Сто двадцать секунд

Холодный кофе в стакане морозит пальцы. Приходится перехватить его другой рукой, поднося вторую к губам, чтобы согреть дыханием. Еле заметное облачко пара вырывается изо рта вместе с тихим выдохом, тут же растворяясь в воздухе. Такие махинации приходится проворачивать с частотой в пять минут, ведь на улице слишком холодно для наступившего апреля, а айс-американо был сегодня слишком необходим. Глоток кофе заставляет чуть поёжиться и сильнее запахнуть лёгкое чёрное пальто, края которого всё наровит раскрыть ветер. Время почти девять, поэтому на улицах людей слишком много. Все куда-то спешат, разговаривают, кричат, смеются. Даже в парке, который не так оживлён в обычное время, толпа людей идёт по узенькой дорожке, и приходится иногда сжимать плечи и искусно лавировать, чтобы ни с кем не столкнуться. Кто-то громко говорит по телефону, пытаясь объяснить детали крупной сделки, мамочка рядом объясняет маленькой девочке ради чего нужно надеть на голову смешную шапку с помпоном. Девчушка лишь недовольно фыркает и бросает вещь на землю. Хёнджин морщится, слыша, как женщина повышает голос, ругая дочь. Рядом вдруг возникает мужчина, курящий сигарету, и будто специально идёт на равне с Хваном, чтобы весь дым летел тому прямо в лицо. Ещё год назад Хёнджин бы попросил у него сигарету, чтобы в это серое и холодное утро найти хоть немного утешения в порции никотина, но сейчас он лишь спешит обогнать его, ускоряя шаг. Позади слышится звон колокольчика велосипеда, и это утро начинает раздражать ещё сильнее, потому что какого вообще чёрта он едет по пешеходной полосе? Толпа расступается, и Хван всё же задевает кого-то локтем, сбивчиво извиняясь. До начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут, и Хёнджин мысленно готовится провести восемь часов, держа в руках фотоаппарат. Его студия на одной из улиц в самом центре Сеула, к тому же, одна из лучших в городе, поэтому сегодня запланировано две фотосессии, а так же консультация по поводу проведения съёмки на свадьбе его друга. Хван видит двери своей студии на другой стороне улицы. Осталось только перейти дорогу, выкинуть пустой стаканчик и найти в сумке ключи, чтобы открыть замок на стеклянных дверях. У светофора снова куча людей, среди которых несколько слишком шумных детей, тянущих родителей за руки и что-то вопящих. Молодая девушка жмёт на кнопку для более быстрого переключения сигналов, но светофор так и продолжает гореть красным, пропуская машины. Хван всегда считал это наёбкой. Парень оглядывается, пытаясь найти поблизости мусорку, но толпа загораживает весь обзор, не давая что-либо увидеть дальше своих рук. Рядом стоит женщина с небольшим букетом красных роз, запах которых ударяет в нос неожиданной волной. Хван вдруг думает, подарок ли это кому-то или их подарили ей. Но судя по аккуратно выведенным стрелкам на её глазах и виднеющемуся из-под пальто чёрному платью, напрашивается вариант, что этот букет всё же подарили ей. Впереди мужчина в смешной шапке, одной рукой сжимающий руку маленькой девочки, а второй — поводок. Большой пушистый пёс тихо сидит рядом с его ногой, не обращая внимания ни на гудки машин, ни на разговоры вокруг. Цвета чужих волос и одежды заставляют на секунду зажмурить глаза, чтобы взгляд перестал расплываться и пестрить. Кажется, светофор откровенно издевается, ехидно посмеиваясь, потому что только когда девушка вновь наживает на кнопку, он начинает показывать обратный отчёт. Сто двадцать секунд. Хёнджин морщится снова, убеждаясь, что это наёбка. Руки начинают замерзать, и это правда раздражает, потому что, чтобы засунуть их в карманы, нужно куда-то деть чёртов стаканчик. Хван вновь крутит головой, надеясь на удачу, но замирает ровно на пять секунд, прежде чем рвано выдохнуть и сделать неосознанный шаг назад, натыкаясь на кого-то. Блять… Он всё такой же красивый. Его слегка вздёрнутый нос, сейчас немного красный от холода. Волосы такие же длинные и светлые, а ведь раньше их цвет менялся чуть ли не каждый месяц. Он до сих пор не прячет веснушки… Стоит почти на краю дороги, держа руки в карманах чёрной куртки. Ветер слегка ерошит его волосы, открывая лицо и чуть красные от холода уши. Хван может разглядеть серебряную серёжку в мочке. На таймере сто секунд. Хёнджин отмирает ровно на столько, чтобы обогнуть нескольких людей, оказываясь с ним наравне. Мимо проезжает несколько машин, и порыв воздуха от них будто даёт пощёчину, приводя в чувство. Хван смотрит на чужой профиль, и внутри всё переворачивается, так быстро и неожиданно, что кажется, будто органы вылезают наружу. На таймере восемьдесят пять секунд. Интересно, он помнит его? Прошло два года, но сам Хёнджин ни разу не забывал. Ни на день. Он так хотел увидеть его, так хотел снова взглянуть в глаза. Боже, какие у него глаза… Хван уверен, загляни он в них вновь — увидел бы те же звёзды, что и раньше. Он смотрит по сторонам, будто убеждается, что машин точно нет, желая перейти дорогу сейчас. Крутит головой, но с места не двигается. И в сторону Хвана тоже не смотрит, будто специально. На таймере семьдесят секунд. Возможно, он даже не помнит, поэтому не замечает. Это ведь Хёнджин как зависимый листал его ленту в Инстаграме ночами, останавливая себя от того, чтобы по привычке не поставить лайк новому посту с селфи. Это Хван вздрагивал от каждого упоминания Австралии в разговорах, бросил учить английский, ведь это его родной язык, а всё, что связано с ним, должно остаться в прошлом. В том дне, когда Хван так глупо потерял его. На его лице сейчас нет улыбки. Хотя обычно он ослеплял ей. Сейчас его губы, Хван уверен, намазанные гигиенической помадой, плотно сомкнуты вместе, образовав почти прямую линию. Хёнджин последний раз видел такую в тот день, когда на новость о стажировке в Австралии на полгода бросил сухое, не терпящее споров и каких-либо дальнейших разговоров: «Выбирай — либо я, либо поездка». И тот выбрал. Выбрал, на следующее утро забрав из их общей квартиры свои вещи. Выбрал, уйдя тихо, без скандалов и ссор, лишь с огромной болью на разбитом сердце. Хёнджин, вернувшись вечером с учёбы, нашёл на кухонном столе лишь записку, последней фразой в которой было: «Прости, если это не тот выбор, которого ты ждал». Тогда, два года назад, Хван в одиночку выпил три бутылки соджу, разбив одну о стену опустевшей квартиры. Он пытался звонить и писать, дрожащими руками набирая тексты сообщений, при этом не всегда попадая в нужные буквы, но везде натыкался на одно — заблокирован. А на следующий день с жуткой головной болью и опухшим лицом на всей скорости мчался в аэропорт, постоянно смотря на время. Полчаса до начала посадки. Он должен успеть. Но не успел. Это ощущалось как конец всего. Хёнджин, казалось, бесконечно метался по аэропорту, ловя на себе взгляды. Он не один раз спросил у работников, точно ли нужный ему рейс уже улетел, ведь он был уверен, что посадка на него должна только начаться. Мужчина за стойкой регистрации лишь в очередной раз утвердительно кивнул, с каким-то сожалением смотря в ответ. Тогда собственное сердце разбилось окончательно, заставляя безвольно осесть на пол, прямо посреди зала ожидания. Три года отношений разрушились в один миг. Хван так и не узнал среди толпы кишащих вокруг людей их общего друга, смотрящего на него с долей жалости и быстро печатающего кому-то сообщение. Поздороваться сейчас кажется чем-то неправильным. А ещё пугающим. Разве можно вот так просто подойти и сказать «Привет»? Прошло два года, за которые Хван сотни, тысячи раз корил себя за брошенные слова. Он не знает, зачем сказал так. Они могли придумать что-то, в конце концов, отношения на расстоянии никогда не устареют. Это всего лишь полгода. Для него, чья жизнь была связана с едой и готовкой, стажировка, да ещё и в родной стране, была идеальным вариантом. Хёнджин не раз думал о том, каким самонадеянным и глупым он был. Кажется, он светится… или Хёнджин настолько долго смотрит? Разве человек не должен чувствовать на себе чужой взгляд? Особенно настолько прожигающий. Почему он не оборачивается? Почему всё ещё не смотрит в сторону Хвана? Неужели правда не помнит… На таймере сорок секунд. В кармане вибрирует телефон, но Хван думает лишь о том, что все те сообщения, что он отправлял ему, остались недоставленными. Напротив каждого из них, в каждой социальной сети стоит красный восклицательный знак. И таких знаков десятки. Хёнджин слышал о нём только от Чана, и то редко. Хван уверен — он лично просил Бана не распространяться о жизни и делах при нём. Хотя остальные друзья явно знали намного больше, но крепко держали языки за зубами, будто их подкупили или запугали настолько, что лишний раз страшно рот открыть. Хван правда пытался: залезал в телефоны друзей в поисках его нового номера, всё продолжал писать, хотя так и оставался в чёрном списке, бесконечно доставал Чана расспросами и мольбами, пока в один момент старший не посадил его рядом и тихо, но очень настойчиво попросил прекратить. Тогда было много слёз, извинений, хотя человека, которому они предназначались, не было рядом. Бан успокаивающе гладил по голове до того момента, пока Хван не вырубился от количества эмоций прямо у него на руках. Позже Хёнджину удалось выяснить лишь то, что по окончании стажировки возвращаться в Корею он не планирует. Это был второй, напрочь оглушающий удар, после которого Хван так и не смог до конца оправиться. Он пытался забыть: ушёл с головой сначала в учёбу, потом в работу. Начал ходить в зал в два раза чаще, пока однажды чуть не получил травму от перегрузки. Чанбин, его хороший друг, тогда долго ругался, почти умоляя прийти в себя. В выходные Хван пил: почти каждую пятницу заходил в магазин по пути из универа домой и покупал одно и то же — три бутылки соджу. Обычно этого хватало, чтобы отключиться надолго. Хотя во снах он приходил всё чаще. Друзья беспокоились. Настолько, что принудительно отвели его к врачу. Это немного помогло, потому что каждый поход к психологу был в сопровождении кого-то из их компании, что не давало возможности сбежать. Сначала Чан водил его за ручку, потом Чанбин или Сынмин. Постепенно становилось легче: кошмары начали сниться реже, алкоголя становилось меньше. Хван начал чаще выбираться на улицу, гулять с собакой или с друзьями. Даже пару раз пытался начать отношения, но всё слишком быстро разваливалось, когда в очередном сне появлялся он. Холод уже не ощущался. Как и не слышны были голоса вокруг, сигналы машин и внезапный лай пушистой собаки позади. Перед глазами только те тысячи минут, проведенных вместе. В ушах глубокий низкий голос, счастливый смех и громкие стоны. Внезапно чувствуется запах знакомого парфюма с нотками пряностей. Видимо ветер разнёс этот запах, почти сшибая им с ног. Двадцать секунд. Собственное сердце стучит так громко и беспорядочно, что, кажется, хочет пробить грудную клетку. Оно отдаётся в ушах, заглушая все хаотичные мысли, путающиеся друг за друга. Руки мелко дрожат, как и приоткрытые губы, способные только выпускать изо рта пар. А ведь хочется сказать так много… Десять секунд. Он так и не оборачивается. Рассматривает витрины магазинов и кафе на другой стороне улицы, провожает взглядом проезжающую мимо машину, потом достаёт телефон, читая уведомления. Он смотрит куда угодно, но не в сторону Хёнджина. Пять секунд. Сейчас загорится зелёный и он уйдёт. Четыре секунды. Он пойдёт прямо, а Хвану нужно повернуть налево. Три секунды. Когда они увидятся вновь? Две секунды. А увидятся ли вообще? Зелёный. Он уйдёт. Сейчас уйдёт. — Феликс!.. Среди толпы голос сильно заглушается. Люди начинают движение, заставляя Хвана тоже начать идти, чтобы его не задавили. Он пытается найти в толпе светлую макушку, которая пропала слишком быстро, чтобы можно было заметить куда именно. Вокруг снова слишком много звуков: говор людей, чей-то смех, крики, визги, лай собаки. Это заставляет на секунду снова оказаться в аэропорту, посреди кишащих людей и с чувством собственной беспомощности и отчаяния. Хёнджин переходит дорогу и всё продолжает выискивать его в толпе. Люди задевают его то плечами, то сумками, но Хван настырно стоит прями посреди тротуара, скользя взглядом от одной светлой макушки к другой. Всё не то: какой-то белобрысый парень, коротко подстриженная девушка. Толпа рассеивается, когда светофор снова переключается на красный, пропуская машины. Сразу слышится визг тормозов, рёв двигателей и почти оглушающие сигналы клаксонов. Хван несколько раз крутится вокруг, всё ещё отчаянно пытаясь найти его, но рядом только чужие люди, незнакомые лицы, не значащие абсолютно ничего. На глаза вдруг наворачиваются слёзы. Он снова потерял его… — Я уж думал ты не окликнешь. Его голос всё такой же глубокий и мягкий. Мурашки ползут точно по позвоночнику, руки слегка дрожат. Стоит обернуться на сто восемьдесят — глубокие карие глаза тут же топят, затягивая. Хёнджин оказался прав — в них всё те же яркие звёзды, заставляющие на мгновение зависнуть. Кажется, веснушек стало ещё больше. Хван слёту подмечает несколько новых, потому что точно уверен, что раньше их не было. Он смотрит на чужие губы, что медленно растягиваются в улыбке — такой знакомой и до боли любимой и греющей. Хочется подойти ближе, прижать к себе, расцеловать лицо, собрав губами каждую звезду с щёк. Хочется снова быть рядом, говорить милые глупости, писать без конца, ждать с работы, целоваться до боли в губах, обнимать настолько крепко, чтобы трещали рёбра. Кажется, проходит вечность. Все вокруг ходят, кто-то недовольно ворчит, что они стоят прямо посреди дороги, кто-то просто задевает их плечами, проходя мимо. Но Хвану всё равно, потому что, кажется, что если хоть на секунду оторвать взгляд от лица напротив — он исчезнет. Сейчас всё кажется настолько хрупким и нереальным, что всё, что может выдавить из себя Хёнджин, оказывается хриплое и тихое: — Ты вернулся?.. — Вернулся, — кивает Феликс, вдруг подходя ближе настолько, что между ними остаётся не больше пары тройки сантиметров. Хван задыхается от этой близости. Два года кажутся чем-то настолько мизерным, будто они не расставались вовсе. Феликс перед ним. Всё такой же солнечный, улыбчивый. Смотрит, кажется, с тем же теплом. Но вдруг чувствуется что-то, чего не было при их последней встрече: лёгкая горечь во взгляде, печаль в улыбке. Хван не успевает рассмотреть всего, потому что младший вдруг окончательно сокращает расстояние между ними, прижимаясь в объятиях. Он устраивает голову на чужом плече, обвивает руками талию и тихо, как-то облегчённо выдыхает, выпуская пар изо рта. Хёнджин может лишь зажмуриться, слушая собственное громкое сердце, и крепко обнять а ответ, зарываясь носом в чужие волосы. — Я вернулся, — слышится тихое, успокаивающее душу и склеивающее разбитое сердце, — и больше никуда не уйду.