Полиптих в изумрудных тонах

      Название конечной станции на железнодорожной ветке ничего для меня не означало. В очередной раз. В этой части Альбиона все маленькие сонные городки походили один на другой. Мы были в пути уже который день, и мне начинало казаться, что вырваться из паутины железных дорог обратно в Лондон невозможно.       Моего друга, однако, пункт назначения заметно взволновал — для меня заметно, во всяком случае. Украдкой поглядывая на него в вагоне, я всякий раз видел, как он покачивал головой и нервически барабанил пальцами по набалдашнику трости. Ритм ударов напоминал гимн Империи.       Позднее, на станции, он выяснил у смотрителя, что следующий поезд будет не раньше завтрашнего утра. Это известие заставило его еще помрачнеть и увлечь меня на поиски гостиницы.       Гостиница нашлась — того особого сорта, который присущ захолустью и вне зависимости от времени года подразумевает неистребимую сырость и одну комнату в лучшем случае на двоих.       — Да вы, никак, не планируете задержаться на Фестивале? — спросил хозяин заведения, смерив взглядом наш багаж. В последнем слове отчетливо ощущалась заглавная буква.       — Все возможно, — с непроницаемым лицом ответствовал мой друг, одновременно сделав мне знак молчать.       Уже в номере, тщательно прикрывая за собой дверь, он сказал не предполагающим возражений тоном:       — Я настоятельно рекомендую вам, пока мы здесь, воздержаться от еды и питья.       — Но почему? — наконец, спросил я — обо всем сразу, должно быть.       Вместо ответа он протянул мне свою фляжку, без слов предлагая воспользоваться его запасами и промочить горло. Я послушно сделал большой глоток, но тут же скривился от внезапной горечи. Вместо коньяка, как можно было бы ожидать, во фляжке оказался очень крепкий травяной чай.       — Прошу прощения, — проговорил мой друг с непонятной интонацией. — Я-то давно привык к его вкусу.       — Зачем вы вообще такое пьете?       — Иногда мне приходится бодрствовать несколько дней кряду, — он тоже глотнул из фляжки и поднялся, чтобы задернуть шторы. Полная луна в вечернем небе наливалась кровавым багрянцем.       Я не запомнил, о чем мы говорили после этого. Запомнил лишь, что по прошествии получаса меня начала одолевать страшная сонливость.       — Ваше ведьмовское варево не сработало, — заплетающимся языком изрек я. Мой друг тонко улыбнулся; тогда я не понял причин этой его улыбки.       Мне снился танец теней в багровом свете и истошные крики. Тени двигались так, как не смог бы ни один человек. Хрустели кости, землю пятнала кровь, а тени все таяли, сжигаемые собственным безумием.       Разбудила меня бесцеремонная тряска за плечо и металлические нотки в голосе моего друга:       — Вставайте, немедленно. Даю вам пять минут на все сборы.       Однако толком проснуться так и не получилось. Смирившись с пеленой перед глазами и пустотой в голове, я по-армейски привычно привел себя в порядок. После мой друг под руку стремительно препроводил меня на пустынную улицу.       — С вашим доверием ко мне нужно что-то делать, — усмехнулся он, помогая мне забраться в кэб. Лошадь в отсутствие возницы никак не желала присмиреть. — Оно уже стоило вам превышения дозы.       Даже в своем нынешнем состоянии я заметил, что он очень старался не смотреть по сторонам, но не мог взять в толк, почему. Ведь стояло очень раннее утро, и луна еще не села, иначе с чего мостовым было иметь такой насыщенно-алый оттенок?..       Окончательно очнулся я только в поезде. Мой друг сидел напротив, не сводя с меня пристального взгляда.       Наш дальнейший разговор был похож на короткий обмен ударами:       — Зачем вы меня опоили?       — Сегодня ночью было последнее полнолуние года.       — Но ведь это не территория оборотней. Я бы заметил.       — Вы ненаблюдательны, дорогой друг. В этом городишке живут по меньшей мере пять оборотней… или, что вероятнее, жили. Но основную угрозу представляли не они. Что вам известно о Фестивале? — неожиданно спросил он.       — Совершенно ничего, — я покачал головой. Мой друг подался вперед, сцепив пальцы в замок:       — Это редкое событие — оно происходит в последнее полнолуние високосного года. В эту ночь участники Фестиваля возносят молитвы Первородному Хаосу, слепому безумному богу, и открывают ему свои разумы — не без помощи подмешанных сильнодействующих составов. Он касается их, и выживают только те, кто должен будет к следующему празднеству привести за собой новых участников.       Он умолк. Его серые глаза горели воодушевлением, а на бледном лице проступил румянец. Я не решался задать следующий вопрос, но мой друг угадал и его:       — Почему я поступил так, как поступил? Видите ли, Моран… вы ни о чем не знали и не были готовы. А у меня есть незаконченное дело по поимке хорошо знакомого нам обоим Реставрациониста. Словом, наша с вами жертва была бы напрасной.