Абсолютно проклято

Стоя в дверях мастерской, я теряю последние крупицы собственной адекватности. Не могла моя мать подбить этого охламона завалиться ко мне с ночёвкой. Эта женщина слишком сильно ценит собственное личное пространство, а потому уважает и чужое. В особенности моё — ведь знает, насколько мне с этим тяжело. Тётя Вика? Возможно, но всё ещё сомнительно. Пусть у этой женщины чувство такта на очень условном уровне, но даже она понимает, когда нужно остановиться. Взрослый человек, всё-таки. Значит, причина может быть только одна. — Мне не нужна твоя жалость, — произношу, буквально выдавливая из себя слова. Тяжело быть твёрдым и однозначным, когда ты буквально трясёшься, как осиновый лист, и обнимаешь себя за плечи. Выглядит так, будто очень даже нужна. — Какая ещё жалость? Ты ебо-бо? — Рома откидывается на спину, поудобнее устраивается в раскладушке и достаёт телефон из кармана. — Я же сказал: мне домой переться влом. Подрыхну у тебя тут чутка и съебу утром. Мой запас уверенности в себе полностью исчерпан. Буркнув невнятное «ладно», ухожу из помещения, оставив дверь открытой. Ненавижу себя за это. Расстроить бесячего придурка, перешедшего все мыслимые и немыслимые границы, я почему-то боюсь больше, чем перспективы провести ночь с незнакомым человеком в своём доме. Я — бесхарактерное и абсолютно потерянное для общества чмо, нужное только для того, чтобы другие проявляли к нему снисхождение ради поднятия собственной самооценки. Прямо как сейчас. На фоне всего этого полностью пропадает аппетит. Вместо ужина я лишь выпиваю стакан ледяного молока прямо из холодильника. Ни читать, ни смотреть на ночь аниме не хочется. Лёжа в своей кровати, ловлю себя за тем, что тревожно прислушиваюсь к звукам в доме — но кругом стоит абсолютная тишина. Кажется, он правда уснул. Ну… Оно и к лучшему. Постепенно нервное напряжение немного отпускает. Для этого, правда, приходится дважды проверить, запер ли я дверь спальни на защёлку. Глаза постепенно начинают слипаться. Откладываю очки на маленький раскладной столик у кровати и тру лицо руками изо всех сил. Оно от этого действия всегда краснющее, как лампа в проявочной комнате. Почему-то после этого всегда становится спокойнее. Будит меня не свет в окне и не будильник. Где-то играет музыка. Что-то агрессивное, басовое — я не слушаю такое. Мозг ещё не проснулся, поэтому сперва думаю, что у кого-то на улице в машине магнитола орёт. И лишь секунд через пять вспоминаю про нарушителя. Неужели решил послушать с динамика? Обещал ведь не шуметь… Но мелодия резко обрывается, а потом включается заново. Тогда до меня доходит: это телефон звонит. И чего тогда он трубку не берёт? Спит, как сурок, что ли? Надо разбудить. Чтобы хотя бы на беззвучку поставил. У меня неприлично низкие запросы. Мой мобильник показывает почти три часа. В такое время звонят обычно, когда что-то жуткое случилось. Грудь сдавливает холодным предчувствием. Вылетаю в коридор, босиком шлёпаю по линолеуму, забыв очки нацепить. В мастерской горит свет. Зрение у меня ужасное, но даже без них могу разглядеть силуэт сидящего на раскладушке Ромы — сгорбился, в руках держит надоедливую звонилку, сверлит взглядом. Меня замечает, хмыкает тихо. — Разбудил? Извини. — Ты чего не отвечаешь? — сонно бурчу, указывая на смартфон подбородком. Музыка вновь прерывается. — Не хочу. Возмущённо раскрываю рот, но наружу рвётся только зевок. Рома хихикает со скрипом. — Смешной… — Ты зевающих людей в три часа ночи не видел? — Не, я в коровнике живу, там людей нет. — Смешно. — Нет? — Нет. Телефон опять начинает трезвонить. Я гляжу на идиота многозначительно, хоть и не вижу толком, какое у него лицо в ответ. — Вдруг там случилось чего? — Ничего у неё не случилось. — Откуда тебе знать? Клянусь, глаза закатывает — даже слепой бы понял. Сам ты смешной. — А что, волнуешься? По какой-то причине я действительно переживаю. Тяжело быть эмпатом. Вокруг и так постоянно херня какая-то происходит, в соседнем районе вон старушку зарезали недавно ради советских серёжек (в них даже рубины не настоящие). А я умудряюсь сверху себе накидывать поводов потрястись в уголке. На моё ответное молчание Рома реагирует неожиданным образом: отвечает всё-таки на вызов и включает громкую связь. — Ты где, бля, шляешься?! — доносится из динамика раньше, чем парень успевает сказать «алло». — Я все морги обзвонила, ты в каждом есть! Голос принадлежит явно не тёте Вике: у неё — прокуренный, будто познавший бытие, а этот — высокий, визгливый. Девичий. — Лесь, солнце моё ненаглядное, отъебись, а? — елейно мурлычет ей в ответ Рома. — Охуел, мудоёбище пиздоблядское? Я тебе выебоны твои в очко по самую диафрагму захуйну! С мамой так разговаривай своей! Парень морщится показательно. — У тебя ж папаня, вроде бы, хореограф, а не сапожник… Знаешь, чтобы даже у меня уши завяли — это постараться надо. — Папу не приплетай! — Ты с моей матери первая начала. У меня брови, по ощущениям, вышли на первую космическую и покинули земную атмосферу. Существует человек, на фоне которого этот Рома кажется тактичным. И это, похоже, его девушка. С ума можно сойти. — Почему трубку не берёшь?! — продолжает кричать собеседница. Парень вздыхает. — Потому что сейчас три часа ночи, — цитирует он мою претензию. — В такое время звонят, только если помирает кто-то. Если уже помер — и то до утра ждут. — А тебя вообще не смущает, что это ты там откиснуть можешь? Рома показательно осматривает свои руки и ноги, будто Леся может его видеть сейчас. Не могу сдержать нервный смешок. Он это замечает и с довольным видом продолжает диалог: — Да вроде бы живой. Ну, знаешь, если бы я был мёртвый, то, наверно, заметил бы. — Кретин, — обиженно фыркает девочка. — Ты у кого ошиваешься? — У друга, — не моргнув глазом, врёт он. — Ты его не знаешь. — Скажи честно, ты мне изменяешь? — Нет. Ответ его совершенно серьёзный, настолько, что холодом в голосе пробирает даже меня. — Тогда почему так себя ведёшь? — Ты знаешь, почему, Лесь. — Обиделся из-за ВэБэ? Серьёзно? — Малая, послушай меня, пожалуйста… — Да я тебя на два года старше! — А это не важно, — возражает парень. — Ведёшь-то ты себя, как пятилетняя. Взрослые тёти не всирают за день на маркетплейсах ВВП какой-нибудь маленькой африканской страны на всякий красивый никому не нужный мусор. Дважды. — Слушай, это вообще никак тебя не… — Это меня касается напрямую, — перебивает он. — Я тебе уже говорил об этом: если мы живём вместе — у нас общий бюджет. И мы должны держать друг друга в курсе того, на что его тратим. — Ну так ведь мне деньги папа всё равно даёт, с хуя ли ты их считаешь? — С того, что это единственный приход бабла с твоей стороны. Ты не работаешь. — Так и у тебя постоянной работы тоже нет, ты на мамкины деньги живёшь! — пытается перекричать Рому девушка, пока он устало подпирает щёку кулаком. — Где я работать, по-твоему, должна, с шарагой-то? — Лесь, услышь меня, пожалуйста, — спокойно парирует он. — Не так важно, где мы берём деньги. Мы оба только из гнезда вылетели, естественно, что старшие помогать будут. Важно то, куда эти деньги уходят. У тебя отвратительные финансовые привычки и я, честно, заебался уже об этом каждый день повторять. Сегодня это папины деньги, завтра твои и мои заодно. Ничего кардинально не изменится. — Я бы всё равно на пункте выдачи отказалась от половины вещей… — Так ты ведь их сразу оплатила. Ну да, вернутся через неделю бабки, а в эту неделю нам что — хуй без соли доедать? — Ну так у тебя же… — Вот именно. У меня. Ты кладёшь огромный болт на собственные деньги и надеешься на мои. Потому что я, в отличие от тебя, умею откладывать. Поэтому в этот раз ты просто проебёшь всё на вайлдберриз, в следующий возьмёшь микрозайм, а лет через пять мы будем от коллекторов прятаться по обоссанным подвалам. Мне это нахуй не надо, Лесь. — Микрокредиты — это другое, это… — Не другое. Ты не видишь огромного слона в комнате. Он называется «нежелание брать ответственность за себя и свои финансовые решения». Пока слон не покинет помещение, мне там места нет. Живи с папой. На той стороне становится так тихо, что мне кажется, девушка трубку бросила. Но через минуту она прочищает горло и отвечает: — Ты что, расстаёшься со мной? — Только если не избавишься от слона. — Засунь свои метафоры себе в задницу, — огрызается она, чуть не плача. — Если хотел меня бросить — так бы и сказал. — Я этого не подразумевал. Мне важны наши отношения, я хочу, чтобы ты была в порядке. А ещё я хочу быть в порядке. Но тебя мои желания не особо интересуют, судя по всему. — Эгоист! — выплёвывает она в трубку… а следом мы слышим гудки, будто кто-то точку заменил многоточием. Но и без точки всё понятно. — Вот поэтому я и не хотел брать трубку, — усмехается Рома, вертя теперь мобильник в руке на манер спиннера. Я стою неподвижно, чувствую себя так, словно подсмотрел интимную сцену между кем-то и вовремя не отвернулся. С другой стороны… разве я не имел на это права? В конце концов, этот стриженый первым нарушил моё личное пространство. Мне становится чуть спокойнее, совесть прекращает неуютно ворочаться и снова засыпает. Потом доходит: он действительно напросился не из жалости. — Вот оно что… — бормочу, а затем уже более уверенно спрашиваю: — А чего к тёте Вике не пошёл тогда? Рома заметно кривит лицо. — Да ну нахер. Расспрашивать ещё будет, она любит Леську до невозможности. К тому же у них с твоей мамкой сегодня сериальная ночь. Бесят их эти «бести-вайбы». — Ну так, значит, дома у мамы нет никого? Чего туда не поехал? — Ну так… потому что там нет никого. Не люблю один быть. Пожимает плечами. Я слегка ошарашен тем, насколько легко этот человек способен признать, что не выносит одиночества. — А друзья?… — Тебе настолько моя рожа противна? — смеётся он добродушно, а я тушуюсь, потому что, вообще-то, это не так. Раздражать-то он раздражает, но не настолько, чтобы пинками под зад выставлять под звёзды. Хоть и стоило бы. — Просто пытаюсь понять, зачем ты этот перформанс устроил. — Просто так, — отвечает он с лёгкостью. Вот он — человек, который перед тем, как что-то спиздануть, не думает ни дважды, ни даже единожды. Зато, кажется, честный до жути. — Странный ты, — заключаю. — Давно в зеркало смотрел? Сказать на это нечего. Я глуповато чешу затылок. Думаю, что надо бы, наверное, вернуться в постель, но сна теперь ни в одном глазу. Даже будто бы выспался. — Кофе пьёшь? — предлагаю из вежливости. Рома воодушевляется: — Пью. Вернув на лицо очки, запускаю дурацкую китайскую кофе-машину, подаренную мамой в тот день, когда она съезжала на квартиру. Смотрю на незваного гостя с любопытством. Теперь на его лице можно рассмотреть вселенскую усталость. — Точно спать не хочешь? — Яш, ты такой милый, — лыбится он в ответ, а я морщусь, но вдруг вспоминаю кое-что. Это, наверное, самый подлый поступок в моей жизни, но сдержаться не выходит. Доставая из посудного шкафа две чашки, начинаю тихонько напевать: — Я сочиняю роман, Рома-Рома-Роман… Его и без того длинное лицо вытягивается чуть ли не в струну. — Нет… Не-е-ет. — Мужчина все-е-ей моей жизни. — Какого хуя, мужик? Заткнись! Сдержать тихий смех даже не пытаюсь. — Что, не нравится, да? — Все Ромы ненавидят эту песню! Фу, блять, даже не упоминай при мне! — Вот и мне не нравится, когда меня «Яшей» зовут. Это, наверное, первый раз в жизни, когда я поставил кого-то на место. Не знаю, почему решился. В присутствии Ромы в голове творится что-то странное: раздражение от его беспардонности накладывается на необъяснимый… комфорт. —…Услышал тебя, родной, — в конце концов вздыхает парень. — «Ян» так «Ян». Просто звучит это как-то слишком пафосно, не подходит тебе. — Правда, что ли? Кофе уже на столе. Я заливаю его молоком, а Рома так пьёт, без всего. Будто нефть глотает. Не понимаю любителей чёрного кофе. Они же, в свою очередь, не понимают меня. Смотрим друг на друга осуждающе, но до того это комично, что долго кислую мину удержать не выходит. Сидеть за одним столом в абсолютной тишине с едва знакомым человеком ощущается, как приключение. Со мной подобного ещё не случалось. Немного тревожно. А этому, похоже, нормально: медленно покачивается под музыку у себя в голове. — Ты вот как думаешь, — наконец нарушает молчание парень, — кто прав: я или она? — Э… не знаю? — я слегка вжимаю голову в плечи. — Слушай, у меня такое спрашивать — худшая идея. — Чё это вдруг? — Ну так я сам… У меня тоже с финансовой грамотностью беды. — О как, — он заинтересованно облокачивается о стол локтями и наклоняется чуть ближе ко мне. — Так у тебя же бизнес свой, вроде? — Маленький, — решаю напомнить. — Бизнесом это назвать тяжело, доходы маленькие совсем. Да и клиенты… сложновато с ними. — Мало заказчиков? — Не то чтобы мало, просто я общаться не умею нормально. — Ну да… По тебе заметно. Хотя сейчас ты нормальный более-менее. Чтобы не отвечать на это, делаю абсурдно долгий глоток кофе и смотрю в окно, за которым темень и не видно ни черта. — А тебе менеджер не нужен? Сперва кажется, что я ослышался. Он явно хотел что-то другое сказать. Гляжу на Рому, хлопаю ресницами растерянно. — Чего?… — Менеджер, — повторяет бесхитростно. — Ну, или типа того. Я на айтишника пытался учиться. Не вышло нихуя, правда, но в эксельке таблицу приличную сделать в состоянии. С планированием финансов у меня хорошо, с людьми общаться тоже умею… — Не сказал бы, — возражаю неловко, на что он лишь бессовестно ухмыляется: — А ты меня не видел в деле просто. — Разве я не «люди»? — А разве я с тобой плохо общаюсь? — Просто отвратительно. — Однако же гляди: мы сидим у тебя в кухне среди ночи и хлебаем кофеёк. Светские беседы ведём. Разве не весело? Возразить нечего. Потому что мне правда весело. — Мне нечем тебе платить, — вздыхаю. — Ну не плати. — Нельзя так… — Да ты погодь, дослушай, — Рома тычет в меня пальцем. Ты мне — раскладушку, я тебе — услуги. — Ты хочешь забрать раскладушку? — переспрашиваю удивлённо: неужели настолько удобная оказалась? — Да не забрать, — отмахивается он. — Арендовать. То есть, э… Ну, ночевать буду у тебя. И всё. Ты подумай, такие предложения раз в жизни поступают. Упустишь своё счастье. Сперва я теряю дар речи от такой наглости: напрашивается жить у меня?! А затем задумываюсь: что, собственно, мешает мне согласиться?…