утыкается лбом в плечо, его горячее дыхание греет сквозь футболку; Джон целует его ожог — осторожно, не губами, одним лишь дыханием — и засыпает, думая, что пусть Небеса никогда не примут их брак, но только на Небесах — уж никак не на земле — он и был заключён.