и что же ты готов сказать мне?

Это было самое ужасное решение за всю его жизнь. Даже когда пришлось убежать из дома, даже когда его подобрала военная полиция, даже когда пришлось переходить в Мафию и ещё очень много даже даже даже... Ничто не причиняло такую осознанную боль как то, что он чувствует сейчас. Винить Тачихара никого не может, разумеется, кроме себя. Но самое ужасное то, что ему не больно. Страшно, определенно, но не больно. Да, это было самое ужасное решение в его жизни. Но это так же была самая прекрасная ошибка, которую он осмелился совершить. Почему все это произошло, он понимает слишком отчётливо. Тачихара знает, почему он хочет быть с Дзёно, причину этого понимает очень хорошо. К Дзёно он привязан связью слишком прочной, от него он зависим и как бы, блять, не пытался от этого избавиться, препятствием выступало только одно – он не хочет от этого избавляться. Как бы его не выворачивало по ночам от боли и отвращения к себе. Дзёно чертовски желан. Он любим, любим ненормальной, страшной любовью, доходящей до безграничного абсурда. Дзёно был одним из первым, кто помог ему, кто принял его и полюбил. Но Дзёно был непредсказуемым до такой степени, что это порой доводило до открытого ужаса. Тачихара был зависим от его непредсказуемости. Потому что в его детстве непредсказуемость считалась нормой. Потому что в его восприятии жизнь – это и есть непредсказуемость. И Тачихара с такой скоростью окунулся в любовь Дзёно – дикую, ненормальную, неконтролируемую и такую же, блять, непредсказуемую. Тачихара до истерик любил Дзёно и в то же время абсолютно не понимал его. Сегодня тот ластился к нему едва ли не при всех и не выпускал из своих рук, а завтра делал вид, что Тачихары для него не существовало. Это было весело и это было привычно. Но это было чертовски, чертовски тяжело. Тачихару это разрушало изнутри. Он никому не рассказывал, держал все в себе и никак не мог с этим справиться, все продолжал тонуть в себе и в вечных вопросах, что и как нужно делать дальше и нужно ли что-то делать вообще. Это было тяжело ещё даже тогда, много времени назад. Особенно в тот день. В тот вечер он сидел на заднем крыльце какого-то бара. Ничего не ел и ни с кем не разговаривал, лишь медленно допивал первую бутылку чего-то ужасно неприятного. Он просто сидел под сгущающимися сумерками и пропускал сквозь себя звуки окружающей тишины. Почему-то тишина в тот вечер давила слишком сильно. В какой-то момент рядом с ним присела девушка, чуть поодаль, по-прежнему сохраняя чувство неумолимо надвигающегося одиночества и ни звуком не разрывая затхлую тишину. Ничего такого в этом не было, в этом районе было очень много девушек, что были не прочь поживиться копейкой от уставших в конце недели клиентов. Тачихара не поднимал поникшей головы, по-прежнему продолжал смотреть в пол, словно все, что происходило вокруг него – было где-то слишком далеко. А ещё потому, что поднимать головы и не требовалось, он прекрасно знал кто это, по такому привычному отсутствию какого либо запаха. В этом квартале таких девушек не водилось, здесь все пытались нацепить на себя как можно больше, выставить себя как можно краше в свете убого жёлтых фонарей ночной Йокогамы. Поэтому Гин Тачихара узнал сразу. - Что ты здесь делаешь? Он тихо стонет куда-то в согнутый локоть и поднимает уставшее лицо, показывая, что вопрос адресован именно ей. Какой ужасный день. Как ужасно не хочется домой. Как ужасно не хочется видеть того человека, из-за которого домой сегодня и не хочется. Как же он устал от этой неопределенности. – Ты сегодня был очень рассеянным и уставшим. Мне хотелось убедиться, что у тебя все хорошо. Тачихара наконец переводит взгляд на сидящую рядом напарницу. Гин сидит на бетонной ступени, вся такая красивая в своем белом повседневном платье, с этими черным распущенными волосами и потрясающим мягким взглядом. Тачихара очень устало блуждает по ней глазами. Такое ощущение, что сегодня он устал даже дышать, не то что о чем-то думать. Он молчит и долго-долго смотрит куда-то сквозь нее. Гин смотрит мягко и сочувствующе. Он сгибается пополам и по-детски наивно хнычет куда-то в колени, шаркая по кривому асфальту донышком дешёвой бутылки. Гин почти незаметно подсаживается ближе, плечом касаясь его плеча. Она слегка приобнимает его одной рукой, ненавязчиво толкая навстречу себе. Тачихара укладывается ей на плечо и сползает чуть ниже, рвано выдыхая куда-то в шею. Кто бы знал, что такая мягкая на вид девушка будет касаться его так уверено. Тачихара утыкается носом ей в ключицу и тихо постанывает от ментальной тошноты. Гин гладит его по голове очень нежно, не так как она обращается с ним на работе. Она дышит ровно, ни чем не выдавая своих мыслей в этот до ужаса странный момент. Тачихара трётся носом об ее шею, так тепло, приятно и комфортно. Так до ужаса банально и предсказуемо. Он выпускает почти пустую бутылку из рук, и та с громким звоном касается асфальта. Это единственный звук, который прорезает вечернюю тишину между ними. Гин обнимает его второй рукой, и он тоже обнимает ее, утыкается ей в шею, и глубоко вдыхает ее привычное отсутствие аромата. Он не притягивает ее к себе, сам вжимается в ее по-женски хрупкое, нежное тело и приглушенно скулит. Она продолжает гладить его, дарить ту стабильность, которую он теряет каждый грёбаный день. Ту определенность, которую по факту должна дарить ему не она. Тачихаре больно, что все это делает не тот человек, не его человек. Что его человек лишь продолжает разрушать его и делает это не всегда случайно. Гин кладет голову на его макушку, и Тачихара ещё отчаяннее вжимается в нее, как маленький ребенок. Он хнычет слишком открыто, он слышит собственные всхлипы и не понимает, действительно ли плачет наяву или что-то отчаянно плачет внутри него. Гин аккуратно проводит пальцами по его подбородку, щеке, лбу, поднимается выше, зарывается в волосы и делает это так мягко и ненавязчиво, что не хочется останавливаться. Она так старается утешить его, что его чуть не выворачивает наизнанку от режущей изнутри боли и обиды. Тачихаре ужасно плохо от того, насколько ему сейчас хорошо. Он действительно плачет, закрывает руками лицо и громко плачет в собственные ладони, словно собирает свою боль по крупицам, чтобы сохранить ее и никогда больше не забыть. Ему сейчас не стыдно, ему сейчас до жути больно и до ужаса не понятно, он не понимает, что нужно чувствовать и можно ли вообще чувствовать хоть что-то, кроме разрывающие лёгкие тяжёлые мысли о неправильности происходящего. Потому что все это должен впитывать в себя совершенно другой человек, но точно не Гин. Тачихара ложится лицом ей на ноги, отчаянно сминая пальцами ее красивое платье. Он пытается успокоить истерику, но все что он может, это глупо глотать воздух в попытках сделать хотя бы вдох. Гин продолжает терпеливо быть рядом. От этого становится ещё тяжелее. Это должна быть не Гин. Этого, блять, вообще не должно быть. – Что тебя беспокоит, Тачихара-кун? Тачихара обессиленно качает головой в немом отказе отвечать на ее вопрос. Он не хочет ей говорить и не может позволить ей это знать. – У тебя что-то случилось дома? Тачихара молчит, у него нет сил отвечать. В этот момент ему просто хочется исчезнуть. – Тебя бросил любимый человек? Молчание. Лишь громкий вдох и пробивающая спину дрожь отвечает Гин на ее вопрос. Тачихару в ее руках неконтролируемо трясет. – Ты можешь рассказать мне. Тачихара снова машет головой. Если он начнет говорить, то просто не сможет остановиться, его любовь к этому человеку слишком сильно укоренилась в костях. Там же, где выгравированы и все невысказанные ему слова. Ему нельзя начинать этот разговор, слишком опасно. Он тихо произносит на выдохе. – Я не могу, Гин, пожалуйста. И Гин перестает спрашивать. Наверное, женской интуицией она чувствует, что продолжать спрашивать об этом нельзя. Она поднимает его лицо на себя. Она совсем не такая грубая и жёсткая, как на заданиях. Она выглядит как очень нежная и чуткая девушка, но Тачихара давно знает – ее внутреннему стержню может позавидовать даже ее старший брат. Поэтому он не удивляется, когда Гин медленно прикасается к его губам и аккуратно целует. Это было очевидно, это тоже было чертовски, блять, предсказуемо. Но самое предсказуемое то, что Тачихара не прекращает это. Ему нравится. Ему нравится наконец понимать, что происходит, ему нравится осознавать, что просто так Гин бы его не целовала. Ему нравится, что чертова неопределенность больше не трубит тревогу в его голове. Ему не нравится осознавать, как все могло бы сложиться, выбери он не его. Гин останавливается быстро, мягко блуждая пальцами по его лицу. И один раз в жизни Тачихара хочет проиграть самому себе. Он целует ее, чувствуя ее грудь на своей груди, ощущая биение ее пульса своим телом и ее руки – на своем лице. Он целует ее медленно, разрешая себе не спешить хотя бы сейчас. Или это она целует его? Тачихаре становится хорошо, но лишь до того момента, пока не приходит осознание своего проёба. Гин этого не заслужила. Не заслужила быть вариантом, а не выбором. Он мягко убирает ее руки со своего лица и медленно качает головой. – Прости, Гин. Она высвобождает руку из его ладони и так по-женски аккуратно смахивает непослушную челку с его лба. Она не выглядит разочарованной или злой, напротив, она выглядит как человек, который давно уже все понял и принял для себя решение. – Я просто хочу быть рядом, когда тебе нехорошо. Все в порядке. Это был первый раз, когда он совершил непозволительную ошибку. Когда они совершили её вместе. Это все было абсурдно ещё тогда, когда Тачихара только расплачивался за ночь в гостинице этажом выше. Это было абсурдно и тогда, когда Гин мягко обнимала его за шею, сидя сверху на его бедрах и чувствуя его руки на своей спине. И это достигло апогея абсурда, когда он на ощупь развязывал ее платье. И самое ужасное было то, что ему это нравилось. Тачихара наслаждался ею. Он не представлял на ее месте Дзёно, не запечатывал свои эмоции перед ней. Он пропускал их сквозь себя до самого конца. Потому что ему нравилась ее предсказуемость, потому что ему нравилось ее понимать. Не догадываться, а понимать. Потому что он наконец мог отдохнуть от постоянных разгадок настроения человека, который, в общем-то и должен был дарить ему такую до жути нелепую, но желанную стабильность. Когда Гин уехала домой, Тачихара так и остался в номере недорогой гостиницы. Он долго лежал на остывшей постели под продуваемым ветром окном, а в голове его не было ни единой мысли. Лишь тотальная пустота и спокойствие. Такое желанное, что пришлось пойти на крайние меры, чтобы его заполучить. И к его сожалению, это было только начало. На заданиях Гин никак не выказывала своих мыслей и в поведении ее никак не отразилось то, что произошло в ту ночь. Однако то, что эта ошибка будет стоить ему очень дорого, Тачихара узнает лишь позже, когда приходить к ней справляться с эмоциями становится почти зависимостью. Такой же зависимостью, как терять силы в руках того, от кого он к ней и сбегает. Он приходит к ней очень редко, терпит до последнего, разрушает себя, лишь бы не разрушать ее. И ещё потому, что все ещё искренне надеется, что получит долгожданное спокойствие не от нее. Но в итоге все равно из раза в раз оказывается на пороге ее однокомнатной квартиры. Иногда он просто сидит в ее объятиях всю ночь под мерный звук электронных часов, иногда откровенно плачет ей в плечо под утешающие касания ее рук, иногда она целует его до сбитого дыхания, пока последняя мысль не уходит из его опустевшей головы. Но результат всегда остаётся один – она помогает ему справиться с болью, которую привносит в его сердце совершенно незнакомый ей человек. с Дзёно свое поведение Тачихара корректирует почти мастерски. Потому что, по сути, в отношениях между ними почти ничего не меняется. Он по-прежнему любит его той сумасшедшей любовью, которая уже начинает сжигать его изнутри. Он по-прежнему зависим от Дзёно, Сайгику заменяет ему воздух, только это не кислород, а разрывающий лёгкие азот. Тачихара в нем тонет и задыхается. И лишь крайне редко позволяет себе выплыть на поверхность и вдохнуть свежий воздух, чтобы не задохнуться окончательно. В такие моменты он оказывается в объятиях Гин, а затем снова исчезает из ее жизни до следующего раза, каждый раз надеясь, что этот был последним. Тачихара чувствует, Сайгику его подозревает. Он не давит, но когда нужно, подъебы его становятся более меткими, реакция более жёсткой, а поцелуи в постели – ещё более болезненными. Дзёно выбивает из него правду умело, очень медленно, почти сводя с ума глубокими любящими поцелуями, чтобы потом незаметно заменить их на холодное серое равнодушие. Он пытается выбить из Тачихары правду своими способами. И Тачихара знает, что у него это получится. А Дзёно уже миллионный раз жалеет, что Тачихара всё-таки остается в Мафии. Сайгику напрямую к нему не лезет и, Тачихара почти уверен, под него не копает. Он выжидает искусно, мастерски делает вид, что ничего не происходит, но Мичидзо почти уверен, что Дзёно уже догадался. Почти. И это пресловутое почти сводит его с ума. Потому что таких почти в жизни столько же, сколько и проклятых "а что если...". И всё-таки однажды они случайно встречаются вне их общей квартиры. Оставшийся в военной полиции Дзёно заканчивает зачистку там, где отряд Черных Ящеров с наемниками производят обезвреживание террористов. Дзёно никак не реагирует на посторонних людей, и Тачихара подходит к нему первым, потому что скрываться уже не надо, всем и так очевидно, что они – бывшие напарники и вполне естественно, что им есть, о чем поговорить наедине. – Сегодня ты вряд ли отвертишься дополнительной сменой, потому что я буквально заканчиваю твою работу. Тачихара усмехается. Сегодня он как раз таки планировал вернуться домой пораньше и как следует отдохнуть. – Обещаю вернуться как можно скорее. Будешь меня ждать? – Заслужи мое ожидание, Тачихара. Тачихара лукаво улыбается. Дзёно молчит, словно что-то выжидает, и когда Тачихара хочет перевести тему, за спиной слышится голос. – Тачихара-кун, мы уходим. Ты с нами? Тачихара в сторону Гин поворачивается очень обычно, ни единой мыслью не давая эмоциям хоть как-то среагировать на ее появление. В его голове не проскакивает ровным счётом ничего. Гин переводит взгляд на Дзёно и тихо здоровается в поклоне. Дзёно мягко склоняет голову и приветствует ее в ответ. – Я сам вернусь, не ждите меня. Гин уходит, не оборачиваясь, потому что так и нужно. Дзёно за его спиной появляется неожиданно, он склоняет голову к его шее. На его лице странная улыбка, пугающе понимающая. Он тихо выдыхает на ухо Тачихары. – Вот оно что. Тачихара никак не реагирует. Осознание провала приходит очень быстро, он буквально не успевает среагировать. – Ты облажался. Теперь становится страшно по-настоящему. – А знаешь, как ты облажался, Тачихара? Тачихара молчит. Слова тут уже не нужны, ему остаётся только молча слушать свой приговор. Дзёно склоняется ещё ниже, целуя его в оголенный участок шеи, ещё раз и ещё раз, пока Тачихара под его давлением не начинает нервничать по-настоящему. – Ну-ну, успокойся. Тебе разве не интересно, где ты допустил ошибку? Не хочешь спросить меня? Тачихара надрывно вдыхает и шумно выдыхает. Он послушно задаёт вопрос. – Скажи мне, где я ошибся? Дзёно очень нежно, до безумия любяще оставляет цепочку мягких поцелуев на его шее. Он делает это медленно, и Тачихара уже десятый раз жалеет, что позволяет ему сейчас это делать. Он боится такого Дзёно. Дзёно заигрывает с ним, почти шепча, искренне наслаждаясь, что Тачихара допустил такой глупый проёб сам и облегчил ему задачу. – Я понял это по тому, как ты отреагировал. Ты хорошо поработал над тем, чтобы научиться скрывать импульсы своего тела, но ты забыл, что полное отсутствие реакции, это тоже реакция. Дзёно пальцами прошагивает дорожку по его позвоночнику, по-доброму ласкаясь к нему со спины. Тачихара почти задыхается от ужаса. – А вот твоя девочка увидеть меня не ожидала, но поняла все очень быстро. Очень догадливая. Пальцами Дзёно добирается до конца его шеи, указательным пальцем грубо нажимая в ложбинку у основания волос. Резкая боль заставляет Тачихару запрокинуть голову назад, и Дзёно хватает его за волосы. Он нежно трётся об его оголённую шею щекой, когда произносит тоном привычно мягким, не подразумевающим права на отказ. – Я буду ждать тебя дома, Тачихара-кун.