Пепел на губах

Это всегда происходит по одному и тому же сценарию. Просто Жираф возникает у него на пороге — без предупреждений, конечно, он же как внезапная летняя гроза — быстротечная, молниеносная, не предсказанная ни одним прогнозом погоды. — Можно? — и мнётся, притворяется, что не знает о том, что Нео его впустит, что он прогнать его физически не может. Нео уже давно отвечать перестал — только шаг делает, пропускает в квартиру, потом дверь закрывает и позволяет себя поцеловать. Жираф целуется, словно дерётся; так, будто это всё в последний раз, так, будто он больше не придёт никогда, так, будто Нео для него хоть что-то значит. И каждое его жаркое, горячее касание оставляет на душе вмятины, царапины, которые ржавчиной покроются обязательно через время, но им не выпрямиться и не зажить уже больше никогда. Но Нео плавится под ним, Нео сердце раскрывает, впускает, принимает и отдаёт, целиком и полностью с ним путается; он вопросы не задаёт, да и не разговаривают они, вообще-то — не считать же за разговоры стоны на ухо, выкрики, просьбы и мольбы? Не считать же за разговор просьбу дать зажигалку или поделиться сигаретой, ну. Иногда Нео думает, что Жираф в этой жизни умеет только пить, курить и трахаться. Точно не любить. Ненавидеть, разве что. Нео не спрашивает, почему Жираф продолжает приходить. Не спрашивает у себя, почему он продолжает его впускать, он просто… машет на это всё рукой и плывёт по течению. Хотя плывёт — слово неправильное. «Плавать» — значит, держаться на плаву, дна не касаться — а он тонет, он в этой вязкости захлёбывается, у него в лёгких вода плещется и булькает издевательски. Иногда Нео хочет умереть. Иногда он думает, что Жираф — единственная причина, почему он этого ещё не сделал, и в то же время Жираф — единственный повод мечтать о смерти. Парадокс, да? Однажды Жираф приходит не вовремя. — Привет, — здоровается тот настороженно. А Нео пьян, Нео залипает на его пушистые волосы, которые завиваются в смешные кудряшки. Кажется, он об этом говорит вслух. И Жираф… Жираф в улыбке вдруг расплывается, а у Нео что-то в желудке ёкает и стучит-стучит-стучит. — Нео! Ну где ты там застрял? — кричит ему Ники из гостиной, и вслед за ней тёплым светом льётся дружный смех. Взгляд Жирафа меняется. — Ты не один, — утверждает, не спрашивает, но Нео кивает. — Не один, — соглашается он и не знает, что делать. Выгнать друзей? Попрощаться с Жирафом? Сбежать сейчас из собственной квартиры и уйти куда-то с ним? — Не хочешь… Присоединиться? Жираф топчется, с ноги на ногу переступает, внутрь не заходит: его глаза из стороны в сторону бегают, ни на чём конкретном не задерживаясь. Они так и стоят: Жираф снаружи, Нео внутри, между ними порог. Кажется, по этому поводу была какая-то примета, но он — хоть убейте! — не вспомнит, какая именно. — Нет, — в итоге качает Жираф головой. — Я не думаю, что это хорошая идея. У Нео, кажется, не получается сдержать огорчение, и он печально выдыхает. — Точно? — уточняет он с глупой, пьяной надеждой. Жираф, ни слова не роняя, кивает и, прежде чем уйти, рывком оказывается рядом и к его шее вдруг прижимается, зубами кожу на себя тянет, а потом губами накрывает и всасывает — Нео шипит и даже чуточку трезвеет. — Зачем? — почему-то шёпотом спрашивает он. Жираф губы растягивает в маслянистой, кривоватой ухмылочке и не отвечает, подмигивает только, прежде чем исчезнуть — слышны лишь его шаги по лестнице. Нео задумчиво к ним прислушивается и возвращается в гостиную, на вопросы друзей отмахивается, отшучивается и старается выглядеть таким же весёлым, как раньше. Только Жираф, кажется, вместе с собой всю радость забрал. Прикарманил, как воришка. Ну и пусть. Ему, может, нужнее. Следующей встречи Нео ждёт с нетерпением, и она, как всегда, происходит по одному и тому же сценарию. Жираф снова у него на пороге стоит, зеленью во взгляде сверкает ненормально яркой, и пахнет от него сигаретами — приторно-сладкими, непривычными, Жираф такие обычно не курит. Нео знает, потому что у них одинаковые вкусы. Ему хочется, пожалуй, как-то обсудить тот раз, объясниться, даже извиниться, хотя извиняться-то и не за что, но Нео молчит — молчит самую капельку обречённо. Жираф впечатывается в него всем телом, жадно целует, и Нео задыхается от заворочавшихся под рёбрами чувств и ощущений. Он в ответ взгрызается в его губы, притягивает к себе тонкую — ненормально тонкую — талию, по выступающим рёбрам скользит пальцами. Жираф дрожит, жмётся ближе, под одежду торопливо зарывается, стягивает, словно минута промедления его покалечит или даже убьёт. — Пожалуйста, — шепчет жалобно и требовательно одновременно, и только у него так получается — одним словом всколыхнуть под костями так много всего, смешать ненависть с любовью. Он такой один, он особенный, он у Нео единственный. И отказать ему, конечно, невозможно — одежда теряется на полпути, они валятся в постель, и это всё привычное, конечно, но от этого ни капли не легче. Нео хочет его притормозить, хочет хоть что-то сказать, но не может — Жираф по губам его плывёт, по телу растекается, он мысли плавит и горечью каждый поцелуй сдабривает. На коже наверняка синяки останутся от крепкой хватки — хорошо, что им обоим на это наплевать. Нео вбивается, темп берёт запредельный, только чтобы на ухо слышать глухие, тяжёлые, звенящие в барабанной перепонке стоны; чтобы Жираф просил ещё и ещё, за плечи цеплялся — кожа на них саднить будет от того, как глубоко чужие ногти зарываются. Впрочем, Нео не привыкать; не привыкать и к тому, что передышки ему не дают, потому что Жирафу всегда мало и недостаточно, ему нужно резче, чётче, грубее — Нео не понимает даже, каким чудом умудряется каждый раз его растягивать, потому что Жирафу только волю дай, он на сухую трахаться будет, даже от этого ловя дикий, звериный кайф, боль в искусство превращая. Это всё грязно до невыносимого, и Нео хочется с себя всю кожу стянуть, чтобы новая выросла, потому что ощущать на себе Жирафа — рвать себе душу из раза в раз. Он укладывается рядом, оставляет между их телами пару сантиметров, и всё это расстояние ноет, зудит, как комариный укус — Жирафа хочется в охапку сгрести, к себе прижать, носом в волосы зарыться и что-нибудь нежное на ухо зашептать, но он такого порыва точно не оценит. — Дай зажигалку, — просит хрипло, и Нео пользуется шансом до его ладони лишний раз дотронуться, вкладывает требуемое. Жираф затягивается, смотрит, как дым к потолку сбивается, растворяется. Пепел на постели — дело привычное, пару лет назад тут и вино плескалось, потому что трезвым Жираф к нему в принципе не приходил. Сейчас приходит, и глупо, наверное, думать, что это знак, что это развитие и прогресс — нет, это всё грёбаная стагнация, это только грязь, похоть, разврат и искалеченные, перевранные сотни раз чувства. Нео просто привык — просто привык глушить эмоции, останавливать рвущиеся на язык слова, дышать тяжёлым дымом, с искусанных губ слизывать кровь. Просто привык, и ничего больше, вот только… Вот только сейчас, на Жирафа глядя, он думает отчётливо: «Я тебя люблю». Тот мысли читать, наверное, не умеет, хотя порой кажется обратное; пожалуй, временами Нео об этом жалеет — может, всё было бы проще, если бы Жираф мог в его сознание ворваться. Заодно и сокрушить, конечно, разломать целиком, как всю его жизнь, вот только… Вот только Жирафа любить — это… Не неправильно, нет, просто это звучит, как что-то незаконное, как что-то запрещённое в этом мире, и любовь — это сложное, многогранное чувство — в отношении Жирафа кажется чересчур простым. Нео задумчиво берёт у него из рук почти выкуренную сигарету, тоже затягивается — Жираф не удивляется, даже бровью не ведёт, только пальцы на живот себе кладёт и сосредоточенно моргает, в потолок глядя. Иногда Нео думает, что Жираф в этой жизни умеет только пить, курить и трахаться. Точно не любить. Ненавидеть, разве что. Иногда он в этом уверен, и сегодня именно такой день. Жираф уходит спустя два часа — он редко у него остаётся, пусть и засыпает на ходу, но упрямится, не соглашается на безмолвное, умоляющее почти предложение переночевать. Вместо прощания — колючий поцелуй на грани укуса. Нео раньше пытался ему что-то сказать, мол, я буду ждать; приходи почаще, просто так; ну ты заглядывай, хорошо? Пытался спросить, нагрянет ли он снова, что-то уточнить, даже на свидание звал не раз. Но Жираф смеялся — «ну какие для меня свидания, совсем, что ли?» — и смех у него был хриплый, каркающий, жуткий. Так смеются гиены, почуявшие добычу, так люди не смеются. Люди не смеются так, будто хотят умереть. Жираф смеялся и нормально не отвечал, и у Нео, конечно, руки опустились, он спрашивать перестал. Говорить что-то — тоже, и между ними стало всё больше молчания. Не тишины, нет — гнетущего, тяжёлого молчания, которое давило на плечи и с размаху по солнечному сплетению било. Будь Нео хоть каплю осознаннее, хоть каплю адекватнее, научился бы он себя ставить выше, чем Жирафа, не впустил бы его больше ни за что. Потому что потом он остаётся в одиночестве тоскливом, и он не один, конечно, у него есть замечательные друзья, у него есть любящая семья, только Жирафа у него нет, и это та ещё проблема. Раньше он злился, он яростью кипел на них обоих, он пытался отыскать кого-то, кто сможет его заменить, кто будет лучше, кто будет в ответ любить, только никем он больше так не горел. И ни с кем так не сгорал, чтобы потом, как феникс, из пепла возрождаться, цикл бесконечный запускать: рождение-Жираф-смерть, рождение-Жираф-смерть. Сейчас он только обречённо тоскует. Тоскует, потому что не знает, когда Жираф появится в следующий раз, потому что не знает, что с ним будет, если Жираф больше никогда не придёт. На сообщения он, конечно, не отвечает, Нео писать ему бросил уже давно. Звонить — тоже, и у Жирафа, кажется, телефон существует только как аксессуар, иначе почему он им не пользуется вообще? Без Жирафа, кажется, жизнь на паузу ставится — Нео существует, да, он никуда не девается, но дышать полной грудью отчего-то не выходит. Это больно, это бесит, это раздражает, это вынуждает молиться каждый вечер, просить, чтобы у этой напасти хотя бы нормально всё было, чтобы он не умер где-нибудь в подворотне — Бог его знает, где Жираф таскается всё время между. Через месяц — небывалый по длительности срок, и Нео истосковался, измучился, намаялся за этот период! — Жираф снова у него на пороге. Весь мокрый, взъерошенный какой-то, как… Да тут даже сравнения не подберёшь, ну! — Дождь на улице? — зачем-то спрашивает Нео, впуская его снова, и Жираф кивает, а взгляд у него — бессмысленный, пустой. — Да, дождь, — эхом откликается он. На дворе начало апреля, а у него из одежды — только футболка, и она белая-белая, к телу прилипла, каждую косточку обрисовывает и худобу лишь подчёркивает. И как он не замёрз вообще? Почему-то становится больно, но это ведь всегда происходит по одному и тому же сценарию. Всегда, правда же? — Дать тебе сухую футболку, может? — срывается само собой, и Нео прикусывает кончик языка, словно способен слова назад забрать. Но Жираф вдруг смотрит — так, будто впервые видит, так, будто только что проснулся, так, словно Нео сказал какую-то ересь. — Спасибо, — отвечает он и робко, неуверенно улыбается. И так на памяти Нео он улыбается впервые за долгие годы — так по-настоящему и так искренне, и от этой улыбки что-то жжётся внутри нестерпимо и жарко. Наверное, потому что улыбка эта горькая и печальная, улыбка эта тоже мокрая — как хлёсткий морской ветер прямо в лицо. — Тогда пошли. — Нео пальцами его запястье обхватывает, на Жирафа не глядит и просто ведёт в спальню. Раскрывает шкаф и жестом предлагает выбирать, а сам на постель усаживается и наблюдает. И непонятно, пожалуй, зачем Жирафу сухая футболка, если её всё равно снимать, неясно, зачем Нео это предложил, необъяснимо, почему Жираф на это согласился, просто… Ну, так просто вышло. Жираф не размышляет долго, берёт, кажется, первую попавшуюся — Нео пробирает нервный смешок. Домашнюю взял, со студенческих времён — смешная, огромная майка с надписью «Пивозавр», сколько ей лет вообще? Пять? Семь? Десять? На Жирафе она смотрится преступно стильно и органично — он даже и не подумал о том, чтобы переодеться где-то в другой комнате, прямо при нём обнажается, а Нео почему-то взгляд не отводит. «Почему-то» — ну как будто он его голым ни разу не видел! Да он его без одежды видел чаще, чем в ней, кажется… — А можно… — У Жирафа голос вдруг срывается, и смотрит он куда-то в потолок. — Можно тебя обнять? Нео сглатывает удивление и глупую, отчаянную надежду, одёргивает себя — может, для Жирафа это просто очередной эвфемизм для секса? — и кивает торопливо несколько раз. Жираф неловко присаживается рядом, бедром к бедру, и джинсы у него тоже мокрые — он искупался, что ли, прямо в одежде? — а потом за плечи обхватывает и прижимается неумело. Действительно обнимает, надо же. Нео осторожно, будто спугнуть его может, руки на лопатки кладёт, к себе аккуратно притягивает, и вот так, сидя, обниматься не очень удобно, но он не возражает. Не смеет возразить, если быть точнее. Жираф выдыхает громко, холодным носом в шею утыкается — от этого на кожу мурашки лезут, а сердце грохочет так громко, что впору бояться, вдруг оно из своей клетки вырвется и на чужие колени запрыгнет. Нео, будь он собственным сердцем, так бы и поступил, если честно. — Джинсы сними, — в конце концов не выдерживает он — влажная ткань холодит бедро даже ему, а как себя Жираф ощущает, можно только представить. Он отрывается от него, смотрит недоумённо и глазами хлопает, будто не понимает, почему Нео об этом просит, но в итоге слушается, стягивает одежду, и джинсы падают на пол мокрым, тяжёлым комком. Жираф замирает на краешке постели, настороженно глядит, будто ждёт чего-то. Нео садится поглубже и хлопает по постели рядом с собой. — Иди уже сюда, бедолага. Жираф почему-то медлит. — Я не хочу, — говорит он. — Сегодня — не хочу. Нео сначала не понимает, о чём он говорит — и только потом до него доходит, что Жираф подумал о сексе. — Обниматься, — уточняет он. — Ты же хотел? Жираф смотрит всё ещё недоверчиво, и это неожиданно очень сильно волнует, царапает внутренности. — Да, — в итоге кивает он и забавно подползает к нему. Кожа у Жирафа на удивление горячая, и он жмётся, поддаётся и льнёт; Нео с удивлением понимает, как холодно ему было до этого. Он об Жирафа греется, притягивает поближе, чтобы ни один кусочек тела не остался без касания. Потом осторожно падает на спину, увлекает Жирафа за собой, тоже вынуждая лечь; тот не возражает, возится только, подбирая положение поудобнее, и в итоге щекочет тёплым, прерывистым дыханием шею. Нео аккуратно гладит его по спине самыми кончиками пальцев и с удивлением ощущает рёбрами чужое заполошное сердцебиение. — У тебя сердце стучит, — зачем-то шепчет он. Жираф фыркает, расслабляется, кажется, окончательно, обмякает и зевает протяжно. Рукой, втиснутой между ними, скользит по груди и прижимает ладонь аккурат напротив сердца. — У тебя тоже, — по голосу слышно, что он улыбается. — Значит, ты живёшь. — Удивительное умозаключение, — тихонько смеётся Нео и уже смелее его обнимает, борется с искушением зацеловать любой клочок кожи, лишь бы губами коснуться. Они молчат — впервые на памяти Нео вот так: мягко, уютно, спокойно. — Нео, — зовёт Жираф и отрывается от него, отстраняется, глаза в глаза смотрит. Убеждается, что его слушают, и выдаёт: — Я тебя люблю. — Что? — неверяще слетает с губ. Нео даже садится от шока. — Ты меня… Что? — Неважно. — Жираф вдруг смущается, взгляд отводит, мнётся и выглядит таким потерянным, что его хочется успокоить, утешить, мол, всё ведь хорошо, чего ты сейчас поник, ну! Только проблема в том, что любимым себя Нео не чувствует, и если так выглядит у Жирафа любовь, то даже страшно представить, как он ненавидеть может. — Эй. — Нео мягко его за подбородок берёт, лишь жестом просит на себя посмотреть. — Я тоже тебя люблю. Жираф жмурится, недоверием дышит. Он, кажется, вот-вот что-то спросит, уточнит, но почему-то молчит. — Только… Понимаешь, это не любовь, — горько роняет Нео. — Ты мне нужен в любое время, в любом состоянии, — он переводит дыхание, тонет в чужом отчаянии, но продолжает: — Даже когда я с друзьями. А я тебе лишь тогда, когда ты остаёшься совсем один. — Это неправда, — протестует Жираф, смотрит жалобно. — Я просто… — Любящие люди ведут себя не так, — понимая, что фразу тот не закончит, вздыхает Нео и отводит взгляд. — Жираф, я… Я не думаю, что мы могли бы быть счастливыми вместе. Он в ответ молчит, только утыкается лбом ему в плечо, а сам горбится, ёжится, меньше становится будто бы. Нео кладёт ладони ему на спину, гладит успокаивающе, почти баюкает. — Я изменюсь, хочешь? — упавшим голосом спрашивает Жираф, головы не поднимая. Умоляюще, летяще: — Пожалуйста, только не оставляй меня! Нео хочет спросить, что у него в жизни вообще происходит — что происходило и что будет происходить — но почему-то молчит, всё так же его ласково по выпуклым позвонкам пальцами пробегается, круги вырисовывает. — Пожалуйста, — всхлипывает Жираф, повторяет, как умалишённый: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожа… — Тише, ну ты чего! — ощущая, как сердце рвётся на клочки, перебивает его Нео, обхватывает лицо ладонями, в глаза заглядывает, лбом об лоб трётся. — Сейчас я здесь, ты рядом со мной, всё хорошо… У Жирафа глаза сухие, болотистые, отчаянные — в них так много погасшего тепла, что от этого физически больно становится. Кто его так измучил? Он сам? Кто-то другой? Кто довёл его до такого? Кто, а? — Кто тебя так? — всё-таки спрашивает Нео, касается его щеки губами, всю нежность, в нём копящуюся, стремясь выразить. — Никто, — бесцветно откликается Жираф, и Нео бы, может, разозлился на такой равнодушный ответ, но пальцы в его руки вцепились до белых полумесяцев, и откуда-то, каким-то седьмым, восьмым, десятым чувством он понимает, насколько сильно в нём сейчас нуждаются. — Я. — Думаешь, ты никто? Жираф хмыкает еле слышно, но хватка его ослабляется, он доверчиво прикрывает глаза. — Курить хочу, — как ни в чём не бывало сообщает он, отодвигается на пару сантиметров. — Можно? — Можно, — кивает Нео и тянется за пачкой. Она всегда у кровати — потому что Жираф после секса курит, и так просто удобнее. — На балконе хочу, — как ребёнок, сообщает он — это если представить, что ребёнок курит. — Можно? — Только если ты меня будешь греть, — вырывается из Нео. Он поспешно поясняет: — Там же холодно. — Буду, — кивает Жираф с совершенно серьёзным выражением лица. — Обещаю. Нео замирает глупо, застывает, будто Горгону увидел, и та его в каменное изваяние превратила. Это первое обещание, которое Жираф ему даёт — когда говорит вот так уверенно и хоть что-то о будущем. Это неожиданно выбивает из лёгких весь воздух, и Нео ощущает себя так, будто ему только что сообщили, что мир, вообще-то, не плоский и не на трёх слонах стоит, а крутится шариком вокруг солнца, а он до этого был пещерным жителем, не меньше. — Тогда пойдём, — выдыхает он, хватает зажигалку и мягко цепляет чужое запястье — тонкое, худое, его обхватить можно кольцом из большого и указательного пальца. Жираф не сопротивляется, выскакивает на балкон, заинтересованно крутит головой, осматриваясь. Небо хмурое, затянутое длинными мазками туч; из них того и гляди снова дождь польётся, и заплачут облака, как будто солнце навсегда потеряли. По бокам взор загораживают многоэтажки — такие же однообразные, скучные, тоскливые; и этот серый городской пейзаж мрачноват откровенно, но почему-то к настроению очень даже подходит. А Жираф выглядит так, будто впервые всё это видит, даже протянутую ему сигарету не сразу замечает, только потом кивает благодарно, затягивается и снова заворожённо вдаль смотрит, любуется будто. — Красиво, правда? — оборачивается он к Нео, а потом вдруг улыбается. Робко, криво, но очень искренне, и такой улыбки Нео ещё ни разу в своей жизни не видел: одновременно детской, наивной и умудрённой опытом, задумчивой и беззаботной, очарованной и раскаянной. И Жираф вдобавок к этой улыбке смотрит — виновато и с надеждой, он будто извиняется и молит о чём-то одновременно, и Нео это, кажется, добивает окончательно, толкает на непонятное ему до конца решение. — Правда, — подтверждает он, пусть и говорит совсем не о пейзаже. Жираф удовлетворённо затягивается, шаг ближе делает — «обещал же греть!» в движениях читается — и обнимает его, к боку прижимается, и он правда тёплый, как уголь, только вынутый из костра. Он подставляет к губам сигарету — Нео послушно делает затяжку, хотя курит он только в компании Жирафа: то ли парадокс, то ли закономерность. Из-за ветра пепел попадает на губы, и Нео только стряхнуть его хочет, даже руку поднимает — но Жираф успевает быстрее, и совсем не пальцами. Он его целует — так, будто в первый раз целуется в принципе, он языком пепел снимает и в поцелуй толкает. Во рту горько становится, чуть едко и металлически немного, и к этому вкусу кровь добавить — убойный коктейль выйдет, но Жираф целует его так нежно, что кусаться Нео кажется преступлением. Он не понимает до конца, что им делать; не знает, как их обоих спасать, потому что спасаться надо; не представляет, есть ли возможность Жирафа на психотерапию уговорить, но бросить его вот так всё-таки выше всех сил, это невозможно, это бесчеловечно и даже опасно. И просто это всё точно не будет — это только в романах, только на страницах книг всё по мановению пера становится хорошо, едва персонажи признаются друг другу в любви; а в жизни не так, да и не персонажи они вовсе, хотя, может, так проще бы было — отдать свою жизнь на волю автора и покорно принимать всё, к чему тебя ведут. Только это не роман и не книга, увы. Это жизнь — и жизнь сложнее только станет, если Жираф согласится с ним быть, потому что Нео слаб и глуп, он отказаться от него уже не сможет — слишком глубоко погряз, слишком сильно потонул. — Мы же справимся, да? — шепчет он в солнечную макушку, и Жираф кивает, обнимает его ещё крепче. Действительно греет, надо же. Иногда Нео думает, что Жираф в этой жизни умеет только пить, курить и трахаться. Точно не любить. Ненавидеть, разве что. Пожалуй, хорошо, что он ошибся.