Право жить

***

      Подвальная сырость и темнота, разгоняемая едва справляющейся лампой накаливания. Желтой, яркой и одновременно бесполезной, потому что старые лампы именно такие — яркие в своей сути и бесполезные в жизни.       К сожалению.       Минхо сидит на грубо сколоченной сарайной табуретке, расставив ноги пошире — мышцы в плотной и потной джинсе устали и просят вытянуть их в удобное положение, желательно лежа и чуть выше корпуса, чтобы немного отлить из них кровь и сбавить нагрузку после того, что они вынесли. А вынесли за ночь они достаточно.       Мертвый говнюк устроил им целый марафон по размазанной дождем лесополосе.       Бархатный шкрябающий звук лезвия — ритмичный, почти баюкающий — как нельзя лучше рассекает звоном тишину. Минхо этот звук нравится. Он привычный.       Звон ржавых грязных цепей в подвале — тоже привычный.       Цепи звенят сонно, лениво и с придыханием только открывшего глаза человека.       Минхо ловит ухом их сонный перебой и прокатывающийся по подвалу хриплый стон.       — Цепи с добавлением серебра, — говорит он вслух, проводя лезвием по карманной точилке; всегда берет ее с собой, потому что терпеть не может тупые лезвия. Глаз на обострившуюся возню не поднимает.       Знает, что не сбежит.       — Не трать силы, — продолжает Минхо, присматриваясь к ножу и щурясь от плохого освещения. Это не его любимый нож, но один из самых часто используемых, а потому держать его надо в особенно хорошем состоянии. Не ради эстетики.       Ради своей безопасности.       На несколько секунд в воздухе повисает напряженная тишина, а потом цепи — на пробу — резко встряхиваются. Сразу же за этим разносится приглушенное болезненное мычание и снова тишина.       Вшшшз — звенит металл по точилке, медленно и с оттяжкой.       — Хитро придумал, — из угла задушено хрипят, и Минхо вскидывает взгляд, хмыкая про себя и возвращаясь глазами к работе.       Из темноты, куда не достает желтый свет старой лампочки, на него неотрывно смотрят два красных огонька.       — Я не первый день гоняюсь за тебе подобными, — Минхо жмет плечом, осматривая нож на предмет зазубрин, и довольно откладывает его на стол, не найдя изъянов в своей работе. Сцепляет руки перед собой, опираясь локтями в колени, и смотрит в темный угол — где сквозь мрак может угадаться чужой силуэт, сидящий на полу. — Было время придумать пару фокусов.       Минхо не отвечают, но цепи снова тихо звенят — силуэт качается, пытаясь поменять положение, и Минхо лениво следит за этими копошениями, зная, что ему ничего не угрожает.       В конце концов — если вдруг что — нож при нем.       А пользоваться-то он им умеет.       — Ты охотник, — говорит тень в углу, и Минхо не отводит взгляда от красных светящихся глаз. В полутьме они светятся особенно ярко, ярче, чем в ночном лесу, потому что свет луны разгонял их свечение собственными молочными лучами, но тут — в сыром темном подвале, куда лунный свет не достает, а лампа накаливания отстает лет на семьдесят в своих возможностях — они горят бордово-красным, как будто бутылку красного вина подсветили фонариком.       Завораживающее и страшное зрелище. Для кого-то.       — Нет, — Минхо упирается руками в колени и с кряхтением поднимает себя на ноги, чувствуя, как мышцы гудят и ноют от усталости. Тем не менее он встает во весь рост, засовывая руки в карманы и подходя к фигуре в углу, которая вся сама — вместе с неотрывно глядящими, выжидающе-хищными глазами — скомкалась в тени еще большей тенью.       Минхо останавливается в паре шагов от своей добычи и смотрит на нее сверху вниз.       Человек — существо до смеха несовершенное, слабое и нескладное, ограниченное что в физических силах, что в умственных возможностях. Минхо не раз в этом убеждался на собственном опыте. У человека нет когтей, чтобы рвать, и нет клыков, чтобы грызть; человек воет хлеще раненого волка от одной царапины на теле, потому что у него нет меха или панциря, чтобы чем-то защитить свою нежную уязвимость. Человек — в конце концов — не слышит отзвуки рассеивающихся запахов, не видит в темноте дальше вытянутой руки.       Слабое, неуклюжее и совершенно тупое создание.       Тем не менее, Минхо человек. И его глаза привыкают к подвальной темноте и износу старой лампы накаливания. А потому тень перед ним — под ним — начинает принимать четкие очертания.       Минхо плохо разглядел его в лесу. В погоне все мелькало вспышками, кадрами, криками — он даже не был уверен, на кого охотился. Испытывал судьбу.       Удивительно, что судьба — наконец-то — повернулась к Минхо не задницей.       — Я не охотник, и убивать тебя не планирую, — говорит Минхо, снова глядя в красные глаза после того, как осмотрел фигуру под собой. Та напружинена, сжата, сидит на коленях, руки, оплетенные цепями, зафиксированы за спиной, и голова вздернута наверх — чтобы иметь возможность смотреть в глаза своему заточителю. — По крайней мере, пока ты не вцепишься клыками мне в артерию.       Снизу доносится приглушенный смешок.       — Как видишь, — цепи демонстративно брякают от пробных движений, а сквозь губы тихо шипят, — это несколько… затруднительно.       — И хорошо.       Минхо еще несколько секунд улыбается, смотря в глубину красных глаз, в которых нет ни намека на улыбку или расположение к приятельской беседе, и уходит в сторону, включая дополнительный свет через старый скрипящий щиток.       Вытянутые лампы на потолке нехотя, с трескотом и миганием зажигаются, освещая подвальное помещение от угла до угла.       Минхо оборачивается к вампиру.       Он сидит на полу, на одном бедре, согнув к себе ноги, и опускает голову, промаргиваясь от яркого света, к которому его вампирские глаза — Минхо знает, сверхчувствительные — не привыкли.       Человек — существо слабое и неловкое, но у всех этих сверхъестественных примочек есть палка о двух концах.       Когда Минхо проходит мимо вампира к стеллажу на другой стороне комнаты, тот поднимает на него слезящиеся от света глаза, моргает часто, жмурится, пытаясь согнать влагу от рези, но следит, потому что — конечно же — ему страшно, пусть кровосос этого и не показывает.       Вампиры — существа гордые, алчные и совершенно не умеющие проигрывать.       Ни в чем и никогда.       Минхо чувствует его взгляд промеж своих лопаток, ощущает щекотной неприязнью и скрытой опасностью. Бесстрашие Минхо неподдельно и абсолютно естественно; доза серебра в цепях вампира, конечно, не убьет, но точно не даст рыпаться больше положенного, и даже его сверхъестественные силы не помогут против обычной химии.       В конце концов, не сдержат цепи — ошейник все еще на нем.       Током вампира не убить, но кинуть в отключку на десять-пятнадцать минут — вполне.       — Если ты не охотник, — слышит Минхо за своей спиной, пока достает со стеллажа необходимые инструменты; первым делом он надевает перчатки и морщится от того, что резина замялась и неправильно облепила его руку. С неприятным звуком поправляет ее, — то кто? Зачем я тебе?       — Это, м-м-м, — Минхо кривит лицо, покачивая головой, пока раскрывает ящик из-под инструментов и достает оттуда упаковку шприцов, надрывая один пакетик, — достаточно сложно объяснить.       Он бегает пальцами по ряду ампул на полке, перебирает ими, ища нужную, и с легким стуком стекла достает ту, что искал.       Когда он набирает бледно-желтую жидкость шприцом, сзади напряженно елозят цепи.       — Знаешь, я уже в таком положении, что не против выслушать длинную историю.       — Конечно, — улыбается Минхо, щелкая по шприцу, чтобы выгнать пузырьки воздуха. Когда он разворачивается, держа шприц в руках, то смотрит на вампира, глядящего на него в ответ.       Вернее не на него, а на то, что он держит.       Минхо делает шаг к нему, и вампир, сидевший в смирном напуганном ожидании, вдруг ощетинивается, выпуская клыки.       Но Минхо это не останавливает, и он подходит ближе, несмотря на надрывно-искренний, до боли желающий жить рык.       — Позже я обязательно все тебе расскажу.

***

             Ощущения своего тела — понятие странное, потому что в обычной жизни (если можно назвать это жизнью) никто особенно не чувствует свое тело, не отдает отчета его целостности и взаимосвязи всего, что держит его воедино.       Когда Джисон делает вдох — заполошный, глубокий и резко-болезненный — он ощущает свое тело как один пульсирующий шмат мяса, в котором жилы, артерии и вены натянуты и горят нестерпимым жжением.       Дышать больно. Пытаться открыть глаза — еще больнее.       Веки будто истыкали иголками, а голова звенит и трещит, и Джисон пытается смочить пересохшие губы в бесполезной попытке, потому что его рот — совершенно сухой, без капли жидкости в обессушенной слизистой, и его плывущий в хаотичных волнах боли разум охватывает резкая паника.       Он ни черта не понимает, что происходит.       И ему очень страшно.       Сквозь панику, пульсацию неслушающегося и неподвижного тела он слышит какие-то отдаленные звуки, но не может дать им характеристику. Все как сквозь вату или толщу воды. Только одно ощущение проявляется четко.       Влага.       Он чувствует влагу на своих пересушенных растрескавшихся губах.       Он цепляется за нее жадно, даже не пытаясь понять, откуда она и какова ее природа, жадно вбирает ее губами и после ртом, наполняя иссушенный рот жидкой прохладой. Контраст температур прошивает разум нитью осознанности, и Джисон — наконец-то — вспоминает, что он Джисон.       И пьет воду жадно, много, чувствуя, как она стекает из его открытого рта вниз по дрожащей шее.       Когда он начинает задыхаться от жадности, вода пропадает — вместо нее приходят другие ощущения. Джисон чувствует покачивание пространства, начинает чувствовать свое тело в этом мире отчетливее и понимает, что его, приподнятого, на что-то кладут.       На что-то мягкое и мокрое.       Кажется, это его собственный пот на простынке.       Дышать становится не так больно, и каждый вдох Джисон делает так же жадно, как пил — в нос вместе с порциями воздуха проскальзывают запахи сырости и дерева, и медленно, лениво разум Джисона вытягивается из хаоса ощущений, возвращаясь в реальность.       Медленно Джисон вспоминает, кем он был и что с ним случилось.       — Как самочувствие? — доносится голос над ухом, и Джисон морщится, потому что, несмотря на его спокойный и негромкий тембр, звук все равно режет по черепу скрежетом. Он жмурится, пытаясь утихомирить это ощущение, и пытается открыть слипшиеся запекшиеся глаза. — Что-то болит?       — Все, — хрипит Джисон, едва работая гортанью и ворочая языком, и звук его голоса выходит таким скрежещущим, что самому режет слух.       Голос над ним скромно смеется, совсем тихо и коротко, и Джисон вдруг вспоминает, что слышал этот голос.       Слышал. В подвале. Куда его притащил этот человек.       Он распахивает глаза резко и до боли широко, подрывается вверх и тут же падает обратно, скрученный судорогами и болью, и жмурится, перекатываясь набок, в секунду разогреваясь до совершенно нечеловеческих температур. Пот прошибает на лбу и шее, по загривку с волос соскальзывает несколько горячих капель, и Джисон стонет, измученный, будто его били ногами до полусмерти и оставили умирать в пустыне.       Он проклинает эту боль, свою слабость и то, что с ним происходит, потому что человек трогает его, перекатывает его на спину, держа за плечи, и что-то ему шепчет.       — Чш-ш-ш, — Джисон слышит сквозь стук огненной крови в ушах и мычит от того, как боль схлынывает мерзко-медлительной волной. — Еще рано дергаться.       — Какого… — он начинает и не может договорить предложение, даже не особо понимает, что сам хотел сказать, но осознание, свалившееся на него с ясностью зрения и воспоминаний, заставляет шестеренки в голове набирать обороты.       Он все еще в подвале. И рядом с ним — все еще этот человек.       Этот человек выследил его еще в городе, ночью, около двух часов, когда Джисон вышел из бара, куда заглядывал в поисках питания. Он пробыл в баре не так много времени и успел подкрепиться, познакомившись с одной симпатичной девчонкой — та закрылась с ним в грязной кабинке туалета и дала вылизать свою шею так, чтобы на ней не осталось ни пылинки.       Когда Джисон понял, что жертва в капкане, он выпустил клыки — она вскрикнула всего на секунду и обмякла в его руках, закатив глаза. Джисон сосал кровь, ни капли не роняя мимо, и держал ее со всей осторожностью.       Он оставил ее в кабинке, усадив на унитаз и прислонив к стенке головой — чтобы точно не свалилась и не ушиблась, истощенная вампирским ядом и потерей крови. Джисон выпил немного, он всегда соблюдал правило «пить, но не выпивать», и соблюдал осторожность, поэтому, как только он убедился, что никто ничего не видел, а девушка придет в себя через несколько минут после вынужденного обморока, вышел из бара на темные улицы, собираясь вернуться в свое гнездо.       Он выходил к черте города, когда заметил его.       Сначала Джисон думал, что ему показалось, да и сама мысль показалась ему комичной: за городским хищником кто-то охотится. Но он шел дальше, а ощущение чужого присутствия его не покидало, и Джисон сделал несколько неожиданных поворотов в малозаметные переулки в надежде, что это случайное совпадение или навязчивые мысли.       Он шел по безлюдной мокрой улице окраины города с редко встречающимися фонарями, а когда услышал шаги позади себя — побежал вперед.       Он мог бы дать отпор — по крайней мере, тогда он так думал, — но Джисон не любитель заводить конфликты и влезать в драки, и избежать встречи со своим преследователем казалось ему самым лучшим исходом, вот только…       Только он, блять, не знал, что преследует его охотник.       — Ломота пройдет через пару часов, придется потерпеть, — говорит охотник где-то поблизости, и Джисон пытается повернуть голову, чтобы найти его взглядом. Шея двигается с трудом, глаза тоже, но в конечном счете ему удается сместить взгляд в угол — туда, где стоит человек спиной к нему и что-то шебуршит на металлическом столике. — Я дам тебе жаропонижающее, но не знаю, подействует ли на тебя.       Джисону хочется сказать что-то вроде «подавись своим жаропонижающим, блядская сука» или «я выпущу твои кишки, когда встану с этой койки», но он понимает, что в его положении это достаточно провокационно. И энергозатратно.       Его язык еле слушается, поэтому Джисон выбирает куда более простую, но важную фразу.       — Что… со мной?       Человек оборачивается к нему через плечо, Джисон дышит через рот, пытаясь держать взгляд сфокусированным.       Несколько секунд человек просто молчит, потом отбрасывает что-то на столик со звоном и подтаскивает к койке табуретку, со вздохом усаживаясь рядом.       Он осматривает лежащего Джисона от головы до ног, потом обратно — и останавливается на его лице.       — Я ввел тебе противоядие, но, кажется, оно не сработало, — человек снова тихо вздыхает и берет с тумбочки металлическую кружку — видимо, из нее он поил Джисона, когда тот очнулся. Джисон пытается уйти от его рук, но слабость и боль в теле не дают ему отбиться, и ему ловко размыкают губы пальцами, вкладывая в рот таблетку, приподнимают под спину и подставляют кружку ко рту.       Джисон не хочет глотать хер пойми что, но тело двигается на удивление послушно для человека, и он делает несколько жадных, больших глотков, пытаясь через взгляд выразить всю свою злобу.       Когда его укладывают обратно — Джисон морщится и жмурится от того, как мышцы спины окатывает спазмом — человек снова садится рядом и трет ладони.       Он молчит, и Джисон не знает, что сказать, потому что он ничерта не понимает.       Одно ясно точно — он не соврал насчет того, что не охотник.       Охотники не держат вампиров в постели и не поят их с рук водой.       С одной стороны — Джисон испытывает от этого резкое облегчение, потому что он знает, как охотники бывают жестоки и изворотливы, и знает, как много его братьев и сестер попадаются им каждый год. Джисон не очень древний и не очень социальный вампир, предпочитает жить один и давно не был со своим кланом, но иногда нет нет да встречает кого-то из своих в разных городах, узнавая от них не самые приятные новости.       В этом городе Джисон остановился всего полгода назад и надеялся, что хотя бы на пару лет тихий провинциальный городишка окажется его тихим пристанищем.       Хрен там.       С другой стороны — перспектива быть подопытным кроликом в руках какого-то психа, который, кажется, промышляет нездоровыми экспериментами над сверхъестественными существами, не то чтобы сильно приятней свидания с охотником.       Джисон даже не знает, что бы он выбрал.       — Черт, обидно, — хмыкает человек, покачивая головой, и смотрит куда-то в район джисоновой клетчатой рубашки. — Я думал, что наконец-то правильно все рассчитал.       — Ты псих, — хрипит Джисон, и человек переводит взгляд, смотря ему в глаза. — Я не знаю, что ты хочешь со мной сделать, но…       — Уже ничего.       Человек вздыхает, хлопает себя по коленям и поднимается с табуретки, возвращаясь к столику. Джисон смотрит на его хмуро опущенные плечи и ждет дальнейшего шага, который мог бы подсказать Джисону, насколько ему стоит бояться.       Человек снова вздыхает, облокачиваясь на столик так, что тот скрипит.       — Я хотел тебя вылечить.       Джисон моргает, ошарашенный.       Вылечить?       От чего, блять, он хотел его вылечить?       — Я правда не охотник, — человек поворачивается к нему лицом, разводя руки в стороны и поджимая губы. — Я не убиваю вампиров и даже не думал убивать тебя, просто… Это сложно объяснить.       Из Джисона рвется сухой саркастичный смешок.       Это похоже на абсурд.       — Ты следил за мной из самого бара, — хрипит Джисон, морщась от того, как медленно, но верно возвращается способность говорить. — Гнался за мной по лесу, стрелял, потом оглушил серебряным дротиком и притащил, связанного, в подвал. Посадил на цепь и вспрыснул в меня какую-то дрянь. На какой части я должен проникнуться доверием к твоим словам?       Человек неловко поджимает губы и отводит взгляд. Джисон буравит его лицо взглядом, не зная, что же ему больше хочется: разорвать его когтями или поскорее отсюда сбежать.       Не то чтобы Джисон когда-либо рвал кого-то когтями (то были не люди; в мире сверхъестественного иногда приходится отстаивать себя не только словами), но этот человек…       Черт, он ведь реально псих. Опасный псих из фильмов про сумасшедших ученых.       Человек вздыхает и неопределенно машет рукой в воздухе.       — Вряд ли бы ты пошел со мной, если бы я вежливо попросил.       Джисону становится смешно. А смех — это хорошо.       Смех — это жизнь.       Джисон вдруг чувствует себя особенно живым в эту секунду.       — Тут ты прав, — усмехается он, когда человек снова смотрит ему в глаза, и Джисон прислушивается к своему телу, к своим ощущениям, и когда понимает, что боль стала нудяще-ленивой…       Что ж, у него определенно есть преимущество.       Все происходит за секунду: человек не успевает и вскрикнуть, только широко открывает глаза, когда его валят с ног и седлают, хватая за горло, и какое-то время он конвульсивно дергается под хваткой Джисона, который душит его достаточно для того, чтобы он посинел, но недостаточно, чтобы отключился.       Конечно, человек не может превзойти вампира по физическим параметрам, и конечно чаша весов Джисона сильно перевешивает.       Тем не менее — ему все еще больно и страшновато, и он приближает свое лицо к чужому, выпуская клыки и шипя.       — Попробуй еще раз попасться мне на глаза, — человек ерзает под ним ногами, борется, но нехватка кислорода делает свое дело, и его движения становятся все более масляными и вялыми, руки стискивают кисти Джисона слабо, а тело дрожит. Джисон пригвождает его сильнее, чтобы быть максимально убедительным и понятым. — В следующий раз все кончится иначе, запомни, сука.       Когда человеческое лицо искажается в гримасе агонии, глаза закатываются, а руки беспомощно скользят по Джисону в попытке оттолкнуть, Джисон разжимает пальцы на посиневшей шее со взбухшими венами и поднимается, пошатываясь, на ноги.       И убегает быстрее, чем могло бы что-то произойти.

***

      Жизнь вампира, вопреки сказкам и легендам, не такая мрачная, как о ней говорят. Джисон по себе судит.       А что?       Если так подумать, его жизнь мало чем отличается от той, какой живут остальные жители маленького захолустного городочка посреди лесов. Он не прячется в старых заброшенных домах и не спит в гробах — он снимает малюсенький одноэтажный домик с подтекающей крышей, но зато дешево и зато в совсем тихом местечке рядом с единственной городской библиотекой. Он не шипит на солнце, покрываясь гниющими волдырями за несколько секунд, просто немного обжигается, если пробудет слишком долго под прямыми лучами во время зенита, поэтому никто не мешает ему найти себе подработку в магазинчике с винтажными пластинками и ходить туда днем, без страха спалить и кожу, и сущность. С едой, правда, есть некоторые сложности, потому что обычной продуктовой корзиной на акциях он сыт не будет, но…       Джисон же как-то справлялся все эти сто девятнадцать лет.       И еще столько же справится.       Так он думает, подпирая кулаком подбородок в том самом баре, куда приходит раз в недельку для того, чтобы аккуратно подкрепиться.       Народу, на удивление, много, и Джисон сидит за барной стойкой, медленно оглядывая посетителей и прикидывая, кто же в эту ночь может быть его потенциальным донором. Джисон никогда не выбирал доноров наобум; это большой риск, потому что никогда не знаешь, на кого наткнешься, да и охотники…       Может, у них с Графом Дракулой все же было что-то общее — оба предпочитали молодых симпатичных девочек, которые сами посылали им улыбки.       Джисон плывет взглядом по залу, осматривая стол за столом и макушку за макушкой. Он поворачивается, уперевшись спиной в стойку, поддерживая себя локтями, и смотрит на свое сегодняшнее меню — со всем уважением и признательностью.       Джисон встречал вампиров, которые относились к людям так, будто они — их персональные пакетики с кровью. Те не гнушались грязи, пили и тех, от кого откровенно разило тухлятиной, и тех, по кому было видно, что им этот укус может оборвать жизнь. Некоторые из них не пили — они выпивали.       Из принципа.       Джисон не хотел иметь с этим что-то общее, за что его иногда поддразнивали.       Говорили, что это потому, что он еще молодой. А как поживет побольше — просечет фишку.       Джисон, если честно, не хотел ее просекать.       Каждая его «охота» (это и охотой назвать нельзя; он никогда никого не загонял по улицам и не вызывал намеренно паники, старался все делать тихо и так, чтобы донор ничего не вспомнил, подумав, что просто потерял сознание в каком-то укромном уголке) проходила примерно по одному и тому же сценарию. Чаще всего — в увеселительных заведениях.       В них проще всего знакомиться с людьми, а повод отойти с кем-то уединиться плавает на поверхности.       Чаще всего на такое клюют девушки.       Что особенно комично, потому что при жизни Джисон, вообще-то, был стопроцентным геем.       Но, раз уж так судьба распорядилась, что девчонки ведутся на его улыбку и пару дурацких шуток, то…       — Поговорим?       Джисон дергается и едва не падает с барного стула, пытаясь развернуться на голос, а когда видит того, кто к нему обратился, то…       Не знает, какая эмоция в нем превалирует: удивление, страх или гнев.              Блядский псих.       Что он здесь забыл.       — Я знаю, что ты не рад меня видеть, но это важно, — человек опережает его в речи и наклоняется ближе, и Джисон соскакивает со стула молниеносно, не собираясь задерживаться с ним рядом ни на секунду.       Ни за что.       Джисон помнит, чем закончилась их прошлая встреча, и повторять этот опыт не собирается.       Тем более — он обещал и ему, и себе, к чему приведет его попадание на глаза.       Джисон движется к выходу сквозь толпу, грубо раздвигая тела и даже не извиняясь на обиженные выкрики, которые тонут в шуме музыки и того, как у него начала пульсировать кровь в висках.       Он хочет просто уйти отсюда. Плевать на кормежку — он не помрет с голоду, если дождется следующей ночи.       Когда он выходит на улицу, лицо ошпаривает холодный лесной воздух. Город укрывается липким мокрым туманом, и Джисон ежится, засовывая руки в карманы, быстро уходя прочь.       Забавно. Столько лет вампир, а сырость с холодом так и не полюбил.       Он проходит около квартала, когда слышит за собой быстрые шаги. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто за ним бежит — шестое чувство вампиров редко подводит в случае опасности.       В прошлый раз Джисон сделал осечку, пренебрегнув своим козырем и выбрав побег.       Что ж. В этот раз все и правда будет иначе.       Джисон ускоряет шаг, оглядываясь по сторонам и втягивая шею в плечи, пряча кожу в теплой стойке клетчатой рубашки. Он бегает глазами из стороны в стороны, сканируя безлюдные улицы, зная, что нечеловека в нем вычислить проще всего — адреналин зажигает красные фонари в его глазах слишком ярко, чтобы их не заметить.       Прелесть маленьких неприметных городков именно в том, что никто их не заметит в ночи. Потому что никого нет.       Джисон доходит почти до конца квартала — и резко заворачивает в узкий проулок.       А когда улавливает момент — делает то, что умеет каждый вампир.       Охотится.

***

      Когда его хватают и тащат, как тряпичную куклу, он даже вскрикнуть забывает — это происходит резко и неожиданно настолько, что звук застревает в глотке. Мир вокруг бултыхается как вещи в стиральной машинке — Минхо мутит долгие несколько секунд, пока его спина не ударяется о что-то холодное и шершавое.       Стена.       Его глотку снова сжимают до задыхания.       Минхо елозит ногами, но они не достают до земли, и он болтает ими, пытаясь в темноте нащупать опору. Зрение затуманено; в темноте и так нихрена не видно, а без воздуха картинка расплывается еще больше, и два красных горящих фонарика превращаются в четыре пляшущих мутных пятна.       Минхо хрипит, пытаясь то ли вдохнуть, то ли выдохнуть воздух, который не идет ни туда, ни сюда, и судорожно дергает рукой, пытаясь достать из-за пояса не самый любимый, но очень полезный нож.       Спустя несколько секунд хватка на его шее ослабевает, и Минхо падает на свои желейные ноги, пока одна его рука сжимает холодную рукоять.       Минхо слышит неопределенный хрип и мат.       Зрение восстанавливается, глаза больше привыкают к темноте, и Минхо, запыхиваясь, пытается что-то сказать, как его снова толкают к стене и снова хватают за горло — на этот раз сильнее и увереннее, будто действительно хотят задушить.       Хотя почему — будто.       Минхо только разозлил вампира, всадив ему нож с серебряным напылением в бок.       — П-послу-ш-шай, — голос сипит, не слушается, и Минхо корчится, задирая голову и пытаясь вдохнуть хоть крошку воздуха, чтобы было, чем говорить. — Отп-пусти м-менй-ая…       Красных пятен снова становится четыре, они пляшут кругами, наливаются кровью, и Минхо не понимает, какие из них настоящие, а какие — всего лишь дубляж. Он дергает рукой, пытаясь освободить свою шею, но силы не то что не равны.       Человек — слабое и неуклюжее существо по сравнению с вампиром.       Вампир шипит, щурится — красные пятна опасливо сужаются в хищные овалы — и Минхо мажет ножом наугад, лишь бы куда-то попасть.       Ему просто нужно, чтобы его выслушали.       Он чувствует, как его мышцы слабеют, силы уходят из конечностей, пальцы едва умудряются держать нож в руках, и он собирает силы и дрыгает ногой наугад — хватка на его шее пропадает синхронно с болезненным шипением, и ровно секунды, на которую его отпускают, хватает Минхо, чтобы собрать весь свой адреналин в крови, сделать глубокий вдох и броситься вперед, поваливая чужое тело.       Они катятся брыкающимся клубком, вампир рычит и шипит, полосует когтями, несколько раз попадает Минхо по лицу и по ребрам — Минхо вскрикивает, втягивает воздух, как иссушенный старый насос, но пытается перевести расклад в свою пользу с помощью ножа, нанося раны наугад.       Он не хочет убивать вампира, но ему нужно, чтобы его тоже не убили.       И выслушали.       Оба вскрикивают, когда падают с высоты — кажется, вампир затащил его на какую-то крышу, когда схватил в проулке, и после падения у Минхо все звенит и расплывается перед глазами, однако он собирает свое гудящее и полунемеющее тело по кускам, отталкивает себя от земли и подбирает нож.       Он оказывается быстрее бессмертного вампира, который лежит, напоровшийся спиной на трубу, и хрипло кашляет, проткнутый в плече насквозь.       — Черт, — хрипло смеется вампир, и Минхо стоит над ним, пытаясь отдышаться, пока все его тело ноет — особенно колено. Кажется, он что-то повредил при падении. — Мне просто с тобой не везет.       — Признай, что я не по твоим вампирским зубам, — отвечает Минхо и выдыхает горящими легкими.       Вампир снова хрипло смеется и дергается.       — Твою мать, я застрял. Не могу встать.       Минхо смотрит на него — зрение полностью сфокусировалось, глаза привыкли к темноте, и Минхо видит, как штырь проткнул вампиру плечо, и в этом месте рубашка становится темнее и блестит от влаги. Из уголка рта вампира тоже идет кровь — маленькая струйка вытекает, убегая вниз по челюсти под действием закона притяжения.       Неприятно, конечно, но не смертельно. Как минимум для вампира.       Для Минхо это лучший расклад.       — Я помогу тебе встать, но обещай, что не тронешь меня, — говорит Минхо, и на него тут же ярко светят два красных круга. Вампир поднимает голову, чтобы видеть человека, и обнажает зубы в предупреждении.       Минхо таких за жизнь дохрена видел. Его таким не напугать.       Кошки его матери на него каждый год шипят точно так же.       — Я предупреждал, что наша встреча закончится иначе, если попадешься мне на глаза, — вампир снова шипит, смотря с хищной злобой и пытаясь подняться самостоятельно, но когда он приподнимается, то с воем падает обратно.       Больно. Минхо понимает.       За этим он и пришел.       — Я тоже пришел тебя предупредить, — он отвечает, убирая нож обратно за пояс, и вампир морщится. В темноте Минхо прослеживает натуженное сглатывание его кадыка. — Ты умираешь.       Вампир перестает возиться и приподнимает голову, снова устанавливая зрительный контакт. Он больше не шипит и не демонстрирует вампирский прикус — просто смотрит на него.       Немного как на… психа.       — Смешная шутка, чувак, — вампир усмехается. — Тебя обрадовать новостью, что я уже мертв?       — Нет, раз все еще болтаешь.       Минхо подходит ближе — вампир следит за ним немигающим красным взглядом. Минхо обходит его сбоку и присаживается на корточки, айкая от того, как прострелило его больное колено.       Тем не менее, он садится прям перед лицом вампира — который, кажется, совсем не ожидал от него таких действий — и говорит, глядя ему в глаза.       — То противоядие, что я тебе вколол, — Минхо осматривает окровавленное плечо, проткнутое штырем насквозь, и снова возвращается к глазам. — Я делал его, чтобы излечивать людей от вампиризма. Ну, знаешь, так много людей, обращенных против своей воли, мечтают о противоядии, чтобы это все закончилось, так что… Я несколько лет искал подходящую формулу. Экспериментировал, ездил по миру, общался с вампирами и ведьмами…       — Сумасшедший ученый, — вампир откидывает голову назад и сглатывает. — Я так и знал.       — В общем, на тебе я решил попробовать финальную версию. Одна инъекция должна была сделать тебя человеком.       Вампир открывает глаза, приподнимает голову, смотря на Минхо. Потом оглядывает себя, штырь, высовывающийся из его плеча, и выгибает бровь.       — Что-то не похоже.       — Да, я проебался, — Минхо неловко смеется, шкребя ногтями по задней стороне шеи. Но его смех сходит на нет. — Кое-что пошло не по плану.       — Ага, я заметил, и все это замечательно, очень благородные порывы помочь насильно обращенным и все такое, — вампир машет рукой в воздухе. — Я тут каким боком затесался?       Минхо снова неловко жмет плечом.       — Попался под руку.       Вампир раздраженно выдыхает и ерзает, пытаясь подняться самостоятельно и морщась от боли.       — Слушай, если ты пришел объясниться, нахрена ты меня похитил и ставил на мне свои лабораторные опыты — мне глубоко поебать, правда, тебе вообще повезло, что я не агрессивный и отходчивый, поэтому давай как-то уже — ай, блять, — заканчивать эту демагогию, вытащи из меня эту штуку и разойдемся, как в море корабл-       — Ты умрешь в течение пары месяцев, в худшем случае — недель, — перебивает Минхо. — Если не пойдешь со мной и я не дам тебе противоядие от этой хрени.       Вампир замирает в том положении, в котором был — в раскоряке, пытаясь подняться со штыря, пронзившего его насквозь, чтобы еще больше не раскрыть сквозную рану, опирается на локти и смотрит на Минхо, широко раскрыв свои налитые красным глаза.       Ночная тишина шумит ветром в ветках деревьев у дороги, где-то в проулке шуршат грязные мокрые газеты.       Вампир нарушает тишину первым.       — Прости?       Минхо глубоко выдыхает.       — Противоядие от вампиризма, которое я тебе вколол, не сделало тебя человеком, — Минхо объясняет медленно, пытаясь разжевать каждую букву. — Оно должно было убить вирус вампиризма, но все пошло не так. Крысы, которых я заражал вампиризмом и которым я вколол противоядие, умерли через шесть дней. От самой вакцины.       Какое-то время ничего не происходит. Минхо молчит, ожидая какой-то реакции — вопросов, уточнений, хотя бы отрицания или злости — но вампир ничего не говорит.       Только смотрит на него, как на умалишенного, и молчит.       Минхо тыкает пальцем штырь — он слегка поддается, и вампир болезненно айкает.       — Идиот?! — он отпихивает руку Минхо и снова валится на асфальт, глубоко и рвано дыша, и Минхо подсаживается ближе к его лицу, переминаясь на ногах.       — У тебя замедлилась регенерация. Через дней десять она вообще пропадет — будешь заживать, как обычный человек. Потом исчезнут остальные твои вампирские штуки — обостренное зрение, слух, обоняние. Даже глаза нормального цвета станут.       — Что значит «нормального»?!       — Ну там — серыми, карими, зелеными, — Минхо бегает взглядом по лицу вампира и хмыкает. — Но ты тоже азиат, так что ставлю на карие.       — Пошел ты!       — А потом, — продолжает Минхо вкрадчиво, — твое состояние начнет ухудшаться. Появится слабость, головокружение, тошнота. В какой-то момент — лихорадка и озноб. Как при сильной простуде. А дальше, — Минхо многозначительно молчит, пока вампир смотрит на него, не веря в то, что он говорит, — полная остановка сердца. Конечная.       Минхо результатом доволен более чем. Вампир, который едва не задушил его несколько раз за эту ночь, смотрит на него расширившимися, испуганными глазами, замер и не двигается, как испуганное животное перед охотником. Минхо старался говорить как можно прямее и убедительнее, потому что ему надо было донести до него всю серьезность ситуации, потому что Минхо — чего греха таить — наломал невъебенно больших дров.       Он был не прав от А и до Я, когда решился на эту авантюру с противоядием и вампиром.       Но он хотя бы думал, что просто ничего не получилось.       А потом его крысы, которых он холил, лелеял и оберегал, скончались после последней инъекции.       И тогда Минхо понял, что если он не найдет вампира — то его постигнет та же участь.       Минхо оттолкнулся от земли и поднялся — с кряхтением — на свои больные, гудящие ноги, пару раз встряхнул ими, чтобы разогнать кровь, и перешагнул через вампира, становясь ровно над ним.       Он протянул руки, чтобы тот схватился за него, и тот — все еще ошарашенный и молчащий — с болью и матом дал вытянуть себя с этого сраного штыря.       Когда они оба встали на ноги и отряхнулись, вампир отодвинул ткань рубашки, обнажая плечо.       Оба увидели грязную, кровоточащую рану, из которой кровь — на удивление вампира — никак не переставала идти.       — С каждым днем будет хуже, — Минхо поджал губы, смотря на него; тот молча и потрясенно поправил свою одежду и уставился в никуда. — Сейчас все заживет, но лучше тебе больше не падать на штыри. И вообще — не падать.       Вампир не ответил. Только через время он перевел взгляд на Минхо и обманчиво спокойным и ровным тоном сказал:       — Я не могу тебя убить только потому, что ты должен меня вылечить, — его голос даже не отдает шуткой, а взгляд серьезен. — Но знай, что я очень хочу это сделать.       Минхо усмехнулся. Конечно, он понимает, что вряд ли вампир воспитает к нему дружеские чувства после того, что он с ним сделал.       Минхо сам виноват.       Но что будет, то будет.       Сейчас он должен понять, как все исправить.       У него на это не так много времени.

***

      Снова сидеть в этом подвале было странно, и Джисон ежился, смотря на тот угол, где лежали полуржавые цепи, морщась от не самых приятных воспоминаний в своей жизни.       Бывали деньки получше, конечно. Так что Джисон не думал, что снова окажется в этом подвале и с этим человеком. Причем добровольно.       Ну, почти добровольно.       Не то чтобы у Джисона был выбор.       Минхо — так представился псих-ученый — привел его снова в этот подвал, объясняя это тем, что там у него находится все оборудование и инструменты, и что им придется пойти именно туда. Джисон отказывался, говорил, что это ловушка и он на нее не клюнет, но в итоге Минхо его уговорил.       Он просто сказал Джисону, что тот может убить его, если вдруг что-то пойдет не так.       Джисон решил, что это справедливое решение и хорошая гарантия его безопасности.       Тем не менее сидеть в этом подвале, на этой самой кушетке, на которой он неделю назад очнулся, будто вынырнул из ада, как минимум странно. Даже сюрреалистично.       Возможно, Джисон слишком тупой и наивный, но если так — поделом ему.       Джисон сидел на кушетке, осматриваясь по сторонам так, будто никогда раньше тут не был, и болтал ногами, пока Минхо что-то ходил и готовил по своей подпольной сумасшедшей лаборатории.       В конце концов, он подошел к Джисону со шприцом, и Джисон зашипел, отшатываясь.       — Спокойно, — Минхо чуть повысил голос, поднимая перед лицом шприц, показывая, что он пустой. — Мне надо взять у тебя кровь. Просто посмотреть, что происходит в твоем теле.       Джисон еще какое-то время сидел с открытым ртом, демонстрируя острые вампирьи зубы и красные горящие глаза, но Минхо требовательно выставил руку вперед, и Джисон показушно фыркнул, убирая оскал и закатывая рукав повыше.       Иголка вошла в вену на удивление легко, и Джисон чуть поморщился от непривычного чувства боли. Не такого яркого, как от штыря в плече (рана затягивалась кошмарно медленно), но все же вполне ощутимого.       Джисон никогда не сдавал кровь. При жизни такой практики у него не было, а после обращения… Не то чтобы был повод.       Это он был тем, кто вытягивал чью-то кровь.       Поэтому смотреть, как темная красная жидкость резко вбила в пустой шприц тонкой струйкой, когда Минхо ослабил жгут, было странно.       Джисон никогда не видел свою кровь такой.       — Больно? — уточнил псих-ученый, не отрывая взгляда от шприца, и Джисон снова недовольно фыркнул.       — Судя по твоему поведению — я должен двинуть коньки примерно послезавтра.       Псих-ученый на издевку не отвечает. Жмет плечом равнодушно, мол, не очень-то и хотелось знать.       Дальше они просто молча ждут, когда шприц наполнится на достаточное количество.       Минхо вытаскивает шприц, и игла выходит из вены, оставляя после себя красную кровоточащую дырочку. Джисон смотрит, как капля крови набухает на ней, немного загипнотизированный мыслями о том, что с ним вообще происходит, и очухивается тогда, когда Минхо протирает место укола мокрой ваткой.       Пахнет спиртом.       Потом Минхо уходит куда-то к своим многочисленным столам, шебуршится там, смотрит в микроскоп, и Джисон от нечего делать следит за ним. Потом снова оглядывает лабораторию.       И снова натыкается на цепи.       — И многих ты так? — спрашивает он, смотря в тот угол, где сам однажды сидел — напуганный, изможденный, похищенный.       Минхо прослеживает его взгляд, смотрит на цепи, сложенные в углу и прикрученные к стене, и ведет челюстью.       Оборачивается к Джисону.       — Уверен, что хочешь знать?       Несколько секунд они молчат, а потом Джисон закатывает глаза, отмахиваясь, бубня «не хочешь — не говори».       И ему снова становится нечего делать.       Минхо что-то ковыряет у себя на столе, переливает какие-то колбочки, что-то скребет, потом снова смотрит в микроскоп, потом снова что-то смешивает-взбалтывает-разбавляет и снова смотрит в микроскоп.       Джисон потерял счет времени, сколько он просидел на этой кушетке.       В какой-то момент скучно становится настолько, что он не выдерживает.       Он спрыгивает на пол и ходит по подвалу, разглядывая стеллажи и их содержимое. Что-то из увиденного он узнает, потому что там лежат совершенно обычные вещи — оружие, фонарики, ремни и прочий хлам. Что-то — сколько он ни осматривал — идентифицировать так и не смог.       Один стеллаж полностью забит книгами.       — Не трогай ничего, пожалуйста, — говорит Минхо так неожиданно, что Джисон подпрыгивает, едва не выронив какую-то странную штуку из рук. Какая-то пластиковая коробка с линзами, судя по виду — то ли медицинский, то ли лабораторный агрегат. Джисон в душе не знает, что это может быть. — Если скучно, займи себя чем-то.       — Прости, не нашел в твоей берлоге телека, — Джисон усмехается, ставя ебаную непонятную хреновину на место от греха подальше, и Минхо оборачивается на него, смотря поверх очков в тонкой оправе.       В них он еще больше похож на сумасшедшего ученого.       Вот же фартанула жизнь Джисону.       — Поднимись в дом, там есть телек, — хмыкает Минхо, возвращаясь к своему научному исследованию, и Джисон выгибает брови. Минхо как жопой чувствует и оборачивается. — Что? Ты думал, я живу в подвале и сплю на медицинской койке? В окружении лабораторных крыс и цепей?       Джисон неоднозначно мычит, оглядывая его с головы до ног.       — Ну, знаешь…       — Пошел ты, — фыркает Минхо, снова отворачиваясь и кашеваря что-то умно-лабораторное на своем столе. — Иди наверх, не действуй мне на нервы. Как закончу — позову.       Джисон уходит наверх, но на лестнице останавливается, смотрит в спину Минхо и, мухортясь, показывает ему смачный, экспрессивный, очень эмоциональный фак.       Наверху все оказывается не так уж плохо.       Когда он сбегал отсюда в прошлый раз, то не сильно обратил внимание на то, где он находится и как устроено пространство, но сейчас у него есть время и причины осмотреться как следует. Дом в лесу старый, охотничий, но вполне себе обжитой и нормально освещенный. Джисон проходит по первому этажу, осматривает гостиную, кухню, старые картины в стиле как раз таких охотничьих домов, а потом поднимается на второй этаж.       На втором этаже две комнаты. Одна пустая, а вторая, судя по всему, спальня Минхо.       Джисон не имел обыкновения лазить по чужим вещам, да и в чужие спальни он никогда без спроса не входил (байка про то, что вампир не может зайти в дом без приглашения, тут ни при чем; это всего лишь байка. придуманная, кстати, самими вампирами, чтобы ослабить человеческую бдительность), но в спальню Минхо его сами повели ноги, и, когда он оказался внутри, он остановился, прислушиваясь, чтобы удостовериться, что Минхо все еще в подвале, и пошел увереннее.       Не то чтобы в комнате было много чего, что можно было бы рассмотреть.       Вещей мало, из декора — только то, что было в доме изначально, включая стремную оленью голову на стене. Кровать застелена однотонным серым покрывалом, на тумбочке — планшет и пара книжек, а еще несколько колец и капли от насморка с пачкой платочков.       Люди такие слабые. Постоянно болеют.       Кажется, Джисон когда-то был таким же.       Он берет в руки книги и вертит их, осматривая обложки. Какие-то романы.       Удивительно. Этот псих-ученый любит пожевать на ночь розовые сопли?       Шкаф у стены тоже оказывается полупустым. Ящики Джисон решает не открывать — рыться в чужих трусах и носках слишком даже для него — а на полках лежат всего несколько футболок и толстовок. На вешалках — две рубашки и пара джинс.       Вот и весь гардероб.       Единственное, что оказывается в комнате действительно интересным, это мешочек с незамысловатыми украшениями (внутри еще несколько колец, простые колечки в уши и несколько кулонов) и…       Игрушечный кот на подушках.       Мягкий, длинный игрушечный кот. Такие продают как подушки для обниманий.       Джисон смотрит на него, склонив голову, и не знает, как конкретно он должен к этому относиться.       — Джисон?       Джисон вздрагивает, когда слышит свое имя в доме — откуда-то с первого этажа — и поспешно выходит из спальни, прикрывая за собой дверь до тихого щелчка. В это время с лестницы поднимается Минхо — он идет странной дедовской походкой на полупрямых ногах и выглядит лохмато-растерянным.       Поработавшего человека видно издалека.       Когда он видит Джисона в коридоре, то застывает, смотрит ему за спину, а потом в глаза — и хмурится.       — Ты же не совался в мою спальню?       — Нет, — Джисон врет моментально и даже не краснея (ха-ха, как будто он может). На него смотрят с недоверчивым прищуром, и он добавляет: — я искал туалет. Подумал, что он на втором этаже.       — На первом, возле кухни, — подсказывает Минхо и фыркает, разворачиваясь обратно на лестницу. — Как ты мог не заметить.       Джисон притворно вздыхает, спускаясь следом.       — Теряю зрение.       Шутку оставляют без комментария, хотя Джисону кажется, что это забавно — почему нет? Над смертью не смеются только покойники (а, упс) — и они снова спускаются в подвал, куда Минхо его и позвал, чтобы что-то показать.       Когда Джисон подошел к столу, то не увидел ничего, кроме жуткого бардака и неразберихи.       Возможно, Минхо и правда гениальный псих-ученый, но работать в такой обстановке…       Что тут вообще можно найти?       — Я сделал анализы, пока они нормальные, но гемоглобин должен меняться, так что через несколько дней проверим еще раз, — Минхо сел за стол, доставая из-под завала ручек и блокнотов чистый листок, и начал что-то выписывать. — Когда ты последний раз питался?       — Должен был сегодня, — хмыкнул Джисон, стоя у него за спиной, — а так — пять дней назад.       Минхо перестал писать, о чем-то задумавшись, повернулся на стуле к Джисону, смухортил подбородок и вытянул губы.       Джисон смотрит на него, пока Минхо смотрит в ответ — о чем-то размышляя — и сам думает, что Минхо точно похож на какого-то поехавшего ученого из фильмов.       — Плохо, — выдыхает Минхо, подкатывая рукава рубашки. — Тебе придется питаться по четкому графику, и пять дней — слишком большой перерыв. Пей.       Джисон смотрит на протянутую ему руку, хлопает глазами и переспрашивает.       — Что?       — Пей, — Минхо тычет рукой со сжатым кулаком ближе к нему, демонстрируя совсем светлую кожу на внутренней стороне предплечья. — Прости, я не очень гостеприимный хозяин, пакетов с кровью не припас.       Джисон снова потерянно моргает, не очень понимая, что все это значит.       — Ты предлагаешь мне, — Джисон мотает головой, хмурясь, — пить тебя?       Минхо медленно выдыхает через нос.       — У тебя не только зрение, еще и слух пропадает, — он снимает очки и откладывает их на стол, снова возвращаясь глазами к Джисону. — Я же сказал — пей.       Несколько секунд они молча смотрят друг другу в глаза, а потом Джисон недоверчиво подходит, обхватывает запястье Минхо, и еще раз смотрит на него.       — Ты не боишься, что я тебя выпью?       Минхо дернул плечом.       — Тогда подохнем оба. Я — от иссушения, ты — от противоядия, которое борется с твоим организмом. Как это называется в шахматах? Размен?       Он усмехнулся, глядя прямо на Джисона, и в Джисоне одновременно зачесались очень противоречивые эмоции.       Первая — раздражение, потому что сраный псих-ученый, который заварил всю эту кашу и из-за которого Джисон может умереть, говорит об этом так нагло, явно забывая, что перед ним стоит не просто кто-то. Перед ним — вампир, и пусть Джисон достаточно безобидный вампир, не склонный к насилию, агрессии и вредительству, терпеть долго он все же не умеет.       Вторая — уважение. Потому что предложить себя вампиру, еще в и контексте их ситуации — это смело. Не каждый на такое решится. А храбрость определенно вызывает уважение.       Третья эмоция — непонятная, смешанная и запутанная, и она щекочет Джисону нутро больше всего.       И чтобы сильно не думать, Джисон перехватывает предплечье удобнее, нагибается, глядя Минхо прямо в темные сузившиеся зрачки, и вытягивает клыки.       Кожа под ними поддается, как масло под нагретым на плите ножом.       Минхо айкает, шипит, даже дергает рукой инстинктивно, но убрать не пытается — только мычит под нос болезненно, сжимая губы, чтобы не издавать звуков, и, сосредоточенно сдвинув брови, смотрит на то место, где рот Джисона присосан к его руке.       Джисон закрывает глаза, не выдерживая долгожданного чувства насыщения.       Все-таки пять дней — это многовато. Надо питаться чаще.       Кровь Минхо не прям чтобы вкусная, но и не плохая — вполне себе средняя. Не любимая Джисоном третья отрицательная, а первая положительная, но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба, поэтому несколько жадных глотков Джисон делает для физического насыщения и еще несколько маленьких — для собственного удовольствия.       Когда он вынимает клыки из вены, то привычно зализывает укус, сдабривая раны вампирским ядом.       Отметины начинают заживать мгновенно.       — Забыл пожелать приятного аппетита, — хмыкает Минхо, чуть дезориентированный и тихий. Джисон помнит, как люди обычно реагировали на укусы — помимо физической боли это просто оставляет без сил из-за потери крови. Так или иначе, головокружение — нормальная побочка при коммуникации с вампиром.       Однако Минхо держится хорошо.       Он опускает рукава рубашки, и прежде, чем успевает спрятать кожу под тканью, Джисон замечает еще несколько небольших отметин на коже помимо своих.       Что ж. Это не его дело.       Минхо пишет на бумажке какой-то список, а потом отдает его Джисону, и, когда лист попадает в его руки, Джисон вскидывает брови и смотрит с недоумением, потому что — буквально:       — Ты написал мне распорядок дня?       — Чем больше будет времени, тем лучше, — Минхо кивает и поворачивается к столу, пытаясь навести на нем что-то вроде какого-то порядка. — Организм работает по алгоритмам, и чем лучше отточены алгоритмы, тем лучше он функционирует. Сейчас тебе нужно спать по часам, есть по часам, в идеале — даже срать по часам, но это как получится. Самое важное — сон и питание. Питаться надо каждые три дня, можно понемногу, но регулярно. Желательно, чтобы и кровь была одна и та же, но там как пойдет. В общем, — Минхо вздыхает, зачесывая волосы со лба и опираясь локтем о стол, склонив голову, — просто следуй инструкциям, а все остальное сделаю я.       — Понял, — кивнул Джисон, складывая список и убирая себе в карман.       Он не знает, что ему дальше делать, потому что псих-ученый больше ничего ему не сказал и даже не обозначил, что они закончили их «совместную» работу и Джисон может идти, да и он не знает, когда и зачем ему в следующий раз приходить, и, может, им стоит хотя бы обменяться номерами или типа того…       Джисон понимает, что Минхо отключается, когда его лоб соскакивает с ладони и едва не стукается о стол.       Минхо успел проснуться тогда, когда Джисон к нему дернулся.       — Черт, — Минхо потер глаза, жмурясь и выглядя сонным и обессиленным, — ненавижу эти ваши примочки.       — Ты сам предложил, — усмехнулся Джисон, однако откатил Минхо на стуле из-за стола, на что тот возмущенно «эйкнул». — Спокойно, сумасшедший ученый, я помогу тебе подняться в дом.       — Я сам мог-о-о-у, — Минхо пришлось прерваться ради длинного зевка, пока Джисон ведет его под руку к лестнице, — справиться.       — Верю-верю, как иначе, — он хмыкает, поддерживая вялое тело под локоть, стараясь подстраиваться под медленный шаг и принимая часть веса на себя. — Шагай, смотри на ступеньки.       Когда они смогли подняться по лестнице (не без проблем; на самом верху Минхо споткнулся, подкашиваясь в коленях, и Джисон с шипением подловил его подмышки, бормоча что-то успокаивающее и подбадривающее), сумасшедший ученый уже совсем клевал носом, хотя и бубнил вслух про то, что он нормально все видит и твердо идет.       Джисон решил, что он не будет тратить время на споры, и повел его в гостиную — к ближайшей мягкой поверхности, на которую можно лечь.       Он оставил его на диване, и когда Джисон уходил, закрывая за собой дверь, Минхо уже спал.       Сам же Джисон вернулся домой уже когда солнце поднималось из-за горизонта, и он задержался перед дверью, встречая первые яркие лучи своими глазами, и вздохнул, проворачивая ручку.       Ему тоже нужно поспать перед работой.       Это была очень долгая ночь.

***

      Когда Минхо открывает глаза, он чувствует, как его тело ломит, и он со стоном перекатывается на спину, понимая, что он отлежал себе бок на старом продавленном диване, где одна пружина всю ночь впивалась ему куда-то между ребер.       Позвоночник молит, чтобы по нему херанули топором.       Он протирает лицо ладонями, промаргиваясь, и оглядывается по сторонам. Из незашторенного окна бьет солнечный свет, и Минхо щурится на настенные часы, которые все то время, что он живет в этом доме, бесят его своим тиканьем, но остановить их рука не поднимается.       У него странные навязчивые мысли о том, что вставшие часы — это дурной знак.       Часы показывают почти половину третьего.       Минхо вздыхает, дает себе несколько секунд форы и выбрасывает корпус вверх, вытягивая руки, чтобы подтянуть себя перевесом. Получается только со второго раза, а когда он спускает ноги на пол и пробует на них опереться, все становится еще хуже.       Минхо вспоминает, как ночью вампир его отделал на крыше и как они свалились на землю, и чувствует резкую боль от порезов, которые забыл обработать из-за спешки.       Глупо, конечно. Но что поделать.       Он встает на ноги, пошатываясь — голова кружится то ли от плохого качества сна, то ли от того, что его тело в ахуе от такого жестокого обращения — и шаркает ногами в сторону ванны, чтобы привести себя в порядок и освежить голову. Она, кстати, гудит и звенит.       Вероятно, он нехило вчера ею ударился.       И снова же — что поделать. Минхо человек.       Он не умеет регенерировать.       Пока он тащит свое страдающее тело в ванну, его мозг просыпается и включает привычную аналитическую деятельность, в фоновом режиме выстраивая распорядок дня и план дальнейших действий.       Надо обработать себя, проверить правую ногу на предмет «коленная чашечка рыдает от боли», потом закончить несколько анализов вампирской крови, чтобы отметить все показатели и убедиться, что все идет так, как он думает, и потом еще раз сесть за все свои записи и данные, которые он собрал за последние несколько лет.       Но сначала — душ. И кофе.       Без кофе Минхо отказывается делать хоть что-то из этого списка.

***

      Неизвестный номер звонит Джисону в половину десятого вечера, когда он рассчитывает последнего покупателя за день и запаковывает винтажную пластинку Металлики в упаковочную бумагу. Мужчина косится на вибрирующий на столе телефон, пока Джисон терпеливо раз за разом нажимает «отбой», и уходит, пожелав доброй ночи.       Как только дверь за ним закрывается, мягко звякнув колокольчиком на прощание, телефон снова вибрирует, и Джисон раздраженно снимает трубку.       — Срочно дуй ко мне, — говорят в трубке быстрее, чем Джисон успевает сказать «алло», и это заставляет его раздраженно фыркнуть.       — Ты в курсе, что это моветон, да? — Джисон выходит из-за прилавка и прижимает телефон к уху, переворачивая табличку на входной двери, чтобы по ту сторону крупным шрифтом читалось «закрыто». Вряд ли, конечно, кто-то еще зайдет в такое время — на улице давно стемнело, а ночная влага снова облепила город, и большая часть жителей уже вернулись в свои дома, оставив улицы безжизненными и пустыми. Даже в барах сейчас народу не много: будничный вечер вторника не благоволит ночным увеселительным заведениям. А кто еще не дома — торопится туда изо всех сил. Джисон уверен, что его покупатель едва ли не последний гуляющий человек в такое время.       Тем не менее, он все еще висит на телефоне.        — В смысле: если твой звонок сбрасывают, вероятно, человек занят и не может разговаривать с тобой прямо сейчас, верно? Вероятно, у него есть дела, Минхо, и он не будет подрываться по первому твоему требованию. Это я тебе так, просто рассказываю, если ты в своем лесу совсем одича-       — Жду через десять минут.       Бип. Бип. Бип.       Джисон отрывает телефон от своего уха и еще некоторое время смотрит на горящий экран со сброшенным звонком, пытаясь понять, что только что было.       Нихрена себе, какие манеры.       Не многовато ли себе этот человек позволяет?       Джисон за несколько минут закрывает кассу, закидывает в кошелек свои скудные чаевые из банки с наклейкой «на домашний проигрыватель :)» и подхватывает рубашку, выходя из магазина и торопясь только для одного.       Чтобы поскорее добраться до сраного охотничьего дома и дать смачного, хорошего леща за такое поведение.       Сделать это не получается. Во-первых, потому что за короткую пробежку — пробежку по вампирским меркам, потому что скорость сверхъестественного существа и человека — это, ну, несколько разные понятия, — Джисон остывает достаточно, чтобы смягчить свой приговор с физического насилия до простого выговора.       Во-вторых, как только дверь открывается и Джисон раскрывает рот, чтобы сказать, что кое-кто ахуел, его хватают за рукав и тащат в подвал так прытко, что он едва успевает перебирать ногами по ступеням.       Он не успевает ничего сообразить, как его толкают на кушетку, а в его поле зрения снова появляется шприц.       Наполненный какой-то жидкостью.       — Нет! — Джисон вскрикивает, отнимая свою оголенную руку, на которой уже успели задернуть рукав, и прижимая ее к груди; шипит, обнажая свои клыки. Минхо будто не слышит, снова пытается поймать его за руку, и Джисон шипит злее, изворачиваясь и пытаясь спасти себя от чего-то, чего он не понимает.       Они возятся так несколько долгих секунд, пока Минхо не взрывается.       — Джисон, блять! — он вцепляется пальцами ему в предплечье и смотрит в глаза. Только сейчас Джисон замечает его выражение лица — слишком встревоженное и нервное, какого он не видел у него ни в пылу их драки, ни во время погони, ни при шатких разговорах.       Минхо замирает, схватив его за предплечье, и говорит твердо, сосредоточенно и вместе с тем напуганно.       — Дай ввести лекарство!       Они смотрят друг на друга молча, испытывающе, как будто ждут, кто из них первее прогнется, и в итоге Джисон сдается. Он скомкано расслабляет тело и дает вытянуть свою руку, нехотя держит ее, пока Минхо протирает место укола пахучей ваткой и вводит иглу в вену, и когда последний миллилитр жидкости исчезает из шприца, Минхо выдыхает.       Джисон молча ждет, когда ему что-то объяснят.       Минхо же сглатывает, выбрасывая использованные расходники в мусорку и отворачиваясь к столу, начиная на нем прибираться.       — Я могу узнать подробности? — холодно спрашивает Джисон, одергивая рукав на место, и снова начинает заводиться. — Или я недостоин знать, какого хуя ты снова со мной сделал?       Минхо молчит, подставляя взгляду свою спину, и нервно выкидывает со стола в помойку какие-то бумажки, скомкав их так, будто они виноваты во всех его бедах с самого детства.       Джисона все это порядком начинает заебывать.       — Минхо, мать твою, я-       — Это было близко, Джисон, — говорит Минхо, и, судя по голосу, сглатывает. Его плечи напряжены — это видно сквозь ткань его серой домашней футболки, старой и застиранной — и Джисон сверлит взглядом его напряженную, опущенную шею, когда он опирается руками о стол и стоит так, облокотив на него свой вес. — Я же четко сказал: десять минут. Какого черта ты-       — Да что, блять, происходит?!       Джисон стучит ладонью по кушетке и сам подпрыгивает от того, как импульсивно это получилось. Обычно он так себя не вел, не поддавался эмоциям и не давал себе лишнего, потому что больше чем за век жизни успеваешь научиться самоконтролю, но последние несколько недель, если честно, будто израсходовали весь этот вековой запас нервов Джисона.       Сначала — слежка и погоня, потом страх смерти от охотника, потом эта драка, новости о его положении, какие-то анализы, эксперименты, загадки…       Последние тридцать лет все было так тихо. И почему так дальше не могло продолжаться?       Минхо глубоко вздыхает, прежде чем начать говорить.       — Твоя кровь начала расслаиваться, — он выпрямляется, ведет лопатками и гремит инструментами на столе. Шмыгает носом — Джисон вспоминает, что видел платочки и капли в нос на его тумбочке у кровати. — Как только я заметил это, сразу тебе позвонил. Я не знал, сколько времени нужно на то, чтобы расслоились все твои пять литров, но… Короче, все обошлось. Теперь все нормально.       Повисает тишина. Она режется только маленькими звуками возни — Минхо все что-то перебирает, складывает, чем-то щелкает. И молчит.       Джисон тоже молчит, не очень понимая, какого…       — Прости, что? — он усмехается, провожая взглядом Минхо, который понес инструменты на стеллажи. Тот будто и не замечает чужого тона, продолжает заниматься своими делами, будто все так и должно быть. — Моя кровь начала расслаиваться? Что это вообще, блин, значит? Почему? Как ты это уз-       — Я оставил порцию для наблюдения, — Минхо показывает большим пальцем себе через плечо, второй рукой запихивая коробку на место, морщась, что она не хочет влезать. Джисон провожает взглядом направление — видит микроскоп. — Периодически я поглядываю на твою кровь. Смотрю, как она себя ведет, все ли в порядке. Она абсолютно такая же, как и в твоем теле. С ней происходят те же процессы.       Джисон растерянно моргает, натягивая рукава рубашки пониже, и отрешенно смотрит на лабораторию. Как и в прошлый раз — она серая, мрачная, в холодном рассеянном свете, вся заваленная бардаком.       Только сейчас Джисон замечает изменившиеся детали; несколько грязных чашек, стоящих поверх папок, у каких-то лабораторных агрегатов и даже у ножки стола.       Рядом с микроскопом валяется обкрошенный недоеденный сэндвич.       Минхо со скрежетом засовывает коробку на место и выдыхает. А потом стоит, не шевелясь, у этого стеллажа.       Джисон прочищает горло.       — Я мог умереть? — спрашивает он прямо, для ясности, потому что — он ведь должен знать, что с ним происходит.       Он ведь должен понимать, как глубоко в жопе он находится?       Минхо разворачивается, засовывая руки в карманы домашних серых спортивок — таких же застиранных, как и футболка.       — Ты все еще можешь.       О. Класс.       Это явно то, что Джисон хотел услышать.       На этот раз вытягивать слова из сумасшедшего ученого не приходится — он говорит сам.       — Та штука, которую я тебе ввел — она временное решение. Расслоение крови — побочка от того, что противоядие пытается выжечь вампирский вирус. Но вместе с вирусом оно бросается на все, что придется. Я не знаю, какие могут быть еще побочные действия.       Потрясающе. Жопа даже глубже, чем Джисон мог предположить.       — И что же? — он усмехается невесело, наконец-то понимая хотя бы примерные очертания проблемы — огромные, бескрайне-невъебенные очертания огромной, ахуевше-проблядской проблемы. — Теперь я каждую секунду могу умереть от хуй-знает-чего?       Минхо дергает плечом, ничего не говоря, и это, если честно, самый исчерпывающий ответ, который Джисон мог получить.       Восхитительно. Просто восторг.       Блять.       Джисон протирает лицо ладонями, приходя в себя, чтобы паника отступила, потому что и без паники ситуация не то чтобы радужная. Паника ему не поможет.       Иронично, что единственное, кто ему может помочь — это сраный лабораторный псих, из-за которого все это и происходит.       — И сколько тебе надо времени на то, чтобы меня вылечить? — Джисон прячет нос в ладонях и смотрит на Минхо поверх собственных пальцев — от такой позы чувствуется хоть какая-то защищенность. — Неделя? Месяц? Два?       Минхо молчит.       — Минхо?       Минхо смотрит куда-то в пол, не мигая, и тихо говорит «не знаю».       Через секунду Джисона подбрасывает на месте.       Его подбрасывает, а в следующее мгновение он уже там — стоит, держа Минхо за грудки, до скрипа сжимая его футболку на груди, и шипит ему в лицо.       — Что значит «не знаешь»?! — он встряхивает его, и Минхо послушно встряхивается, ничего не отвечая и не предпринимая попыток вырваться. Это злит Джисона еще больше. — Ты сказал, что сделаешь противоядие от этой дряни! Какого черта, Минхо?! Как ты можешь не знать?!       Он шипит ему практически в лицо, прижимает спиной к стеллажу и дышит рвано, гулко, потому что паника все же накрыла его не страхом, но гневом, и Минхо смотрит ему в глаза, сохраняя свое молчание, и Джисон отпихивает его от себя, вталкивая в стеллаж, и закапывается руками в волосы, отходя в сторону.       — Черт, — он выдыхает и смеется, смотря в потолок, комкая собственные пряди на затылке. — Какая же хуйня, а?       Когда он немного успокаивается и оборачивается, Минхо уже садится за стол, по-прежнему молчащий и беспристрастный. Джисона бесит все: его молчание, его реакция, вообще все, что происходит, и оно понятно — ему страшно.       Джисон даже не думал, что, будучи вампиром, ему доведется так бояться смерти.       Это и смешно, и грустно.       Он еще немного ходит по лаборатории, чтобы успокоиться, и невидящим взглядом осматривает все, что его окружает. Когда же первые эмоции уходят на второй план, он снова смотрит на Минхо — тот сгорбился над микроскопом и сосредоточенно крутит на нем колесико, вперившись в линзы.       — Что мне делать? — спрашивает Джисон вслух, подразумевая под собой нериторический вопрос. Какая риторика? На кону его жизнь.       Джисон будет за нее бороться.       — Ничего, — Минхо берет карандаш и что-то вычеркивает из бумажки, снова возвращаясь к микроскопу.       Джисон подлетает к нему, хватает его за плечо, разворачивая к себе на кресле, и нагибается, опираясь рукой о стол.       — Так не пойдет, — слишком много близости за последние десять минут, но Джисон снова склоняется к его лицу и смотрит в глаза. Минхо по-прежнему хмуро-беспристрастный, только брови сводит недовольно. — Сначала ты вводишь в меня какую-то хрень, потом говоришь, что она меня убьет, теперь заявляешь, что не знаешь, когда сможешь это исправить. Нет, Минхо, — он ухмыляется. — Это моя жизнь. И я буду за нее цепляться. Я в лепешку расшибусь и тебя расшибу, если потребуется, понятно? Так что не надо мне говорить, что я должен сидеть и ждать, когда тебя что-то там озарит. Скажи мне, что мне делать.       То, что Минхо непрошибаемый, Джисон понял еще с их первой встречи, а во вторую только убедился в этом. Сейчас — на их третьем «свидании» — он снова демонстрирует весь свой эмоциональный спектр эмпатии как то, что имеет отрицательное значение.       Тем не менее — он отпихивает Джисона, разворачивается обратно к столу, подтаскивая себя руками, и говорит.       — Я не знаю, что еще может произойти, поэтому будет лучше, если ты будешь всегда где-то поблизости. Чтобы — если вдруг что — я успел отреагировать.       — Что ты предлагаешь? — Джисон усмехается, усаживаясь бедром на край стола. — Собрать вещички и переехать к тебе под крылышко?       На нервах Джисон немного язвит и издевается, но Минхо — снова демонстрируя весь свой нулевый спектр эмпатии — смотрит на него снизу вверх и кивает головой.       Джисон чувствует, как у него с лица медленно сползает ухмылка.

***

      Последний раз Минхо делил с кем-то жилплощадь еще в универе, и он помнит, как это неудобно — подстраивать свой быт под чужое присутствие. Тогда у него не было выбора, потому что денег на съем жилья у него не было, а родители физически не могли оплатить ему съем квартиры, поэтому Минхо поскрипел зубами и заселился в общагу. Нельзя сказать, что было плохо — было весело. До поры до времени.       В общем, Минхо тоже не думал о том, что ему придется делить свое пространство с соседом. Особенно — когда этот сосед вампир.       Но он делит.       В ту ночь Джисон вернулся к нему спустя час с одной спортивной сумкой вещей — взял самое необходимое и то, что пришло в голову, и оба понимали, что их мысли сходятся.       Оба надеялись, что это все ненадолго.       Но спустя несколько недель ничего не изменилось.       Большую часть времени Минхо проводит в подвале, выходит из него только поспать, поссать и утащить в лабораторию очередной полуфабрикатный сэндвич из супермаркета, поэтому с Джисоном он пересекается не часто.       Не пересекался. Потому что Джисон — как показывает практика — достаточно болтливый.       Минхо всегда считал, что такая черта характера не присуща многолетним вампирам.       — Ну у тебя и свинарник, — вместо «привет» говорит Джисон, спустившись в подвал, и Минхо старается игнорировать чужое присутствие, снова согнувшись над микроскопом.       За три недели Минхо привык к тому, что Джисон может просто так спуститься в подвал и от нечего делать расхаживать, болтая о чем-то под руку. Сначала Минхо его прогонял — потом устал.       Джисон все равно через время возвращался с вопросами.       — Ты хоть иногда тут убираешься?       Минхо лениво переводит взгляд на то, как Джисон брезгливо поднимает со стола почерневшую банановую шкурку и выкидывает ее в мусорку, морщась в лице. Минхо мельком смотрит на время на телефоне — одиннадцать вечера. Значит, Джисон только недавно пришел с работы.       И, скорее всего, хочет поболтать.       — Хочешь — уберись, — бросает Минхо просто так, чтобы ответить, не имея в виду ничего конкретного, и слышит, как ему в ответ фыркают, и снова смотрит в окуляры микроспопа.       Стол тихо скрипит под тяжестью — Джисон снова уселся на него бедром.       — Эй, не пихайся!       — Ты заколебал сидеть на столе, — Минхо отряхивает руку, будто потрогал что-то грязное, хотя все, до чего он докоснулся — это до ноги Джисона, и его домашние спортивки точно не выглядят грязными. Тем не менее он протирает руки антисептиком и возвращается к работе. — Разносишь микробы, а у меня препараты стоят.       — О, извините, мистер-чистюля, — приторно извиняется Джисон, и Минхо вздыхает; вампир, все еще сидя на столе, подцепляет пальцами чайный пакетик с края столешницы, который Минхо забыл утром убрать. — В следующий раз обмажусь спиртом, чтобы продезинфецироваться.       Минхо тихо вздыхает, стараясь сосредоточиться на том, что он делает.       За три недели он не сильно продвинулся в том, чтобы выработать противоядие от своего «противоядия», и это настолько же удручало, насколько злило, потому что тогда Минхо сказал абсолютную правду: он не знает, сколько времени займет поиск нужной рецептуры, и пока все, что он имеет — пару наметок, которые он даже на лабораторных крысах боится использовать.       Он не живодер, и ему жалко животных. Но последний его экспериментальный опыт заставил Минхо задуматься о том, кем он готов рискнуть больше — парой крыс или живым человеком.       Ну, не совсем человеком.       Минхо снова вздыхает, понимая, что с приходом Джисона его мысли плывут совсем не в ту сторону, в какую должны.       — Как с питанием? — он сдается, понимая, что все равно не сможет сосредоточиться, да и к лучшему это, наверное; он с самого утра сидит с одним опытом, и результаты у него плачевные. Возможно, он просто устал или не видит чего-то, что лежит на поверхности.       Поэтому он откидывается на спинку кресла и смотрит снизу вверх на Джисона.       У того влажные волосы — был в душе.       В руке яблоко.       — Пополняю железо, — Джисон невесело усмехается и с хрустом вгрызается в яблоко, смотря Минхо в глаза. Минхо понимает, что Джисон от такой диеты не в восторге, но что поделать; у него не очень хорошие анализы, железо стремительно падает, и его надо пополнять. Хотя бы жрать яблоки.       В день Джисон съедает минимум пять штук. Минхо написал это отдельным пунктом.       — Я не про это, — Минхо трет глаза кулаками, вытягивая спину; позвонки хрустят и плачут от того, сколько он просидел, сгорбившись над микроскопом, а мышцы ноют, чтобы их размяли хотя бы короткой прогулкой по дому. Тем не менее — Минхо пригвождает себя к креслу. — Голоден?       Джисон снова с хрустом откусывает яблоко и жмет плечом, смотря куда-то в прострации.       — Не понимаю, — он проглатывает и болтает ногой, выглядя обманчиво-беспечным. Минхо хмурится, и Джисон поясняет: — Я не чувствую сытости, но и не чувствую голода, хотя пил три дня назад. Раньше к этому времени хотя бы немного желудок подсасывало. Сейчас — ничего.       Минхо хмурится. Это плохо.       Здоровый вампир — как и человек — должен чувствовать голод и иметь аппетит.       Если Джисон не хочет есть — значит, что-то не так.       Тем не менее — он проверяет на другом микроскопе каплю крови под стеклышком, которую взял у Джисона этим утром, перед тем, как тот ушел в магазин пластинок — никаких изменений Минхо не замечает.       Все так же, как и было.       Это странно.       Минхо снова смотрит на Джисона, и тот поворачивает к нему голову, жуя яблоко, и вздергивает бровь в вопросе, потому что, видимо, взгляд у Минхо многоговорящий и непонятный.       Минхо чешет бровь, садится ровнее, приподнимаясь на стуле, и вытягивает руку.       Джисон перестает жевать.       — Нет, — он мотает головой, дожевывая свое яблоко и хмурясь. — Ты выглядишь еще хуже меня. Мне не нужна кровь прямо сейчас.       — Тебе надо питаться.       — А тебе — спать.       — Джисон.       — Минхо.       — Из нас двоих, вообще-то, не я при смерти, — напоминает Минхо, выгибая бровь, и Джисон закатывает глаза раздраженно. — Я же не говорю, «давай, Джисони, ебани-ка два литра моей крови, чтобы я выключился на полу от истощения».       — Мне кажется, в тебе и двух литров нет, — Джисон ехидно хмыкает, откусывая яблоко. — Ты бледный как смерть.       — Кто бы говорил.       — Я серьезно. Ты нормально не спишь, перебиваешься сэндвичами и растворимым кофе, на улицу не выходишь. У меня есть теория, что, если тебя вывести на солнце, ты начнешь шипеть и булькать.       — Я начну шипеть и булькать прямо сейчас, если ты не заткнешься и не укусишь меня.       Они пилят друг друга взглядом несколько секунд, но в конечном счете Джисон цокает, откладывает яблоко в сторону — подальше от микроскопа — и спрыгивает со стола, чтобы присесть на корточки и взять протянутую ему руку.       Минхо смотрит, как Джисон тупит над ней некоторое время — разглядывает несошедшие точки-шрамики от клыков — а потом тихо выдыхает и выпускает клыки.       Звук прокушенной кожи заставляет вздрогнуть.       Минхо зажмуривается и откидывается на спинку, примеряя свою внутреннюю панику с ощущением жгучей боли, пытаясь сместить фокус внимания на что-то другое. Например, на мокрый теплый рот.       Вопреки распространенному мифу, вампиры не могильно-холодные и бледные. Они чуть прохладнее обычного человека — их температура держится в районе тридцати градусов — но рты у них, как и у всех людей, влажные и горячие.       С зажмуренными глазами Минхо сосредотачивается на том, как теплые сухие губы ощущаются на его коже, как мокрый упругий язык упирается ему в руку и как чужие пальцы аккуратно сжимаются на его запястье.       Джисон пьет аккуратно и немного. Не как другие.       Минхо есть с чем сравнивать.       Заканчивает он тоже быстро — делает два или три поспешных глотка и зализывает укус, чтобы остановить кровь, но и в этом Минхо видит плохие изменения.       Укусы зарастают медленнее, чем должны.       Яд вампира ослабевает.       Джисон отпускает руку, облизывая покрасневшие от питья и крови губы, и заглядывает в глаза. Минхо слабо улыбается.       — Ты так смотришь, будто я вот-вот отключусь, — он смеется, пусть и выходит слабо, и медленно моргает.       Джисон же не выглядит довольным шуткой.       — Поговори мне тут.       Он поднимается на ноги и прежде, чем Минхо что-то успевает сказать, подхватывает его подмышки — подтягивает наверх так легко, будто Минхо не взрослый мужчина весом шестьдесят килограммов, а тряпичная кукла — и ставит на ноги, закидывая его руку себе на плечо и перехватывая под спину.       Минхо фыркает и слабо возится, чтобы отстраниться.       — Что ты…       — Я веду тебя спать, — отрезает Джисон резко, ведя Минхо к лестнице, медленно и взяв на себя почти весь его вес. — Возражения не принимаются.       Возражения все-таки происходят, но Минхо сам чувствует, какие они ленивые и помятые, и, когда они добираются до лестницы — непростительно долго — еле вяжет языком.       — Дерни щиток, — он говорит медленно и вяло, борясь с тем, как глаза сами собой закрываются, а ноги пытаются подогнуться. Мозг пашет как перегревшийся компьютер, даже с речевой функцией не справляется нормально, да и мысли путаются. Он объясняет так, как может. — Генератор.       Джисон в ответ ворчит что-то тихое и матерное (может, не тихое; наверное, Минхо правда вырубается, ему все слышится как сквозь вату), но останавливается у стены, чтобы одной рукой попытаться открыть щиток и наугад подергать тумблеры. Получается со второй попытки, и подвал погружается в полную темноту — обессиленный сонный разум Минхо не сразу понимает, что темнота сгустилась из-за отсутствия света, а не потому, что он закрыл глаза.       Хорошо, что у вампиров отличное зрение.       Люди по сравнению с ними — дети малые.       По лестнице они поднимаются со скрипом в прямом смысле — от тяжелого переваливающегося шага скрипят ступеньки — но наверху Минхо снова пытается встать на ноги сам, лениво отпихивается, уже почти закрыв глаза, и Джисон что-то бормочет в ответ — Минхо уже не улавливает, что именно — но его снова ведут, почти взвалив на себя, по ступенькам.       Потом его голова касается подушки, и сон утягивает Минхо моментально.       Последнее, что он помнит перед тем, как окончательно закрыть глаза — два блекло-красных глаза над собой.       

***

      Прошел месяц с того момента, как умерли любимые крысы Минхо.       Минхо все еще не понимает, что ему делать.       Показатели Джисона встали на месте, и, когда Минхо ему об этом сказал — он обрадовался. Улыбнулся, выдохнул, сказал, что на радостях сам помоет посуду и даже выкинет забитую мусорку из подвала и ушел так быстро, что Минхо и ответить ничего не успел.       Может, и не надо было.       Минхо было страшно.       Он совершенно не понимал, почему ухудшение состояние вампира остановилось, не понимал, почему процессы встали на месте. С точки зрения Джисона — все хорошо. Он перестал умирать.       Минхо помнил, что его крысы тоже чувствовали себя хорошо после инъекции. У них прошел вампиризм. Показатели были в норме.       А потом — спустя шесть дней — они умерли.       Сгорели буквально на глазах.       Он пытался их реабилитировать не просто как очередной эксперимент; он знал, что подопытным животным нельзя давать имена и привязываться к ним, потому что это не бывает надолго, но он все равно ловил ассоциации с тем, что у его мамы коты, и крыса под номер двенадцать точно так же сворачивается калачиком, как Дуни. А десятая ленивая и ворчливая. Суни тоже не нравится, когда его берут на руки.       Минхо делал им уколы, давал лекарства и смаргивал влагу с глаз, когда понимал, что ничего не получается.       А потом все закончилось, и Минхо переключился на Джисона.       Когда Джисон снова спустился в подвал — слишком бодрой походкой, едва ли не перебежкой — Минхо сидел в кресле, щелкая ручкой, тупя в пустоту. Джисон пронесся перед ним вихрем, собирая по лаборатории расставленные чашки и тарелки, и снова побежал к лестнице.       Минхо дернулся, когда услышал, как скрипнула верхняя ступенька от его беготни, и в последний раз щелкнул ручкой.       В доме было тихо. Не так тихо, как было тогда, когда Минхо приехал в этот город несколько месяцев назад — не оглушающе тихо. Тихо было в другом смысле.       Тихо тикали часы. Тихо лилась вода на кухне. Тихо шуршал телек из гостиной. Тихо напевалась какая-то мелодия под нос.       Минхо встал на пороге, приваливаясь плечом к косяку, смотря в спину Джисона. Тот стоял в домашней просторной футболке, в длинных домашних штанах, складками укрывающих его босые ноги, и намыливал тарелки, что-то бубня под нос. Что-то, похожее на какую-то попсовую песенку.       Минхо молча смотрел ему в спину, пока тот не обернулся за полотенцем. Он подпрыгнул и взвизгнул, схватившись за сердце, и сказал «какого хуя ты крадешься?!». Фыркнул и швырнул в него полотенцем, которым так и не вытер руки.       Минхо поднял с пола полотенце, повесил его на крючок и снова ушел в подвал под молчаливым вопрошающим взглядом.       Джисон не услышал, как он поднялся из подвала.       И это плохо.

***

      На следующий день Джисон не смог выпить крови. Его стошнило после первого же глотка.       Минхо просидел в подвале всю ночь над микроскопом. Он в него не смотрел.       Он просто не знал, что делать.

***

      — Я взял отпуск. На неделю. Как ты и сказал, — Джисон прошел в лабораторию и сел на кушетку, сразу же закатывая рукав — уже привык. — Пришлось взять за свой счет, потому что на оплачиваемый еще не накопил. Но хрен с ним.       Минхо не ответил. Молча встал с кресла, взял в руки упаковку, надорвал, достал стерильный шприц. Протер Джисону истыканную руку, на которой перестали заживать точки от всех инъекций. Ввел иглу.       Кровь полилась густая, темная, набиралась неохотно. Им пришлось подождать, пока она заполнит собой нужный объем.       Минхо видел, как Джисон морщился. Ему больно от иглы.       Это пиздецки плохо.       Минхо протягивает ему руку и смотрит аккуратно, спрашивая. Джисон вяло качает головой.       — Стошнит, — говорит он с такой грустной ухмылкой, что Минхо хочется швырнуть шприц в стену. Конечно же, он этого не делает.       Если он испортит кровь, придется брать новую. А Джисон и так не очень хорошо себя чувствует. Пусть и не говорит.       Минхо же видит.       Он оставляет Джисона на кушетке и уходит к столу, с которым, как ему кажется, за последние полтора месяца сросся. Наверное, выемка на сидушке стула идеально подходит формой под его задницу, или же его задница стала по форме сидушки — черт его знает. Но, когда он садится на нее, ощущение такое, будто два пазла соединились.       Это настолько же смешно, насколько грустно.       Минхо на автомате готовит предметное стекло, капает кровь — не всю, остальную убирает в холодильник; экономит материал, чтобы меньше забирать у Джисона — и смотрит в микроскоп.       То, что он видит, ему не нравится.       Но он понятия не имеет, что со всем этим делать.       Он сидит какое-то время, сцепив руки в замок, уткнувшись в них губами. Сзади тихо — Джисон не ходит по лаборатории, разглагольствуя о том, в каком бардаке Минхо работает и сколько можно утаскивать все чашки из дома в подвал.       Даже на упаковки печенья с крошками не ругается.       А ведь это печенье Джисона.       Минхо утыкается лицом в ладони и говорит тихо.       — Прости.       Сзади хмыкают.       — За что?       Минхо шмыгает носом. Сраная простуда атакует его все то время, что он находится в этом городе — сырой и прохладный климат мучает его иммунку ветрами, дождями и соплями — и Минхо надеется, что все это действительно можно списать на то, что он простужен.       Потому что у него мокреют глаза, а еще даже не сезон цветения.       Слишком рано для аллергии.       — Ты уже хоронить меня готовишься?       На плечо опускается рука с хлопком, и Минхо от этого не выдерживает — он зажмуривается и утыкается лбом в сцепленные руки, пряча лицо, когда за хлопком следуют поглаживания. Джисон оглаживает спину по кругу, медленно, проходится по лопаткам, и Минхо не знает, что ему еще сказать.       Он не знает, что ему говорить, не знает, что делать. Не знает, что придумать, как быть, даже у кого помощи попросить — и то не знает.       Потому что он не знает ни одного другого идиота, который бы решился ставить опыты над вампирами, чтобы вылечить вампиризм.       И он не знает никого еще, кто знает вампирскую биохимию лучше него.       — Эй, — зовет Джисон очень тихо и приветливо, и Минхо не может не поднять глаза, когда его лицо поднимают за подбородок. Джисон улыбается. — Я еще не умер, если что.       — Не говори так.       — Как? — Джисон вздергивает брови, улыбаясь даже глазами, и держит Минхо под подбородок. Вторая его рука оглаживает Минхо заднюю сторону шеи. — Не говорить о том, что я умру?       Минхо дергается и выпрямляется. Широкими движениями протирает глаза и щеки, мягко, но отпихивает от себя Джисона — тот не сопротивляется, делает шаг назад. А сам придвигает стул ближе к столу и открывает свои записи.       Минхо надевает очки и готовит инструменты.       — Ты не умрешь, — он хрипит, прочищая горло, и снова шмыгает носом. Блядская простуда. — Ты и так мертвый, и второй раз ты не умрешь. Ни за что. Не в мою, блять, смену. Понятно? Я не согласен.       Он снова вытирает лицо предплечьем. Сопли в носу мешаются, но Минхо не хочет тратить время на то, чтобы высморкаться, потому что ему надо работать. Он ничего вокруг себя не видит, кроме стола, микроскопа и своих записей, всех исчеркнутых, перечеркнутых и с кучей расчетов и формул.       Минхо сидит долго, совсем не отслеживая, сколько прошло времени. Только когда он чувствует, что, если сейчас же не встанет, его мочевой лопнет, как раздутый от воды воздушный шарик, он оборачивается и видит, что на кушетке, свернувшись в калачик, спит Джисон.       Когда Минхо возвращается из туалета, он спускается в подвал с пледом в руках.       Джисон не просыпается, когда Минхо подкладывает ему под голову подушку.       Сам он засыпает в кресле через несколько часов.

***

      Джисон не питался десять дней. Он ел еду, с кайфом уминал омлеты, которые сам по утрам готовил на себя и Минхо, перекусывал печеньем, сидя перед телеком, один раз даже умудрился приготовить куриный бульон. Минхо сказал, что вкусно.       Но Джисон не питался десять дней, потому что от крови его тошнило.       Он стал хуже видеть в темноте, а когда порезался бритвой, подбородок заживал четыре дня. Минхо сам обрабатывал ему порез, дул, когда Джисон шипел от жжения, удерживал его голову, чтобы он не отворачивался от ватной палочки и ругался, когда тот отмахивался. Но царапина на подбородке затягивалась несколько дней, и корка отвалилась только на четвертый.       Джисон перестал регенерировать. И оба понимали, что это значит.       Он не мог пить кровь, не чувствовал голода, не регенерировал и не слышал, как Минхо зовет его из подвала. Ночью он встал в туалет, и Минхо проснулся от грохота — в темноте Джисон споткнулся на ступеньке и чуть не полетел вниз, подвернув ногу.       Нога тоже болела несколько дней. Минхо ее перевязывал.       Джисон ради прикола достал из мешочка Минхо серьги. Вдел себе в уши. Грустно посмотрел на себя в зеркало и повернулся к Минхо.       Минхо потрогал колечко в его ухе. Красивое. Он когда-то сам его себе подарил, чтобы похвалить за успешно закрытую сессию.       Серебряное.       — Не больно, — улыбнулся Джисон, и Минхо не выдержал.       Уткнулся ему в шею, давя всхлип, пока руки на его спине выписывали ленивые круги.       Минхо не хотел, но плакал.       Блядская аллергия началась слишком рано.

***

      Крысы номер тринадцать и четырнадцать умерли после третьей инъекции. Номер пятнадцать — после второй. Шестнадцатая не выдержала и первой.       Джисон говорил, что это аморально и бесчеловечно, но Минхо было все равно. Если надо — он просто перестанет пускать Джисона в лабораторию. Хотя Джисон и так почти перестал спускаться.       Он ушел из магазина, чтобы больше отдыхать, потому что быстро уставал. К середине дня его уже клонило в сон. Просыпался он не раньше одиннадцати.       К этому времени Минхо уже успевал принять душ, приготовить завтрак и оставить Джисону витамины на тумбочке. Раньше Джисон спал на матрасе в соседней комнате. В последнюю неделю они поменялись, но матрас Минхо перенес в свою спальню. Чтобы быть поблизости, если что.       Этой ночью Джисон не мог уснуть и попросил лечь с ним. Минхо не мог ослушаться.       Они не выключали светильник, чтобы видеть друг друга. По крайней мере, Минхо было важно его видеть, потому что — если вдруг что — под кроватью стоит аптечка, которую он сам собрал из всего, что могло прийти в голову, начиная жаропонижающим и заканчивая тем, что он сам насинтезировал в подвале.       Сейчас на Джисона действуют все человеческие препараты. Минхо держался за мысль, что он хотя бы к этому подготовился.       Джисон держит его за руку.       — В шестьдесят восьмом я ушел из клана, — Джисон звучит уставше, немного сонно, но он сказал, что не может уснуть, поэтому хотел поболтать. Минхо слушал и выводил круги большим пальцем на его ладони. — Мы с матерью тогда повздорили, она сказала, что я поступаю безответственно и эгоистично, что сам себя под удар подставляю…       — Почему?       Джисон лениво дергает плечом и жмет губы.       — Одиночек чаще находят охотники, — он поясняет спокойно, как само собой разумеющееся, глядя в глаза. — В кланы они не суются, мертвый трюк. А одиночек легче вычислить.       Он тихо смеется, смотря на то, как Минхо гладит его руку, лежащую между ними. Минхо смотрит только на его лицо. Только ему в глаза.       — Она была не права. Ну, в том, что я не справлюсь, — Джисон улыбается шире, улыбаясь Минхо. У Минхо сжимается сердце — на несколько мгновений он перестает гладить руку Джисона. Но снова шевелит пальцем, выписывая мягкие узоры по теплой коже. — Сколько прошло? Шестьдесят лет? Я хорошо держался.       — Тебя когда-нибудь находили охотники? — Минхо почему-то шепчет. Они в принципе говорят тихо, хотя в доме, помимо них, никого нет. Но они все равно шепчутся.       Джисон хмурится в раздумьях, а потом его брови разглаживаются.       — Два раза. Один лет сорок назад, в Мадриде. Второй в девяносто девятом. Не помню, где это было. Где-то на севере.       У Минхо крутится в голове вопрос, но он не знает, как его задать.       Джисон тихо смеется, закрывая глаза и закапываясь носом в подушку.       — У тебя все на лице написано.       — Что?       — Все, — он открывает один глаз, смотря из-под ресниц. Улыбается мягко и заговорщически. — Нет, я их не убил. Они меня, как видишь, тоже.       Минхо сглатывает.       — Как вы разошлись?       — Сбегал, — Джисон выдыхает. Кажется, он еще больше устал. — Оба раза. После второго побега я решил, что в пизду эти большие города. Говорят, что в толпе легче спрятаться, но все это хуйня — мегаполисы кишат существами. Это магниты для охотников.       Минхо поджимает губы. Он не думает ни о чем, кроме того, что он рад и ему жаль, что он гордится и что ему страшно, что он благодарен и что хочет помочь, он просто двигается ближе, подсовывая руку Джисону под подушку, и зовет его прижаться к себе.       Джисон довольно выдыхает ему в грудь, когда Минхо натягивает одеяло ему до самого уха, и сам ложится, гладя свободной рукой его волосы.       Они молчат, и Минхо думает, что Джисон наконец-то уснул. Но он спрашивает из-под одеяла.       — Вампиры?       Минхо моргает, сбиваясь в поглаживаниях, и переспрашивает.       — Почему вампиры? — Джисон возится под одеялом, просовывая ногу Минхо между колен, и Минхо позволяет ему лечь так, как ему удобнее. Конечно, он позволит ему — даже если он захочет улечься сверху звездочкой, придавив Минхо к кровати. — Про вампиров не пишут в газетах и, ну, нас не видно тут и там. Мы прячемся. Тогда… как?       Как?       Минхо понимает, что Джисон имеет в виду.             Другое дело, что он не знает, как он вообще должен это рассказать.       Он молчит долго. Так долго, что ему снова кажется, что Джисон уснул. Но, когда он — снова не думая — оставляет теплый отпечаток губ у него на темечке, Джисон поднимает на него глаза и молча смотрит.       Просит рассказать.       Минхо убирает волосы ему со лба.       — Я из обычной семьи, совсем обычной, никаких охотников и ведьм, — он стряхивает одну прилипшую к коже прядь. Волосы Джисона немного сальные, он не был в душе два дня, потому что сил и желания не было, но Минхо все равно. В нем нет ни капли брезгливости ни к испарине на коже, ни к нечищенным зубам. — Из вампиров знал Графа Дракулу и блестящего Роберта Паттисона, — Джисон слабо смеется, и Минхо заставляет это улыбнуться, оглаживая его щеку пальцем. — В шестнадцатом году сдал экзамены на хорошие баллы, поступил в универ на медика, переехал в большой город, завел новых друзей. Жил обычной студенческой жизнью, кайфовал, иногда набухивался, иногда потрахивался, иногда прогуливал пары и потом пытался закрыть хвосты. Все было хорошо.       Джисон слушает внимательно, смотрит в глаза. Минхо подушечкой нажимает ему на щеку — в то место, где прячется маленькая родинка.       — У меня была подруга из группы, Черен. Мы хорошо сдружились, — Джисон прикрывает глаза, ластясь к руке Минхо, и Минхо прижимает его к себе крепче. — Плакались друг другу на преподов, на зачеты, на личную жизнь. Она все время говорила, — Минхо прочищает горло, пародируя голос: — Минхо, нельзя столько бухать! Ты не закончишь универ! А я…       — А ты?       — Веселился, — Минхо хихикает. — Мне все казалось таким… беспечным. Студенчество, лучшие годы жизни и все такое. Хотелось гулять.       Какое-то время они молчали. Джисон не задавал вопросов, только ждал.       Минхо проглотил ком в горле.       — Как-то она заболела. Ну, как заболела — ее не было на занятиях несколько дней. Я забеспокоился. Писал ей, но она не отвечала. Приходил к ней в общагу — мы жили в разных корпусах — но ее соседки говорили, что ей не очень хорошо, и она не может сейчас разговаривать. Я переживал. Потом…       Минхо сам услышал, как дрогнул его голос. Он тут же поправился, но Джисон все равно обнял его крепче.       — Она пришла ко мне. Ночью. Постучалась в дверь. Я был один в комнате, пацаны ушли гулять, сказали вернутся утром. Я не пошел, потому что было как-то… не по себе. Я посмотрел в глазок — это Черен. Я выдохнул. Открыл дверь.       Минхо снова замолчал. Чтобы продолжить, ему пришлось вздохнуть.       — Ее обратили. Против ее воли, — Минхо услышал, как Джисон горько вздохнул ему в грудь. — Конечно, у нее был шок, обращение проходит тяжело, нужно время отлежаться. Поэтому не ходила на занятия. Сказала, что не знала, как мне сказать… Соседки думали, что это ротавирус — ее рвало от еды и запахов, знобило и лихорадило. Но ей было страшно и… Ей нужно было сказать хоть кому-то. И она сказала мне.       Волосы Джисона чуть липкие и мягкие, проскальзывают между пальцев, когда Минхо зарывается в них, чтобы подушечками огладить голову. Он не смотрит на него — смотрит в стенку напротив, пока Джисон жмется носом ему в ключицу.       Минхо не любит вспоминать эту историю, но иногда вспоминает ее даже наедине с собой.       — У нее горели глаза, и она плакала. Ей было плохо, ее трясло, Черен была очень голодная — она ни капли не пила с обращения, а новообращенные — ты знаешь ведь — им нужно питаться. Много. Я дал ей себя укусить. Потерял сознание. Черен перепугалась. Потом еще плакала — думала, что убила меня. Так до утра и просидели, оба ревущие.       Какое-то время они помолчали. Джисон хрипло уточнил через время.       — Что потом?       — Ну, ей же как-то надо было жить, — Минхо вздохнул, немного переворачиваясь на спину, потому что плечо затекло — Джисон послушно поменял положение, укладывая голову так, чтобы уткнуться носом в шею. — Я сказал, что ей нужна помощь, нужно найти кого-то, кто скажет ей, что делать. Она нашла других вампиров в городе. Джису и Юнхо.       — Подожди, — Джисон приподнимается на локте, заглядывая Минхо в глаза. — Юнхо? Чон Юнхо?       Минхо улыбается уголочком губ.       — Знаешь такого?       — Вот черт, — Джисон падает обратно на подушку, вздыхая Минхо в плечо. — К сожалению. Твоя подруга выбрала не самую лучшую компанию для дружбы.       — Я не сразу это понял, — Минхо тоже вздыхает, снова закапываясь пальцами Джисону в волосы. Он чувствует, как он возится под одеялом, пытаясь удобнее закинуть ногу, поэтому разводит свои чуть шире — чтобы чужая нога вместилась. Джисон довольно мычит. — Сначала все было хорошо: Черен рассказали правила, что можно и нельзя делать, как не наткнуться на охотников, как питаться и все такое… Она стала однозначно довольнее.       — Они брали ее на охоту?       — Да. К сожалению.       — Мне жаль.       — Что было, то было, — Минхо улыбается, смотря в потолок, на котором рассеивается размытый теплый свет от прикроватного светильника. — Если бы я знал с самого начала, то придумал бы что-то другое, но…       — Ты не знал.       — Я не знал. Вообще ничего.       — Они убивали людей.       — Этого я тоже не знал.       В спальне повисла тишина. Джисон аккуратно взял руку Минхо — перевернул ладонь, чтобы внутренняя сторона предплечья оказалась на свету.       Оба какое-то время смотрели на старые шрамы.       — Я не виню себя за это, — Минхо хмыкнул, когда Джисон пальцами невесомо огладил точки на его руке. — Я не знал, что делать, был напуган. Мой близкий человек обратился в вампира. В вампира, Джисон. А у нее даже кожа не блестела, как в фильмах.       Джисон не посмеялся над шуткой, вместо этого положив руку Минхо на одеяло и обняв его поперек туловища.       Минхо снова мягко клюнул его в темечко. Джисон будто бы растекся на нем, такой вялый и податливый.       — Тогда все и началось. Универ я не закончил — маме соврал, что получил диплом и мне предложили практику в Британии. А сам собрал вещи и поехал искать противоядие.       Джисон замер, напрягшись.       — Четыре года я ездил и собирал данные. Узнал много о вампирах, о ваших самых больших кланах, о вашей физиологии, правилах, иерархии. Я изучал анатомию, искал статьи, старые архивные записи и все такое. Ты знал, что существуют вампиры, у которых нет устойчивости к светлому рому? Именно светлому. Я так с одним напился в баре. Он обблевал мне все штаны. Пришлось сдавать в химчистку.       Минхо притянул Джисона повыше и поближе к себе — обнял крепче, утыкаясь губами ему в волосы.       — Я же медик, пусть и без диплома. Кое-что знал. Поэтому, когда собрал данные, начал экспериментировать. С серебром, с аканитом…       — Это же оборотневская тема.       — У меня все в расход шло, — Минхо хмыкает. — Я даже в экзорцизм полез. Долго не мог понять, почему на вас не работает латынь и кресты.       — Дебил, — фыркает Джисон и тут же обиженно айкает, когда его шлепают ладонью по плечу. Минхо сразу же извиняется — гладит место удара, примирительно целует в лоб. Джисон ворчит. — Ладно, не ты дебил. Те, кто снимают такие фильмы, дебилы.       — Обиднее всего за блестки…       — Минхо, заткнись.       — «Это кожа убийцы, Белла…»       — Я тебя убью. Замолчи.       — «Лев влюбился в овечку!»…       — Ты мазохист, да? — Джисон снова поднимается на локте и смотрит сверху вниз злобно и строго. Минхо жаль, но он не выглядит устрашающе — у него на щеке отпечаток подушки и волосы на затылке торчат гнездом. — Специально нарываешься, чтобы я тебя пырнул?       — Чем, милый? — Минхо виновато улыбается.       Джисону на это нечего ответить. Потому что когтей у него тоже больше нет.       Как и всех остальных вампирских примочек.       Он просто хмурится, ворчит что-то себе под нос и бухается обратно Минхо на грудь, спускаясь рукой к его талии и обхватывая ее ладонью, чтобы погладить по ней и по животу. У Минхо нет вопросов к тому, что они делают — он слишком много думал в последние месяцы и понял, что ни к чему хорошему это не приводит, поэтому просто делает то, что делает. Целует, когда хочется поцеловать, обнимает, чтобы прижать плотнее. Сонно хихикает на щекочущие касания по ребрам.       Джисон, видимо, тоже ни о чем не думает. Возможно, он тоже много думал.       Возможно, на грани смерти в принципе не хочется думать ни о чем.       Минхо ловит его руку и переплетает пальцы.       — Я не отпущу тебя, — он говорит совсем тихо, глядя в потолок, и слышит, как Джисон вздыхает. — Нет, ты не понял. Я не отпущу тебя. Я перекопаю все, что можно и нельзя. Я вытряхну всю планету, если потребуется, я-       — Минхо, — Джисон перебивает. Жмется, ведя носом ему по шее, тычется. Шепчет. — Не давай обещаний, которые не можешь выполнить.       Минхо не знает, что ответить, поэтому молчит.       Джисон говорит сам — сквозь короткую паузу.       — Я все еще злюсь на тебя. Обижаюсь. Все еще считаю, что ты мудак, потому что, знаешь, — он вздыхает, и у Минхо поперек горла что-то встает. Ну ебаная аллергия, — я не боялся смерти сто девятнадцать лет, но теперь боюсь так, будто все это время просто копил страх. Мне очень страшно. Мне каждый день страшно. И когда ты сидишь целыми днями в подвале, а я тут сижу перед телеком, будто ничего не происходит — тоже страшно. Но теперь я хотя бы понимаю. Не прощаю, но понимаю. И сочувствую. Мне правда очень жаль, что так случилось. Все это. От и до.       Минхо проглатывает ком, когда его щеки касаются пальцы. Мокро.       Джисон звучит жалостливо.       — Не хочу, чтобы тебе было плохо.       — Я не собираюсь тебя хоронить, — Минхо хрипит, одергивая его руку, и крепко сжимает его ладонь, кладя себе на грудь. — И не хочу говорить об этом. Завтра мы поедем к ведьме, я нашел одну в соседнем городе. Еще большая глушь, чем эта. Ведьмы любят заныкаться куда подальше.       — Минхо…       — Мы поедем, Джисон. Я не собираюсь это обсуждать.       — Она обвешает меня амулетами и разложит карты.       — И что? Если надо будет — я даже Богу помолюсь.       — Минхо.       — Даже если ты будешь смеяться, даже если не захочешь, даже если скажешь, что я идиот и что делаю какую-то хуйню — я буду, Джисон, буду, я не-, я не буду просто сидеть и ждать, пока ты-, пока… пока ты не-       — Минхо.       Аллергия. Сучья. Блядская. Аллергия.       Джисон оказывается сверху, глядя ему в глаза — Минхо видит его размыто и плотно сжимает губы, потому что ему плохо, и Джисон снова вытирает ему щеку, наклоняется, чтобы коснуться губами его носа, глаз, рта — и ложится рядом, подтягивая к себе, поворачивая набок, чтобы обнять и снова закинуть ногу сверху.       Минхо сжимает веки, слыша, как из носа вылетают ужасные звуки — что-то среднее между скулежом и хныканьем — и Джисон гладит его по шее, плечам, спине, баюкает в объятиях и говорит, что им надо поспать, потому что они устали.       Обещает, что утром они поедут куда угодно.       Хоть к ведьме, хоть в церковь, чтобы Минхо помолился.

***

      Естественно, ведьма не помогла. Джисон в этом даже не сомневался.       Минхо вылетел от нее злой, как черт, Джисону даже заговорить с ним было боязно под горячую руку.       Ну, подумаешь, окропила Джисона святой водой, когда услышала, что он вампир. Подумаешь, прогнала.       Зря Минхо разъебал ей стол. Грубовато вышло.       Джисон даже денег хотел дать. За прием. И за порчу имущества.       Все-таки между гадалками и настоящими ведьмами есть разница. Минхо думал, что все знает о сверхъестественных существах — типа опыта общения много.       Но у Джисона-то побольше.       Минхо нарезал круги по парковке, прижав телефон к уху, когда Джисон вышел к нему. Он явно пытался кому-то дозвониться. Джисон не знал, кому он может звонить.       Минхо набирал несколько раз, шумно дыша и переминаясь с ноги на ногу. В конце концов тетиву сорвало — Минхо и телефон кинул об асфальт.       Джисон со вздохом поднял его. Экран разбит, но работает.       Жить будет.       — Заправимся и поедем дальше, — говорит Минхо, обходя машину и садясь внутрь. У Джисона нет сил спорить: они встали в шесть утра, чтобы выехать и добраться к вечеру до соседнего города, а у Джисона с каждым днем сил все меньше и ленивости все больше — ему и шевелиться иногда лень, что уж говорить про споры.       Поэтому он послушно садится в машину и пристегивается. Минхо заводит двигатель и стискивает его руку в своей, пока выезжает с парковки.       На заправке Минхо заставил Джисона впихнуть в себя еду и пачку витаминов, которые он взял из дома. Сделал два укола — у Джисона на локтях уже живого места нет от инъекций, не руки, а сплошные синяки.       Джисон думает, что это так странно. Несколько месяцев назад он плечо себе штырем прохуярил — и хоть бы хны. А тут уколы так больно пульсируют.       Бедные люди.       В дороге его замутило, пришлось открыть окно, а потом и вовсе остановиться. Джисона стошнило на обочину двухчасовым бургером и соком. Зато после — вырубился как миленький. Хоть легче стало.       Проснулся Джисон только тогда, когда Минхо разбудил его у чьего-то дома.       Они снова приехали к ведьме.       Джисону сразу не понравилось место, в котором они оказались. Он не мог сказать точно, что именно его насторожило, но и дом, и его хозяйка выглядели для него… устрашающе.       Только потом, в процессе разговора, Джисон понял, что к чему.       Ведьма работала с охотниками. И Джисон не понимал, почему Минхо привез его именно к ней.       — Я не помогаю нежити, — сказала женщина, поставив перед ними на стол чашки травяного чая, но Джисон даже не притронулся. Во-первых, он не доверял такой ведьме. Во-вторых, его все равно, скорее всего, стошнит после первого глотка.       Отголоски недавнего бургера все еще аукаются на корне языка.       — Я помогаю людям. Для нежити мой дом закрыт.       — Но вы уже нас впустили, — говорит Минхо таким тоном, что Джисон думает, что их как впустили, так и выпустят. — И сейчас он — человек. И ему нужна помощь.       Ведьма смерила Джисона долгим тяжелым взглядом. Джисон бы обязательно ей ответил, а еще бы высказал Минхо о том, что о таком, вообще-то, предупреждать надо, потому что одно дело — просто бабища с амулетами и вязанками трав. Другое дело — пособница охотников.       А если она сообщит им? Что, если охотники уже едут на самую легкую охоту в своей жизни?       К сожалению, у Джисона нет сил на отпор. Вообще никаких.       Он очень устал и хочет спать.       — Я не знаю, чем здесь можно помочь, — ведьма вздыхает через время. — Это не заговор, не проклятье — это обычная химия. Болезнь. Я не могу исцелять болезни, я не Господь Бог.       — Еще бы были, — слабо ерничает Джисон, и Минхо толкает его в бок, тут же прихватывая, потому что Джисон накосился в сторону.       Ведьма не отвечает, только смотрит на него долгим нечитаемым взглядом.       В конце концов, говорит.       — Дай руку.       Джисон не реагирует. Только когда Минхо пихает его в бок — совсем слабо — Джисон через фырканье протягивает руку. Ведьма подкатывает его рукав и сжимает ладонь.       — Давно ему плохо?       — Чуть больше недели.       — С тех пор, как прошли последние вампирские признаки?       Минхо шумно сглатывает — Джисон слышит это даже своим испортившимся слухом.       Говорит — да.       — Вампиризм излечился, — женщина крутит ладонь Джисона в своих руках. — Я не чувствую от него вампира. Вообще никак. А значит…       Ведьма отпускает его руку.       — У меня один вариант. Только один.       

***

      — Это безумие.       Минхо мотает головой.       — Это может сработать.       — Я не понимаю логики.       — Она есть.       — Ничего не выйдет.       — Джисон, — Минхо сглатывает. — Она сказала объяснимые вещи. Я не понимаю, почему сам не додумался.       — Не додумался до чего? Дать цапнуть меня другому вампиру, чтобы снова обратить?       Минхо сжимает руки на руле. Джисон капризничает — это вполне объяснимо. Ему плохо и он устал. Он умирает.       Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.       — Противоядие убило вирус вампиризма, — Минхо поясняет спокойно, детально, понимая, что мозг Джисона плохо усваивает информацию. Он едет, прислонившись виском к стеклу — ему тяжело даже держать голову. — Технически, вампиры — ходячие мертвецы. Вампир живет благодаря вирусу. Вирус поддерживает вашу жизнь, и если его убрать, вы возвращаетесь к просто мертвому состоянию. Какими были до момента обращения.       Минхо сглатывает.       — Как ты обратился?       — Не помню.       — Джисон, пожалуйста, напрягись. Это важно.       — Да зачем это? Пусть меня цапнет кто-то из клана — и дело с концом. Получится — здорово, не получится — ну и хуй с ни-       — Джисон, блять, ты можешь умереть!       Он не хотел кричать. Правда. Он не хотел кричать на Джисона.       Но Минхо кажется, что еще немного — и он сам перестанет держаться.       А так нельзя.       Джисон смотрит на него равнодушным мутным взглядом.       — Ты ругаешься, когда мне плохо. Даже умереть спокойно не даешь.       — Нет, милый, пожалуйста, — Минхо рвано вздыхает, пытаясь успокоиться. На дороге точно не время для истерик. — Прости, я не ругаюсь, совсем не ругаюсь. Я переживаю и паникую. Пожалуйста, вспомни, как ты обратился. Кто тебя укусил. Что с тобой было.       Джисон стонет, снова прислонившись виском к стеклу. Кажется, его снова мутит и начинает лихорадить — Минхо краем глаза видит отблеск испарины у него на лбу и шее.       — Тысяча девятьсот шестой год, — Джисон говорит невнятно, язык плохо слушается его, и Минхо приходится прислушиваться. — Мне двадцать два, я возвращался домой на рассвете. Пил с друзьями. На меня напали недалеко от реки, уволокли под мост. Укусили. Я не знаю, кто это был. Когда я очнулся, никто меня не встретил.       — Это был кто-то из Первых вампиров?       — Нет, нет. Это был кто-то из среднего звена. Может, кто-то из клана Альгиды…       Не Первые. Уже хорошо. Значит, не придется мудохаться с поиском Первых.       Минхо ни разу их в глаза не видел. Он слышал всего о нескольких представителях древнейшего — и сильнейшего — клана. Говорят, весь их клан совершенно особенный.       Говорят, потому они и Первые.       Все вампиры произошли от них.       Задача сильно упростилась.       — Как ты умер? — Минхо не отвечают. Он на секунду отвлекается от дороги, чтобы взглянуть на Джисона, и горько стонет. У Джисона изо рта кровь, он уронил голову вперед и потерял сознание.       Минхо безумно зол на то, что это все просто несправедливо.       Почему он не додумался раньше. Почему не понял — это же так просто и логично! Мертвец без поддержки жить не может. Вампиризм питает мертвое тело. Убери вирус — оставишь просто труп.       Значит, в тело надо просто вернуть вирус. Только и всего.       Все остальное сделает вампиризм. Он все вылечит.       Он должен вылечить Джисона.       Минхо вжимает педаль в пол, пытаясь обогнать машины на полосе. Рукой аккуратно тормошит Джисона, поднимает его голову, когда он что-то невнятно стонет, и помогает откинуться на подголовник. Стискивает его руку, прося оставаться в сознании.       Минхо уже позвонил своему знакомому. Ему просто надо успеть.       — Еще немного, Джисон, — Минхо успокаивает не его; себя. Джисон не слышит его, он в отключке, он открывает глаза раз в несколько минут, туманно оглядывается и снова проваливается, и так всю дорогу до места, где Минхо договорился встретиться со знакомым.       Слава Богу, что он договорился выехать на встречу. Спасибо ему огромное.       Минхо всю жизнь будет у него в долгу.       Когда они доезжают до места встречи, солнце уже село, а Джисон не приходит в себя. У него вся футболка спереди в крови, он потный и ледяной одновременно, и Минхо выволакивает его из машины вместе со своим знакомым, несет его в переулок, чтобы точно ни у кого не возникло вопросов, что они делают.       Знакомый несколько раз переспрашивает, уверен ли Минхо в том, что это поможет, а не убьет Джисона окончательно, но Минхо ни в чем не уверен.       Джисон не приходит в себя, из его рта течет кровь, он не дышит и Минхо не чувствует его пульса.       Блядская аллергия догнала его и здесь. Сильно и больно. До скулежа побитой шавки.       Пока вампир кусает Джисона в шею, Минхо держит его за руку, стоит на коленях, смотрит в небо и молится.       Если все получится, он разрешит Джисону смеяться над ним до конца всей его сраной жизни.

***

      Ощущения своего тела — понятие странное, потому что чувствовать свое тело таким помятым, больным и уставшим — странно.       Но Джисон чувствует его именно таким. Помятым и уставшим.              Когда Джисон делает вдох, воздух кажется ему до ледяного обжигающим, и он чувствует, как у него разрываются трахея и бронхи. Хочется кашлять, но у него не получается — мышцы внутри будто застыли и не слушаются, застряв примерно на одной десятой до импульса сжатия.       Отвратительно состояние. Просто уебищное.       Он ничего не понимает, и ему страшно. Он не знает, где он и что с ним, не чувствует половину своей физики и при этом чувствует, как все болит. Странные, до усрачки пугающие ощущения.       Другое ощущение концентрируется у него на лбу и на губах. Влага.       Джисон впивается в нее, даже не понимая, какова ее природа и откуда она взялась. Ему дико хочется пить.       Вода проходит по гортани, и Джисон чувствует, как она смывает с его глотки запекшуюся кровь. Тогда он закашливается — увлажненные ткани наконец-то согласны функционировать, даже если так хуево.       Грудь сводит от боли, воздух толчками идет туда-обратно, как будто в легкие засунули попрыгнучик и заставили скакать, отбиваясь о стенки.       С ощущением этой боли Джисон просыпается сознанием.       Он жив.       Он, блять, жив.       Он пытается открыть глаза, понять, где он и что с ним, вспомнить что-то о своей жизни кроме того, что он умирал, но не умер, но ничего в голову не приходит, а веки такие тяжелые, что открыть их не получается.       Но он чувствует запахи. Много запахов.       Он чувствует кровь.       Он пугается, пытается подорваться, но что-то ему мешает — валит обратно, и запах становится нестерпимо сильным.       Кровь совсем рядом с ним.       И Джисону очень ее хочется.       Он не знает, чувствовал ли он раньше такой голод, такой жажды, но, когда капля попадает ему на губы, он слизывает ее так жадно, и ему так вкусно, так хорошо — это все, что ему нужно.       Немного крови. Пожалуйста.       Он жутко голоден.       Его неозвученные просьбы кто-то слышит — рот Джисона прижимается к теплой плоти, к гладкой коже, и он выпускает клыки даже не думая.       Он просто попьет. Немного. Совсем чуть-чуть.       Хотя бы несколько глотков.       Хотя бы немножечко.       Остановиться трудно. Остановиться очень трудно и как будто бы не имеет смысла, когда Джисон — наконец-то — чувствует свое тело, чувствует собственные удары сердца, чувствует пульсацию своей силы по венам, и все это — благодаря тому, что он пьет.       Останавливаться не хочется.       Останавливаться опасно.       — Пей, Джисон, — Джисон слышит приглушенно, как будто бы ему даже кажется, что этот голос в его голове. Он пьет, жмурясь, хватаясь за еду так, будто ее сейчас отнимут, и снова слышит голос — хриплый, тихий. Ласковый.       — Сколько хочешь, милый. Только пей.       Минхо.       Это Минхо.       Джисон до боли зажмуривается.       Он плохо помнит, кто такой Минхо, но он просто знает, что это он. Он помнит, что это Минхо, он помнит эту кровь, помнит этот запах, эту кожу, этот голос. Он помнит ласку, с которой его гладят по щеке, он помнит все это.       Он не может спрятать клыки.       Он не может остановиться глотать, не может справиться с тем, как хорошо он чувствует себя с кровью во рту и как ему страшно остаться без нее. Он заставляет себя, шумно дышит, задыхаясь до головокружения, но не может разомкнуть челюсти.       Ласка порхает по его лицу нежностью поцелуев, и Джисон скулит, рычит, пытается себя оторвать.       Не получается.       Он открывает глаза через силу — все плывет и жжет, все видно плохо, все пляшет цветными пятнами. Все вокруг режет и давит, и Джисон ревет в голос, мычит, просит.       Да оторви ты меня, блять, от своей руки.       Не дай, сука, себя выпить.       Его молитвы слышит сам Бог, иначе трудно объяснить, какая сила заставляет его отпрянуть и рухнуть на спину.       Когда он пытается отдышаться — весь потный, в судорогах, в жаре — Джисон понимает, что помогла ему не Божья сила.       Его просто оттащили за шкирняк, как дрянного щенка.       Господи, спасибо.       Джисон промаргивается, как может. Зрение все еще пляшет, в голове звон, но он слышит запах крови и затыкает нос рукавом.       В это время ему помогают сесть. Не Минхо, кто-то другой.       Минхо сидит напротив него такой бледный, зареванный и трясущийся, что Джисону до боли хочется к нему, но страшно.       Он не в адеквате. Может сорваться.       Он плохо себя контролирует.       Минхо тянется к нему, и Джисон рьяно мотает головой, шумно дыша в рубашку. Клыки снова вылезают, он не может с этим ничего поделать — он гудит грудью в предупреждении и слышит, как кто-то другой говорит о том, что пока его не нужно трогать.       Что Минхо нужно уйти на время. Пока Джисон не придет в себя.       Джисон определенно скажет спасибо этому человеку.       Минхо встает на дрожащих ногах — Джисон старается не смотреть на него, отвернувшись, чтобы избежать лишних соблазнов и дать Минхо уйти. Минхо уходит нерешительно, пятясь, и только когда на него прикрикивают — разворачивается и скрывается за поворотом.       Джисон наконец-то отрывает ото рта порванную рубашку и жадно дышит, смаргивая влагу.       Перенервничал.       Когда он поднимает взгляд на того, кто заставил его оторваться от Минхо, Джисон замирает.       Потому что он не думал, что снова встретит в своей жизни Юнхо.

***

      Он открывает не сразу.       По правде, он вообще открывать не хотел, потому что последние недели выпили его так сильно, что у него нет ни то что желания кого-то видеть и с кем-то говорить.       У него сил нет.       Минхо блядски сильно устал.       Но в его дверь так тарабанят, как будто еще чуть-чуть, и выбьют ее с петель.       Минхо титаническими усилиями и на чувстве злости заставляет себя встать с кровати и поплестись открыть.       Как только замок открывается, дверь отшвыривает в стену с таким грохотом, будто там останется вмятина. Но Минхо не успевает проверить.       Его оглушает резкая пощечина.       Это больно и это ахуй, и Минхо — еще полгода назад — не стал бы медлить и зарядил бы в ответ, может, воспользовался бы своим не любимым, но самым удобным ножом, потому что за последние года в его жизни происходило всякое, и нельзя сказать, что к нему домой никогда вот так не врывались.       К сожалению, Минхо успел обзавестись парочкой врагов за несколько прошедших лет. И это вполне может быть один из них.       Но это Джисон.       Это Джисон, который заряжает ему вторую пощечину — слабее, чем первую, но очень ощутимую, — а потом хватает его за грудки и прижимает к стене так сильно, что на секунду у Минхо воздух выходит из легких.       Какое-то дежавю происходит, если честно.       Джисон злой, хмурый, дышит загнанно, смотрит в глаза так, будто хочет его четвертовать. А потом вдруг выплевывает прямо в лицо.       — Вот так «не отпустишь», да? — он шипит, такой разъяренный, что его клыки вылезают на обозрение. Минхо не находится, что ответить, только моргает растерянно, потому что он сам, если честно, не понимает, что испытывает.       Он так рад видеть его живого. Так счастлив, что с ним все хорошо.       И так не понимает, что он здесь делает.       Джисон подтягивает губы по-животному, глаза горят красными фонарями.       Он весь ощетинивается.       — Я говорил тебе — не давай обещаний, которые не можешь выполнить! Говорил, да?! И что ты сделал?! — он плюется словами, встряхивая его и снова припечатывая к стенке. Минхо давится вздохом — и всхлипом. — Зачем говорить одно, если делаешь, блять, другое?! Зачем т-       Джисон осекается. Виноват ли в этом палец Минхо, который тыкает его в родинку на щеке — загадка.       Минхо улыбается. Он вроде верит, но не может поверить, хоть сам все видел и видит.       У него мокреют глаза. А он ведь пил утром антигистаминные.       — Живой, — говорит он вслух, просто, чтобы убедиться. Кошмар, но у него до дрожи сопливый голос. Но ему так похер.       Он обнимает чужое лицо ладонями и гладит щеки, впитывая их тепло. Просто чтобы удостовериться.       Живой.       Джисон закрывает рот, пряча клыки. Сначала хмурится, потом его брови медленно меняют свой изгиб, будто он проходит стадии принятия, и в конце концов — смотрит жалобно, горько.       Хватка на груди Минхо ослабевает. Его больше не вдавливают в стену. Просто держат.       — Ты обещал не отпускать, — Джисон внезапно всхлипывает, сбивая Минхо с толку, заставляя вынырнуть из своего радостного забвения. Минхо замечает: у него красные и опухшие глаза. — Ты обещал, а потом уехал. И не брал трубки. Не отвечал на сообщения. Я же… — в тот момент, когда Джисон куксится, а с его ресниц срывается первая крупная капля, Минхо понимает значение фразы «резать без ножа». — Я же думал, что ты… Я хотел… Ты просто…       Минхо резко вдыхает, когда до него начинает доходить.       Джисон искал его.       Он его не ненавидит.       Он искал его.       Он срывается, сжимает Джисона в объятия, и тот обмякает в его руках, срываясь на громкий рев. Минхо сам плачет — сраные антигистаминные, кажется, перестали работать — комкает его футболку на спине в пальцах и невнятно бормочет все подряд: и про разбитый телефон, который сдох на следующий же день, и про то, что он просто хотел спрятаться, потому что ему было плохо.       И про то, что он правда думал, что Джисон его видеть не захочет.       Минхо просит прощения раз десять подряд, мешая их со всхлипывающими пояснениями о том, как ему жаль, что Джисон все это пережил, и как он счастлив, что с ним все в порядке. Как он боялся, места себе не находил, хотел узнать, что с Джисоном, но боялся попасться ему на глаза, потому что Джисон снова умер из-за него, и больше всего на свете Минхо не хотел снова заставлять его чувствовать себя плохо. Он извиняется за все, что приходит в голову, начиная похищением в лесу и заканчивая тем, что сам не мыл за собой тарелки, и Джисон смеется ему в плечо, называя его мудаком и уебком, и сжимает в объятиях, говоря, что однажды Минхо сказал «что было, то было».       На этом и просит остановиться.       Джисон целует его очень аккуратно и как будто бы даже извиняющееся — то ли за то, что он наговорил, то ли за лещей, которые прописал ему вместо приветствия. Скулы, кстати, сильно горят, правая и вовсе немеет; скорее всего, ее нехило раздует, и Минхо еще дня три будет ходить с отеком и прикладывать лед.       Так Минхо в который раз убеждается, что человек — существо до смешного несовершенное, слабое и нескладное.       Когда целоваться становиться действительно больно — нет, у вампиров в пылу обиды и гнева удар действительно мощный, тут хер поспоришь, все человечество нервно посасывает в сторонке — Минхо шипит и дергается, и Джисон спохватывается, тянет его за руку на кухню, перетаптывается, пытаясь поухаживать, придерживая лед из морозилки на красной скуле, и просит только одного.       Больше никаких лабораторий, крыс и противоядий от вампиризма, потому что еще раз он такое не выдержит.       Минхо говорит, что тоже.       Потому что — да, это правда несправедливо, неправильно и аморально — обращать кого-то против воли. Это мерзко, это просто нечестно — когда кто-то более сильный решает чужие судьбы ради своей потехи и прихоти. И это ужасно обидно — когда видишь это на своих глазах, но ничего не можешь сделать.       Особенно, когда это происходит с близкими людьми.       Но играть в спасителя и решать чужие судьбы — тоже нечестно. Джисон так и говорит Минхо, не чтобы припомнить или обидеть. А чтобы объяснить.       Все имеют право жить, и не нужно пытаться всех переделать под себя. Не нужно решать, что для всех будет хорошо, а что — плохо. Потому что Черен обратили — и она стала тем, кто убивает.       Потому что Джисона обратили — и он просто живет.       И сколько еще разного происходит в большом и сложном мире.       Каждый сам ответственен за свою судьбу. Каждый сам решает, каким персонажем становиться в чужих историях.       После этой истории, пока Джисон поправляет дверные петли и дергает вырванную с корнем ручку входной двери, а Минхо прижимает к скуле новую порцию льда, Минхо выбирает быть просто человеком — до смешного несовершенным, слабым и нескладным. С постоянным насморком и аллергией, с кучей изъянов и проблем.       Но самим собой — и счастливым.       Настолько счастливым, насколько маленький неуклюжий человек может стать в большом и сложном мире.