Это была любовь

Прости мне мою печаль, позволь мне немного слёз

Ты скажешь, что между нами всё было не всерьёз

Уйдёт на сегодня боль, но завтра вернётся вновь

Я знаю, что это была любовь

— Он все еще влюблен в вас, вы знаете об этом? Она бросает это ему в спину. Так подло. Как плевок под ноги. Как выстрел в затылок. Как толчок в сгорбившиеся от упавшего на них разом груза отчаяния и вины плечи. Как последний удар ножом под лопатку с левой стороны от тех, кому ты задолжал кучу бабок, ведь убить тебя легче, чем наконец вытрясти хоть что-то. И замирая на послесловии, останавливается в дверях, складывая под грудью чуть трясущиеся ладони. Разве она вообще может такое говорить? Разве её не связывает врачебной тайной какая-нибудь клятва? Диплом. Лицензия. Восемь лет медицинского ВУЗа и тридцать стажа. Или хоть какое-нибудь подобие чести. Честности. И стыда. Не перед ним, так хотя бы перед тем, чьи секреты, смиренно достанные из глубин саднящей окровавленной горем души и разложенные перед ней на серебряном подносе, она выдает так просто, будто они ничего не значат. Разве всё это хоть каплю этично? Разве она правда думает, что он поведется на эту дешёвую манипуляцию, пресную и понятную настолько, будто жуешь картон вместо листьев салата в местной забегаловке? — Вы удивительно болтливы, для психоаналитика. Разве это не нарушает какой-нибудь грёбаный кодекс? Она бросает это ему в спину. Так подло. Поправляя очки на саднящей от многочасового давления переносице и вздыхая с какой-то раздражающей обреченностью в голосе. Как вздыхает родитель, закрывая дверь в комнату непослушного сына, которому уже осточертело повторять про надписи в мужском туалете на белом школьном кафеле и драки по вторникам на заднем дворе. Как вздохнули все, когда он сам скатился в дерьмо, испоганив жизнь доброй половине близких ему людей своими идиотскими выходками. Как никогда не вздохнул Тони. И только от этого факта и от того, что чертов апрельский ветер, уж слишком холодный для лёгкой футболки и джинс, Адам сжимает зубы до скрипа и впивается ногтями в грубую кожу ладоней, дергаясь от пронизывающей тело дрожи. Она в нём так непрофессионально разочарована. И это разочарование снова макает его растрепанной башкой в унитаз полный плавающего в голове собственного мысленного дерьма. Отсутствие чужого разочарования снова бьет ему под дых, больнее чем кучка парижских дилеров — головорезов. Тони никогда не был в нем разочарован. И, прикасаясь мозолистыми подушечками к похолодевшим щекам, он затуманенным скачущим взглядом, с бешено колотящимся в висках пульсом и желчью на языке, как после очередного похмелья, стирает остервенело слезы трясущимися ладонями в надежде на то, что завтра снова, как по волшебству, станет лучше. Но ведь в зависимости похмелье никогда не проходит бесследно. Оно возвращается снова. Под утро. Бешено колотящимся сердцем и вкусом дерьма в пересохшем рту. Из раза в раз. Как порочный круг. За каждое удовольствие в жизни приходится платить цену не равную этому удовольствию. И Адам знает это слишком хорошо. // — Монтгомери Рис прислал приглашение на открытие ресторана. Только возьми с собой кого-нибудь, кто не даст тебе набить ему морду. Он произносит это с лёгкой усмешкой в голосе. Распахивая извечно задернутые шторы. И непременно спиной к Адаму. Неловко пряча в складках грубого текстиля трясущиеся пальцы и смущённо заинтересованный взгляд. Делает короткий вдох. Жмурит глаза. И клянётся себе, что справится. Ведь это не в первый раз, когда ему снова нужно как-то уживаться с этим дерьмом, по имени “Адам Джонс”, в его жизни и в голове. — Кого-то вроде тебя? Игнорируя чужое присутствие и хоть какие-то нормы приличия, бросает Адам, выходя из ванной почти голышом. И Тони не может сдержать себя. Как в тот день в его номере, когда запах его парфюма на поношенной футболке и его образ под прикрытыми дрожащими в мимолетном воспоминании веками вдруг напомнил ему о том, какими они были. Какими они могли бы стать. Но никогда не стали. Не из-за того, что Адам похерил всю свою жизнь, смыв её в унитаз, превратившись в наркомана и алкоголика. А из-за того, что в жизненных планах Адама Тони не было места. В настоящем. И в будущем. Нигде. Вопрос повис в тишине номера, прерываемой только шорохом одежды и отрывистыми выдохами. Тони замер у портьеры, неловко теребя тонкими пальцами края грубой ткани и сильнее сжимая скрипящие от напряжения зубы. И снова борясь сердцем со своим вопящим от перегрузки мозгом, всё-таки поднял взгляд на Адама. Холодное оцепенение вдруг пригвоздило его к месту, сковав Тони по рукам и ногам этим совершенно пустым ледяным взглядом невероятно голубых глаз. Полоснуло по живому, блеснув воображаемым ножом, зажатым в этом огромном, стиснутом до болеющих костяшек, кулаке. Ударило наотмашь по правой щеке и не умоляя, приказало подставить левую. Адам всё знал. — Будто это новость, Адам. Ты сказал, что в твоём новом ресторане возможно всё, но ты ошибся. С силой извлекая звук из саднящего, в миг пересохшего, стиснутого почти душащими его слезами горла, пробормотал Тони. И разом разбился на миллионы мелких осколков, как тарелки в чертовом ресторане Адама. Он любил Адама всегда. Всю свою жизнь. Сколько себя помнил. С того самого момента, как молодой и амбициозный, с этой наглой улыбкой и без каких либо норм приличия в пухнущей от идей в голове, Тони встретил его еще восемнадцатилетним юнцом в Париже. Без денег. Но с огромным желанием, которое искрилось почти животной жаждой в его невозможно голубых глазах. Он любил его так отчаянно. И так самозабвенно. Любил его всего. Столько лет. Не спрашивая, почему? И не зная, за что? Любил пьяного. Любил злого. Любил великого. И любил отчаявшегося. На вершине. И сгоревшего до осевшего на пальцах пепла. И никогда не давал Адаму усомниться в своей любви. Он любил его безвозмездно. Без надежды. И иллюзий. И без права на собственное счастье. — Но спасибо за заботу, Адам. Любил за то, что Адам не любил его. Любил за них двоих. // — Тебе повезло, что у тебя такие хорошие друзья. Шум визжащих покрышек пугливо отскочил от домов и вернулся обратно, застыв в душе неприятным ощущением липкой тревоги. Адам попятился. Обернулся вслед удаляющемуся фургону. Огляделся, все еще глупо моргая, пока уничтоженные наполовину наркотой и алкоголем шестерёнки, с тихим скрипом крутясь в пустой голове, наконец не заработали. И сорвался с места, скользя по мокрому лондонскому асфальту. Он стоял там. Под аркой. За поворотом. В своем извечно идеальном, сшитом на заказ, пальто. И парой кожаных перчаток в трясущихся замерзших руках. Смотрел на разбегающиеся по глянцевой поверхности неглубокой серой лужицы бензиновые круги. И выглядел лишь тенью себя самого. — Тони… Это Адам сделал его таким? Безжизненным телом. С безрадостной гримасой. И застывшей маской услужливости на бледном восковом лице. С серыми мешками под красными, воспаленными и опухшим от слез, глазами. И нервным тремором в аристократичный тонких пальцах. Тенью самого себя прежнего. Копией снятой с копии. Снятой с копии. Снятой с копии. Лишь воспоминанием воспаленного сознания, которому никогда не суждено стать правдивым. Это Адам превратил его в кошмар? Его жизнь в кошмар. Это Адам его кошмар? — Зачем ты… Наконец очнувшись от шока, он встряхнул головой, ударил себя ладонями по бёдрам, выдохнул и дернулся в сторону Тони. Но Тони отшатнулся. И подняв на Адама свои огромные, как у оленёнка из гребаного диснеевского мультика, печально блестящие в свете фонарей, глаза, улыбнулся слегка кривовато, запуская пальцы в идеально уложенные волосы. — Я думал, ты умер, Адам. Всё это время, пока тебя не было, я был уверен, что тебя убила твоя печень, наркота или твой дилер, которому ты задолжал кучу бабок. Слегка оттягивая каштановые пряди и нервно прыгая на гласных, прошептал Тони, неотрывно смотря в чужие глаза. Это сделал с ним не Адам. Это был он сам. И его любовь. Которая из года в год. Из раза в раз. Позволяла Адаму так обращаться с ним, снова приползая обратно побитой тявкающей шавкой, что лизала руки хозяина в собственной крови. Во всём том, что случилось с Тони, был виноват только сам Тони. И смотря в эти потерянные, всё ещё такие же невозможно голубые, глаза, он знал об этом, как никто другой. Но всему рано или поздно приходил логический конец. — Тони, я… Ведь невозможно же было вечно искать любовь там, где её не было. — Оставь, Адам, ничего между нами не изменится от того, что я выплатил этот долг, но я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Невозможно было всю жизнь любить взаймы.