Мышка в клетке

      «Семья — это спасательный жилет в бурном море жизни»

— профессор Альбус Дамблдор, «Гарри Поттер и Узник Азкабана».

      Солнце давно уж вбежало на небосвод — и освещало трепещущий Капитолий. Город. Этот огромный город, что из года в год пожирал ресурсы дистриктов, оказался повержен под шагом истории. Казалось, старый строй должен стереться — но нет. Люди всё так же носят яркое, пируют, влезают в долги и ведут себя приторно-сладко, что аж тошно становится — и совершенно гадко. Мэг улыбнулась своим мыслям, склонив голову на швейную машинку. Мягкая ткань скользнула меж пальцев, вызывая улыбка. Она зевнула. Шум постепенно нарастал на улицах. Приходил новый день. Жатва. Это слово пускало мурашки по её спине не хуже слова «война». Мэг и представить не могла, насколько не повезло людям, родившимся лет на пятнадцать-тридцать раньше. За приоткрытой дверью послышался шум. Проиграла мелодия заставки новостей: — Хорошая погода, Капитолий! Просто фантастика — так и хочется пойти размять свои старые кости, правда, Паэлья? — ведущий засмеялся, обращаясь к даме в ярко-красном парике. Её наряд больше напоминал перелётную птицу, попугая, нежели ведущую новостей. Паэлья Кастос сощурилась, стреляя в напарника взглядом, как истинная роковая дама. Акула шоубизнеса. Её зубы были острей, чем его — это точно. — О, Луциус, погода просто огненная — не то что мы с тобой в последние пару лет, ха-ха! — раздался приторный смех закулисья. — Самое то для горячих известий, не так ли? — экран позади лизнуло пламя, не настоящее, конечно, лишь голограмма, — обнажая флаг Нового Панема. Лучшего. Из кухни потянуло горелым вперемешку с запахом только вытащенной выпечки. Мэг раскрыла глаза, уже заранее проклиная самый худший день этого года. А может, и всей жизни. Тело бросило в жар. Жатва. Она потянулась, как кошка, хрустя всеми своими косточками. Пятнадцать лет прошло, со слов мисс Эвенфри, учительницы истории. Она сама застала те донельзя странные дни, когда подростков отправляли на убой, как какой-то скот, а кровь лилась реками в стенах Капитолия... И всё во славу революции. Это слово бросало в жар. — Господи, какой же ужас, — вздохнула Мэг, обрезая нить, связывающую платье с машинкой. И любовно огладила очередную стёжку. Вдохнула запах нагретой на солнце ткани. Такой родной. Руки саднило, но главное, что Мэгги была довольна результатом: очередная покорённая ей вершина поддалась. Сегодня она наденет это платье. Желая сделать любимой маме сюрприз, она в спешке спрятала его в шкаф. Штора колыхалась под порывами ветерка. А вечером обещала встретить Эллиси — и, кажется, пойти в новую модную кафешку. Если, конечно, их не выберут... Окно приветливо распахнуло свои «руки» — жаркое лето не щадило никого. Даже её, после того, как кончились последние уроки в школе. Телевизор прибавил громкости. Кажется, мама смотрела новости. — О чём ты говоришь, дорогая? — притворно хохотнул ведущий, поворачиваясь в сторону зрителей. — Кажется, нас и правда ждут очень горячие вести! — О да, Люциус... Первые игры в Капитолии. И последние, — лицо ведущей на миг стало обеспокоенным, но она быстро пришла в себя, натянув сияющую улыбку. — День Жатвы пришёл — и уже вечером нас ждут итоги её сбора. Кому улыбнётся Фортуна? Кто же наши очаровательные чемпионы? — Всё это вы узнаете уже вечером, не переключайтесь! — Мэгги, вставай! — разнёсся по коридорам оклик. Очередное утро. Очередного дня. Как же после бессонной ночи хотелось спать — хотя бы до обеда, а уж после приниматься за дела.  Но нельзя, нельзя, нельзя! По маминому мнению, утром нужно заниматься делами, а не ерундой. Но когда нет лишних рук — а их и не было, кроме кухарки Нейрис, совсем ещё молодой, кажется, не так уж и старше самой Мэг, — деваться некуда. Приходится идти и делать, потому что так нужно. Утра проходились по ней ударным молотком — новый день, и всё сначала. Приторные улыбки, цветастые вещи и жалящие эго слова. Потому что школа — как маленький мир, без которого намного лучше. Ведь сидеть и безвылазно шить, а после — оттирать новомодную краску с пола (потому что в моду вновь вошли красные парики, а не белые, милая) намного лучше, чем смотреть в кислые жестокие лица. И вновь дожидаться, когда сойдут синяки. Гадкое чувство пронизывало тело — от макушки до пяток. Тревога. Но она улыбнулась самой себе. В конце концов, что может случиться с ней четвёртого-то июля? «Нет, сегодня точно что-то случится.» Люди зовут это «предчувствием». Почти как в день объявления зачёта у мисс Эвенфри. Или когда в программу ввели спортивную подготовку — словно они должны, нет, обязаны поддерживать себя в форме. Тогда, в принципе, многие возмущались, но выбора-то всё равно нет. Кто спрашивает детей? А жизнь продолжается. — Мэгги, дорогая, ты встала? — голос мамы сорвался на крик — она стояла за дверью. Казалось, ожидание в конец ей осточертело — дверь неожиданно распахнулась, впуская выбеленное пудрой лицо. — Дорогая, вставай. Сегодня... — Мама помялась. — Важный день. — Что? — Мэг уставилась на неё, словно видела в этой жизни впервые. — Жатва, детка. Жатва... Её словно окатили из ведра. Думать — это одно, но слышать... Плечи задрожали. За ночь комната стала Долиной Ветров — настолько было прохладно. Но тряслась она, как новорождённый котёнок, не от того. — Я твоё платье погладила, милая. Ты будешь самой красивой в Капитолии, если наденешь его... Если это кислотное «нечто» в её руках и было платьем — то Мэгги желала ослепнуть. В Капитолии такая мода — на яркие, глазосжигательные цвета. Люди дистриктов, встречавшиеся на улицах изредка, всё же одевались иначе — неброско. Словно жили совсем в другом веке. И Мэгги старалась быть похожей на них. Потому что бунтарская жилка внутри подсказывала: «Так намного лучше. Удобней.» Хотя статус твердил другое... Одеваться соответствующе. Не выделяться. Но что делать, если ты по-другому просто не можешь? — Ма-ох-ам... — зевнула она, скрывая за ладошкой рот. И вместо слов начала действовать. Её рука полезла в шкаф — лишь для того, чтобы выудить из него на свет божий собственное творение. Прекрасное, точно первая по весне птичья трель. Дрожь пробежала по пальцам, словно напоминая о часах работы. Уколах иглы. Мозолях. Мелких стежках, которые не сделаешь на машинке. — Дорогая моя... Не слишком ли это просто? — подняла рукав Эффи, вглядываясь в распустившиеся на них едва заметные узоры цветов. — Нет. Мне очень нравится платье, мам. Капли заструились по спине потоком. Она подрагивала, но продолжала стоять на своём — и мать, кажется, поддалась. — Ну хорошо, — взмахнула руками в театральном жесте. Но Мэгги видела её скривившиеся губы. — Хорошо. По кухне разлилось тепло — яичница пылала жаром на тарелке в окружении зелени, а рядом... Рядом стояла тарелка с клубникой. В шоколаде! Господи, клубника в шоколаде! Это не сон? Утреннее беспокойство на её лице проянилось, и на губах засияла улыбка — слегка нервная, но, вместе с тем, безмерно счастливая. Приобняв за плечи, Эффи усадила дочь на стул и переключила канал — хоть новости давно сменились очередными кадрами с президентом Койн. Леди-президент вещала что-то очевидно патриотичное, склонившись над трибуной под палящим солнцем. Мэг она никогда не нравилась. — Спасибо, мам, я тебя очень, очень люблю, — сухие губы оставили на припудренной щеке поцелуй. Казалось, что она доску лизнула или муку. Пудра ощущалась на губах так странно, что Тринкет, не подумавши, облизнулась, почувствовав этот вкус уже во рту. Сморщилась. — Ну что, ты девочка моя. Кушай и собирайся, нам скоро выходить! — Мам.. а куда делась Нейрис? — Мэгги с сомнением ткнула вилкой в расплывшийся по тарелке желток. — Ты её на сегодня отпустила? — Она в отпуске, — лёгкая улыбка дрогнула, что не ускользнуло от взгляда. С ней всё хорошо? — Надо же и отдыхать иногда людям, детка. Завтрак сегодня приготовила... — она смущённо поправила светлый парик. Откашлялась. — Я. Неплохо получилось, правда? — Да... Кстати, что-то сгорело, мам? — между прочим заметила Мэг, уплетая вполне годную еду. — Нет, тебе показалось, детка. Желток заскользил по подбородку. — Не торопись, время ещё есть. Как говорил известный поэт... «И никогда не поздно сделать шаг назад.» — Всё будет хорошо, детка. В Капитолии столько людей! Не может же выбор пасть на тебя, в самом деле? Даже если так... Мэгги знать не хотелось. Да даже если шанс и правда мал — но он же есть! В конце концов, попасть в топ четырнадцати самоубийц — не это ли пример полнейшего невезения? Но она же не настолько неудачница, верно? Себя она слишком везучей никогда не считала, но... Чем судьба не шутит? «Всё хорошо» — уверяла она себя, когда каблуки застучали по асфальту, а солнце брызнуло в глаза светом, — ослепляя всего на миг. Боже, и именно сегодня она забыла солнцезащитные свои очки. Мда, невезение! Руки машинально скользнули по складкам небесно-голубого платья, как нельзя скрывающего внутреннее состояние. Словно снаружи — спокойная журчащая речка, когда в душе бушующий шторм. Волнение под мишурой порядка. Лёгкая шляпка спрятала покрасневшие глаза и выбеленные светом кудри. Сжав руку матери, она, как и остальные, шагала по модернизированным улицам, замечая в толпе прохожих и одноклассников: Гиперию Харс, Коэна Уорригана, Эллиси Пинкет... Лица двоих искажала самоуверенная улыбка: нет, их не выберут, их прокля́тых имён в списке нет — родители из совета не позволят своим детям погибнуть. Зато другие должны идти, как на убой. И лишь Эллиси заливалась краской, исходясь на бессмысленные рыдания, едва слышные за шумом толпы. — Я быстро, — выплюнула на бегу, проталкиваясь через растущий поток людей. Ярко-розовое платье вилось на другом конце улицы, указывая ей дорогу, как кораблю маяк. Вот показались вдали и её рыжие волосы. Подруга жала платок к лицу — тот ей едва ли мог помочь ей. Это понимала и Мэг, выплакавшая всё предусмотрительно ночью. Руки обхватили плечи и прижали розовое недоразумение к отсутствующей груди. — Не плачь, не плачь... — Пальцы гладили волосы, связанные её любимой цветочной лентой. Розовой, под цвет воздушного платья. — Огонёк, всё хорошо. Всё обязательно станет хорошо. Эллиси вцепилась в неё, как в спасательный плот. Среди бушующего моря они казались маленьким островком надежды — лишь оставалось надеяться, что не последним. Две до ужаса взволнованные девчонки с нервами, натянутыми до предела. — Прости... Мэгги, я так не могу. Я так больше не могу, правда! — она промокнула слёзы. — Понимаешь, мне так страшно, Мэг... — Тебе семнадцать, Си, а семнадцателеток они не берут. — Почему? — поднялись её заплаканные глаза. Такие наивные. Неверящие. Мэг подмигнула. — Потому что мы с тобой какие, Огонёк? Ста-ры-е. — Пинкет засмеялась. — Да и, понимаешь... Там шанс — один на миллион, Си. В лотерее их точно больше, я уверяю. Нас не выберут. На лице подруги расцвела улыбка. — Умеешь успокоить... — Всегда для вас, мадам, — присела в приторном реверансе и чуть не упала плашмя — какой-то остолоп задел её ногу. — Идиот! — плюнула в удаляющуюся спину. — В общем, пошли. Не будут же нас ждать... Идти под руку, зная, что можете видеться в последний раз — тот ещё опыт, на самом деле. Но даже так... Переживать его вместе — намного легче, чем в одиночку. Особенно когда дальше по улице, притулившись у разноцветной витрины, вашу парочку уже поджидает в конец разволновавшаяся мама. В конце концов, их шансы очень малы... Верно же? Верно?! Ради такого события на площади каждого из четырнадцати районов установили сцену — впечатляюще огромную по своим габаритам. Всё выглядело как попытка кинуть пыль в глаза — и не проще ли тогда было собрать их у Тренировочного центра или президентского в дворца? Но, судя по напыщенным лицам миротворцев — нет. Белая сцена сверкала, окружённая деревьями парка Правосудия. Маленькая площадь просто не могла вместить в себя столько людей — и потому пускали лишь подростков, предварительно проверив их допуск. Белая сцена выделялась, окружённая деревьями парка Правосудия. Хороший парк. В летнее время театральные труппы рвались на эту сцену, желая провозгласить культ красоты и искусства — в прошлом году театр «Эфимиам» напоминал жителям о мифах, едва сохранившихся до наших времён: «Эрос и Психея», «Орфей и Эвридика», «Похищение Персефоны»... У театралов сдвиг на любовные темы. Хотя... Она и сама, когда была помладше, западала на актёра, играющего Гермеса. Щёки заболели от улыбки. У входа она разделилась с подругой — ту течением унесло к другим проверяющим. Что ж. Мэгги ойкнула — остриё пронзило палец, на кончике выступила кровь. На экране прибора отразились её данные: имя, номер района, возраст... Найдя Тринкет среди бумажек, проверяющий приложил палец к нужной графе. Подтверждая отказ от претензий. И согласие на участие, если выберут. А после — втолкнули вместе со всеми к ровесникам, словно в клетку к тиграм, и заперли выход. и не осталось ей ничего, как, придерживая шляпку, проталкиваться сквозь возобновившуюся толкучку. С её ростом — метр от земли (как вечно шутили парни в школе) — она быстро выскользнула у деревьев, на самой окраине, где народу не так много. Можно наконец осмотреть и выдохнуть. Эллиси нигде не было. Кое-кто уже покачивался, готовясь хлопнуться  в обморок. Да, такой жары не ожидал никто. — Пс-с... Пс-с-с, — Чьи-то грязные пальцы трогали её платье — и она дёрнулась, чтобы вырвать подол из рук. Мальчик перед ней замер, сцепив руки на животе. Встрёпанные волосы, заинтересованный взгляд. Она смягчилась, опуская сжатые в кулаки руки. Он то и дело покачивался на носках, неотрывно буравя её взглядом зелёных глаз. — Как думаешь, меня выберут? — Не думаю, — махнула рукой, высматривая за головами сцену. Встать на носочки на каблуках — задача не из лёгких, а поднять её, увы, некому. — Таких дохляков не берут, поверь. Уж я-то знаю… — Правда?! Откуда? Мэг потрепала тёмные волосы. — А ты поверь! Я ясновидящая, может. Мэг словно пыталась убедить не его, а себя — сама-то тяжелее швейной машинки в жизни не поднимала. Впереди стоящий громила резко обернулся, взирая на неё сверху вниз. Она знала этот взгляд. И заранее готовилась к смеху — оделась-то сегодня не по дресс-коду. А после... Жжение в грудной клетке — он с усмешкой толкнул её на траву, словно Мэгги была безвольной куклой. Ноги подкосились. Подол вмиг замарался, а в руке засаднило — кажется, кто-то здесь нехило приложился. Пульсирующая боль в запястье не давала покоя. Мэгги поморщилась. Иногда парни думают, что раз они больше — то круче. Вообще, это так. Но это не значит, что им не могут ответить. Она молча поднялась с земли, отряхивая платье. Она! Неделю корпела над ним, как идиотка! Все пальцы себе исколола, но дошила! Ком замер в горле, как и её тело. Возмущение, поднявшееся из неё было погашено страхом. Он прямо сейчас возвышался над ней на голову — а она что может ответить? Что? Глаза выцарапать нарощенными ноготками? Судьба решила всё за неё. Раздались крики, люди шарахались в разные стороны, когда мальчишка набросился со спины на переростка, цепляя ногтями загорелую кожу чуть выше белого воротничка, — за ними потянулись кровавые полосы. Он как обезьяна уселся на чужой спине, обхватив ногами грудью, и старался навредить сильнее — как если бы на кону стояло что-то больше, чем его жизнь. Он то ли сошёл с ума, то ли... Защищал её? Мэгги шатнулась к дереву, врезаясь в широкий ствол. Вокруг дерущейся пары образовалось пространство — все отходили от них, как от заразных, пока миротворцы спешили, расталкивая всех на пути. «Из дистрикта. Точно из дистрикта,» — промелькнуло в голове, прежде чем взгляд сфокусировался на мальчишке. Вполне обычный — даже одежда не грязная, как у некоторых едва приезжих, а вполне... Нормальная? Словно реальность не соотносилась с образом — и это вызывало диссонанс. Странно. Она завертелась, словно искала в этой толпе спание. Разве «они» не должны обеспечивать безопасность? Тогда что он делает здесь? Или... Громогласный голос пронёсся над площадью, усиленный в сто крат, — и Мэг зажала уши. Слишком громко, чёрт возьми! Но попытки были тщетны — тонкий ноготок постучал по микрофону, вызывая лишь ещё больше помех. Экран вспыхнул всеми цветами — и затух. После такого шоу воцарилась мёртвая тишина. Через несколько минут, по ощущениям, билборд вновь оживился — ведущая улыбалась в камеру, махая рукой. Вид у неё был не менее экстравагантный, чем у бессменного Цезаря Фликермана или Паэльи Кастос. Её волосы топорщились в стороны, собираясь в прекрасные рога, как у животного, ещё недавно разрезавшего ими же зелёные просторы лесов. От ведущей словно исходила угроза... Что для врагов всегда есть местечко на их остриях. Девушку захлестнул дискомфорт. Она смотрела на экран, и словно не слышала речи, сколь громкой она ни была. Белый шум застилал уши. По шее скатился пот. — Добро пожаловать, дети Капитолия! Первые Голодные игры спустя пятнадцать лет — очень волнительно, понимаю, не к такому вы готовились на каникулах, наверняка. Шоппинг, театры, крутые тусовки — кажется, этим увлекается молодёжь? Но не опускайте нос, он вам ещё непременно понадобится! Самое интересное ещё впереди! Начнём с прекрасных дам, раз уж выдаётся возможность... Мэгги смотрела в экран и не могла поверить своим ушам. Даже шляпа не спасала от махающего платочком сознания. Кто-то подхватил её на руки. Четырнадцать... Уже наверняка отобрано четверо их них. Ноги едва держали — если бы не прикованные взгляды и вовремя подхватившие руки, Мэг Тринкет уже валялась бы в обмороке. Что чувствует человек, когда понимает, что смерть близко? — Мэг Тринкет! А она ответит вам: ничего! Потому что чувств одновременно так много и их совсем нет, что в конце-концов тебе становится плевать. Если не считать подрагивающих в треморе рук и побелевшего от страха лица. — Мэг Тринкет, ну же! Покажись, красавица, нам! — усмехается лесная бестия. Мэг делает шаг с помощью перехватившего её миротворца. Второй. И физически ощущает на себе взгляды: оценивающие, насмешливые, облегчённые. Звучит чей-то вздох. Словно так и должно быть. До сцены её провожает оглушительное молчание. — Ну же, быстрее, — шипит женщина мимо микрофона, подтаскивая «маленькую дрянь» к себе. Фальшиво улыбается — как улыбаются все в их мире. Даже становится... Спокойнее. В школе так улыбается мисс Эвенфри, рассказывая о Тёмных Днях. Так же улыбалась и женщина в бутике «Аспера», когда делала комплимент «прекрасным, словно утренняя роса, глазам». Когда в школе говорили, что у неё глаза плаксы — всегда большие и красные от аллергии на цветы. Так... улыбалась мама сегодня утром. И словно прикладом по голове. По щекам потекла влага. Она глазами искала маму. Руки сжали подол платья. Боль, расходящаяся в ладони, помогала ей не впадать в истерику. — Боже-боже, какая эмоциональная детка! — подтрунила ведущая, приобняв за плечи. — Ну что, ребята, вам интересно, кто наш следующий герой? Посмотрим-ка... Малышка, подвинься. Она прошла к шару. И легко вытянула имя. — Сарум Делла... — с придыханием озвучила она, наблюдая за реакцией зрителей. Посмотрела прямо в камеру, щуря кошачьи глаза, — ну же, детка, иди к сцене Тринкет безразлично выискивала его. И вот, в толпе показался мальчик. Тот самый, из начала. Окружённый охраной, он так же заинтересованно скользил взглядом по толпе — пока не нашёл Мэг, расплывшись в улыбке. — Доброволец! Я доброволец! — возвестил голос сбоку — и из толпы прорвался рыжий парень, отталкивая своих ровесников. Миротворцы хотели ему навредить — но ведущая подняла руку. — Какое неожиданное развитие событий! Благородный позыв — или нечто большее? Тринкет застыла, хватая ртом воздух. — Какой же дурак... — шепнула под нос. Он сжимал в объятиях мальчика, словно тот был чем-то поистине ценным и важным — а после растрепал и без того торчком стоящие волосы, как совсем недавно сделала сама Мэг, и отправился на эшафот. Сарум Делла застыл на месте, смотря ему в след. — Как ваше имя, о наш герой? — Рич... ард Делла, — хриплый баритон заполонил пространство. Казалось, парень был ещё больше не в себе, чем его родственник. Его трясло. Откровенно трясло и словно морозило, хотя ветер давно превратился в солнцепёк. И вообще — какой-то худой он, осунувшийся... Странный тип. Больной — явно. Его глаза уставились в одну точку — далеко за пределы их «зелёной арены» — и не выражали ни-че-го. — А теперь — попрощайтесь с нашими трибутами, друзья. Их ещё ждёт долгое... и чрезвычайно увлекательное приключение. Увидимся на параде трибутов, дорогие, с вами была Ленор Карди! Ведущая подмигнула в камеру, посылая воздушный поцелуй. Кажется, игра началась?