Агония святости

Он не мог оставить мир таким, какой он есть. Если люди утратили страх перед адом, он покажет им его руками.

***

Город кой был рожден и существовал в безбожии. Небольшая местность, где грех прятался за покосившимися церковными стенами. Двери коих давно облупились, свечи — холодны, а исповедальня пахла старостью и пылью, потому что никто уже не каялся. Люди там жили, не задумываясь о своих грехах, не осознавая, как глубоко погрязли в скверне. Они проходили мимо нищих, не опуская взгляда. Жрали мясо и пили вино, не молясь за убитых животных. Придавались похоти до брака, ругались в святое воскресенье и глумились над именем Господа, как над каким-нибудь пьянчугой у рынка. Енокентий существовал в этом обществе, словно вне стурктуры. Он человек веры — истинной, неподкупной, фанатичной. Он знал, что люди осквернили себя развратом и безразличием, что души их загнили, как крысиные трупы под полом. Так же ему было известно, если Бог отвернётся от сего города, он сгорит. Он видел это в своих снах. Видел, как улицы превращаются в трещащие адские расщелины, как пламя охватывает дома, а крик обугленных грешников сливается в жуткий хорал. И он не мог этого допустить. Мужчина понимал, что не мог бы спасти их всех, но мог спасти хоть кого-то. Поэтому он копал. Мыши, крысы, голуби, бездомные собаки, больные кошки, истощённый скот — он находил их, карал их и хоронил, ставя кресты. Вдоль улиц, на перекрёстках, в парках. Божественные могилы в мире, который давно перестал бояться ада. Люди ходили мимо, крестились, плевались, а он стоял рядом, держа руки на груди, словно могильщик, который исполняет высший долг. Когда-то там звучали колокола, а церковные свечи горели даже в будние дни. Люди молились перед едой, каялись перед сном, и даже воздух был чище, будто благословлённый. Но теперь колокола молчали, а церковь стояла, облупленная и забытая, как старик в доме престарелых. Люди больше не боялись Бога. Они боялись только налогов, старости и одиночества. Лишь Енокентий осознавал, что страх — это дорога к искуплению. И если люди не хотят спастись, тогда спасаться будут хотя бы их животные. Енокентий начинал с малого. Сначала это были крысы. Он ловил их в подвалах, зажимал между досками и раздавливал черепа железным прутом. Это был первый шаг к их очищению. Их грехи были в их шерсти, в их зубах, в их воровской природе. Он видел в их глазах дьавола, когда те пищали, когда дёргались в конвульсиях, когда их горячая кровь капала на бетон. Он давал им уйти с этой земли очищенными, а потом закапывал их тела у стен церкви, ставя маленькие ровные кресты. Затем были голуби. Эти бездумные создания, которых город воспринимал как мусор. Они засрали всю площадь, всю крышу храма, весь парк. Енокентий подкрадывался к ним рано утром, с зерном в руке, и разбивал их хрупкие тела об асфальт.Он видел, как их клювы открывались в немом крике, как крылья били воздух, как их глазницы, полные непонимания, смотрели в никуда. Он оставлял их на площади, как жертву, как предупреждение. Вскоре Енокентий понял: этого недостаточно. Собаки и кошки. Они должны были пройти свой путь к Богу. Мужчина подманивал их едой. Обмазывал хлеб куриным жиром, оставлял возле себя, а когда животное подходило ближе, он хватал его за загривок и тащил в подвал. Там, в темноте, в сырости, он прижимал их к полу, зажимал лапы сапогами, смотрел в их расширенные зрачки. Иногда они скулили, иногда пытались царапаться. Но он был сильнее. Глотки он перерезал чисто, чтобы они не мучились. Но иногда, если видел в глазах особенный грех — злобу, непонепослушание. Енокентий давал им возможность покаяться дольше. Кошкам он резал хвосты, выпуская грех через их кровь. Собак душил, смотря, как их глаза наполняются слезами. Они пытались сопротивляться, но он знал, что их души будут благодарны. И вот тогда наступал момент похорон. Он собирал их, нес в мешках, в руках, на плече. А затем копал. Захоронения, которые должны были открыть людям глаза. Он закапывал их в парках, во дворах, у церквей и на площадях. Ставил кресты — ровные, строгие, как надгробия на кладбище святых. Он вырезал на них надписи: «Сын Божий видит всё», «Спасение в покаянии», «Всякая плоть достойна прощения». Он молился над каждой могилой, как над человеком. Однако он ставил кресты не для животных — для людей. Чтобы они помнили, чтобы видели, чтобы чувствовали страх. Люди должны были понимать, что Бог видит всё. Они должны были дрожать перед Его силой. Но они не понимали. Люди пугались. Проходя мимо, они ускоряли шаг, крестились, плевались через плечо. Дети спрашивали: «Мама, что это?», а матери отводили их, сжимая руки в кулаки. Кто-то кричал, что это мерзость. Кто-то требовал закопать их подальше, в поле, за городом. Обходили могилы, плевались, смеялись. Кричали, что он сумасшедший. Грозили полицией, но никто ничего не делал. Этот город был мёртв. Мужчина просто ещё не осознавал этого. Могил становилось всё больше. Он знал, что делает благое дело. Что эти могилы — напоминание, что Бог смотрит. В один из дней, творя очередное дело в славу Господа он копал новую яму у фонтана, к нему подошла девочка. Ей было лет семь. Волосы ее белее костей его жертв, белое платьеце, кое подолом собирало городскую грязь с дорог. Её глаза были чистыми, как летнее небо, как будто не видели греха. И в них не было страха. Только тихая, пугающая радость. В руках она держала мёртвого котёнка, крошечного, с переломанной шеей. Держала так аккуратно, так нежно, как будто он спит. — Дядя, — сказала она. — Можно я с вами? — Она не боялась. Любой другой ребёнок закричал бы, заплакал, убежал. Любой другой взрослый вызвал бы полицию или схватился за палку. Но эта девочка просто стояла перед ним, и смотрела. На его руки, испачканные в крови. На тельце щенка, что повисло у него в руках. На груду крестов, что торчали из земли, как пальцы утопающих. Она смотрела — и улыбалась. — Можно я с вами? — повторила она. Енокентий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было неправильно. Это было чудовищно. Но он кивнул. Первым делом он дал ей имя. Настоящее её имя, которое отныне знал только Бог. — Конечно Агнесс. Она кивнула, принимая его, и не задавая лишних вопросов. Агнесс посмотрела на мёртвого котёнка в своих руках. — Что с ним делать? — спросила белокурая девочка. Енокентий кивнул головой указывая на яму. Дал лопату. Смотрел, как она копает, как её тонкие ручки сжимаются на черенке, как её платье пачкается землёй. Девочка трудилась молча. А потом положила котёнка в яму и встала рядом. — Что теперь? — спросила она. — Молись. — Приказал Енокентий. Она закрыла глаза сложив ладони в молитве. — Господи, — прошептала Агнесс. — Прости этого маленького грешника и прими его в свои руки. В этот момент он понял: она не притворяется. Она действительно верит. С того дня она стала ходить за ним по пятам. Помогала копать могилы, ставить кресты, закапывать тела. Она шла за ним, когда он искал очередную жертву. Енокентий учил её, как выбирать животных. Как определять, несут ли они грех в своих сердцах. Как слушать их последние звуки, как правильно держать нож, как молиться, чтобы их души были прощены. Она училась, понимала и никогда не задавала лишних вопросов. Вскоре она захотела попробовать сама. — Позвольте мне, — сказала она однажды, держа в руках белого кролика. — Я хочу, чтобы Господь принял его из моих рук. Енокентий ивнул. Агнесс действовала аккуратно, но без страха. Она знала, что делает. Она чувствовала, как трепещет жизнь в её руках, как уходит, как тело обмякает. Она закрыла глаза и зашептала молитву. Енокентий смотрел на неё — и чувствовал гордость. Она была его первой ученицей. Он открыл глаза. Мир сжался до размеров комнаты, тесной, как гроб, пахнущей лекарствами и затхлой тканью. Не было земли, пропитанной кровью. Не было могил, крестов, проповедей. Только потолок с грязными разводами, обшарпанные стены и слабый свет, просачивающийся через занавеску. Тело не слушалось. Руки были привязаны к подлокотникам. Ноги — бесполезны, мертвы, как выброшенные на берег рыбы. Рядом шуршали чьи-то шаги. — Очнулся? — Сквозь гул собственных мыслей он слышал усталый голос матери. Он повернул голову. Медленно, с усилием. Она сидела в кресле, кутая плечи в старую кофту. Лицо — пустое, как давно опустевший дом. — Ты опять смеялся во сне, — сказала она. — Опять рассказывал свои проповпроповеди. Мать смотрела на него так, будто перед ней лежало не её дитя, а нечто чужое, незнакомое, тревожное. Енокентий хотел что-то сказать, но из горла вырвался только странный, сдавленный хрип. Он не был живодёром. Никогда не выбирал жертв, не поднимал нож, не закапывал тела в землю. Агнесс несуществовало. Потому что он никогда не мог подняться с этого проклятого кресла. Мир Енокентия— это серые стены, сонные медсёстры, таблетки, которые он выплёвывает, и мать, утирающая слёзы краем рукава. Агнесс? Он же видел её. Он видел её прямо сейчас. Режущая боль отозвалась в груди. Девчонка стояла у двери, такая же, как в его снах: с белокурыми локонами, с глазами цвета неба. Но здесь, в реальности, она выглядела иначе. Бледная, иссушенная, как призрак. Тень без тела. — Люди не верят в тебя, — шептала она. — Никто не верит. Енокентий сжал бы подлокотники пальцами, но не мог этого сделать. — Они хотят тебя сломать, — продолжала она. — Сделать таким же мёртвым, как они сами. — Замолчи, — прохрипел он. — Что? — Мать вскинулась. Он снова захохотал. Только теперь его смех был не проповедью, а предсмертным хрипом. Он смеялся, пока не пришли санитары. Пока ему не вкололи в вену иглу, пока мир снова не растворился в темноте. А в темноте уже ждали могилы. И Агнесс. Она ждет его чтобы продолжить начатое. Только Агнесс всегда его ждала.