Ведьма и Белоглазка

Часы на Магистерской башне пробили полдень. В душных лекториях старосты курсов настежь открыли решётчатые окна; высокие створы подпирали глиняными горшками, доверху просыпанными сухой крупитчатой землёй. В них произрастали унылые университетские растения: пыльный и печальный фикус, монстера с тонкими стебельками и резными лиственными чашами, зелено-оранжевый, будто солнцем подсвеченный кротон на высоких толстых стеблях, похожих на стволы сплетенных деревец, засохший мертвец — спатифиллум, некогда бывший тонкой белой лилией, теперь — жухлыми стручками увядших цветов: когда его поливали в последний раз? Несмотря на то, что в магисторуме владел колдовством каждый, будь он учитель или ученик, но в лектории номер двенадцать в Восточном крыле никто не ухаживал за растениями, давно посаженными в тесные кадки — или принесёнными откуда только можно студентами либо местным персоналом а тщетных попытках избавиться от изнеженных привередливых питомцев. Сбыв с рук эту обузу, они мигом забывали о цветах, надеясь, что кто-то взрыхлит им почву, польёт их или, вооружившись мокрой тряпкой, вытрет пыль с листьев. Бесполезно; растения медленно умирали в мреющем весеннем воздухе. Все понимали, что они не переживут будущее лето, и использовали сухие цветы и горшки как подпорки для дубовых оконных рам. В просторном кабинете, обшитом коричневым деревом — на панелях прибито столько портретов ученых дам и мужей, что подумать даже страшно, неужто взаправду многие из них посвятили себя науке и их труды студентам надобно прочесть (а то и законспектировать, вот где ужас) — слышался только скрип карандашных грифелей по бумаге. Это — и глубокий, колокольно-низкий, бархатный голос грандмейстера Бьянчи, которая мерила шагами кафедру и взирала с неё, как древний оратор с трибуны, на слушателей в амфитеатре. Она скользила по студентам цепким взором. Каждого из них она помнила, каждый был виден ей как на ладони: девочки на задних рядах читают модные журналы, держа их на коленках; мальчишки в центре аудитории тихо общаются через записки, троечник Роджерс задумчиво смотрит в окно. Кто-то прилежно писал лекцию; другие скучали и зевали, устало обмякнув за партами в своей тёмно-синей форме и ослабленных галстуках. Грандмейстер Бьянчи, несмотря на духоту и весенний солнечный зной, была убрана в свою бело-чёрную одежду, как в непроницаемую рыцарскую броню. В её ново-американском за целую жизнь так и не пропал итальянский акцент: она выросла в коммуне эмигрантов с солнечной Сицилии и предпочитала корней своих не забывать. Ещё тонкая, но уже покрытая сеточкой морщин шея была в силу возраста прикрыта гофрированным белым воротником строгой блузы — пятьдесят девять прожитых на земле лет оставили свой отпечаток, и каждый его след она умело прятала. Шлем чёрных волос, убранных в низкий узел, был похож на жучиный панцирь: маленькие лисьи глаза, похожие цветом на каламонскую чёрную же оливу, были слабо подведены угольным карандашом. Когда грандмейстер Бьянчи говорила, то предпочитала каждое весомое слово подкреплять артикуляцией убранных в тонкие прозрачные перчатки рук. На мизинце был перстень с крупным кальцитом, желтым, как сливочное масло, и с прозрачными жилами в мутных кристаллах. Кальцит был цветом схож с маслянисто-желтоватым загаром грандмейстера, который въелся в ее кожу с детства вместе с южным итальянским солнцем. Со временем гладкие щеки покрылись морщинками, в уголках глаз и все ещё красивых губ их тоже было предостаточно. Этот семестр был, пожалуй, особенно труден из-за предстоящих финальных экзаменов, поэтому выглядела вымотанной, как старая ива во дворе магистерума, усталая после долгой зимы. Лекция по истории создания и владения вольтом, кукольной проекцией какого-либо избранного ведьмой человека, журчала стремительнее; оставалось каких-то семь минут до того, как по каменным древним коридорам прольётся дребезжащий звон, и на сегодняшний день с начиткой материалов будет уже покончено. — Вопреки всем ожиданиям молодых ведьм и колдунов, вольт, эта сильная магическая проекция, зачарованный человеческий двойник, заключенный в материю некоего предмета, на самом деле может выглядеть не столь устрашающе, как вы могли бы себе вообразить. Полагаю, вы представляете в качестве вольтов кукол наподобие тех, которых используют вуду, либо жутких ведьмовских марионеток, перевязанных чар-лентами, но все на деле гораздо проще. Часто самых простых, но порой весьма могучих вольтов изготавливают из бумажного листа. На нем вырезают фигурку, которая напоминает человека, на которого колдун проецирует свой каст. Человечка из бумаги подписывают нужным именем; важны дата и час рождения… если час неизвестен, расчет ведут от условного полудня. Прекрасный вариант для вольта — кукла: в неё подселяют асоматозных существ, будь то демоны либо духи, создания нечеловеческой энергии, или покойников. И то, и другое эффективно и быстро угнетает людскую природу. В целях черной магии, порч, проклятий вольтов использовать строго воспрещается, даже одномоментно и руководствуясь всеми правилами. Это крайне опасная магия, и мы изучаем её, чтобы пресекать, а не применять, поскольку нередко неопытные или необразованные колдуны, ex natura, те, которые перенимают знания от старших товарищей или родственников и кто не отмечен во Всеобщем Регистре, до сих пор причиняют много зла этим способом добиться своих корыстных целей, порой даже не предполагая о последствиях для самих себя. Поступить с отслужившим вольтом следует так: требуется закопать, либо утопить, либо сжечь его. Напомню, что вольт создается из любой материи, будь то воск, глина, колосья, обмылки, бумага и ткань… Вольта из мыла едино возможно измылить полностью в воде, тогда каст сам собой распадётся: это самый безобидный вольтовый тип. Запишите. Всё, что может принять форму и подобие человеческой фигуры, и на что наложен колдовской каст, защитный или проклинающий, есть вольт. Она немного подождала, слушая скрип карандашей по бумаге, и продолжила. — Для точности созидают вольта с половой дифференциацией, это дает больше пространства для магической манипуляции. У мужчины это могут быть половые органы. У женщины — грудь. Что-то от человека, на которого создают вольт, должно быть в кукле: кровь ли, семя ли, слюна ли, волос, кусочек ногтя или зуба. Когда вы встречаетесь с подобным, знайте: сие есть вольт, и лучше скорее обезоружить и уничтожить его. Эта, казалось бы, невинная магическая вещь — средоточие потусторонней темной энергии, и даже каст на защиту, наложенный на вольта, может обернуться тем, что вольт изведёт и неумелого колдуна, и человека… Тут всхлипнул и залился звонок. Студенты, вконец задремавшие поверх столов или устало разминавшие ноющие от долгого письма руки, встрепенулись, захлопнули тетради, зашуршали перьями и карандашами; никто не встал и не разговорился — на третьем курсе все знали, что грандмейстер строга к тем, кто стремится поскорее убраться с её лекций без разрешения. Все ждали её команды, и наконец, она, не желая и сама задерживать студентов, шевельнула рукой: — Можете быть свободны. По рядам прокатился полный облегчения вздох. Ребята зашумели в полную силу. Двое из них подошли к грандмейстеру спросить об учебной литературе; староста принесла список тех, кто не посетил эту лекцию. Грандмейстер быстро раздала советы — по памяти упомянув пару дельных книг — и спрятала листок в толстом кожаном ежедневнике с потёртым медальоном на обложке. В медальоне том были вписаны ее инициалы: Ц. М. Б. Она с большим удовольствием покинула душный лекторий, сложив на сгибе локтя свой блокнот и повесив туда же потрёпанный, но старый и любимый портфель из телячьей кожи. Строгий сарафан из черного сукна морщил на бёдрах; оправив юбку, убрав у воротника блузы складки, Цирцея заперла кабинет, убрала ключ с деревянным брелоком в угол портфеля и направилась в ректорат. В коридорах перед ней все расступались. Студенты стлались по стенам, преподаватели быстро кивали, здороваясь, или прятали глаза. Грандмейстер поднялась по мраморной лестнице с высокими ступенями, миновала огромное полотно из чёрного бархата, на котором серебряной нитью был вышит огромный лик неулыбчивой трёхглазой луны, круглой, как монета, в обрамлении полулуний. Вдоль нижнего края блестел, глядя вправо, серебряный меч. Вдоль верхнего такой же смотрел влево. Знамя Тинтагеля было так велико, что им можно было бы легко накрыть с десяток человек, и выглядело достаточно потрёпанным и пыльным, особенно в полуденном пронизывающем солнце, мягко светившем свозь узкие зарешёченные окна. В коридоре третьего этажа мимо грандмейстера прошёл профессор Мормон; вопреки остальным, он с усмешкой качнул головой в знак приветствия, и мадам Бьянчи ответила тем же. Что-то в выражении его сухенького лица, в блеске голубых водянистых глаз ей не понравилось: он точно знал какую-то неприятную сплетню, которая грандмейстеру очень не понравится. Всё оказалось в точности так. В приёмной было пусто: только старая секретарша, миссис Бенджли, неторопливо раскладывала бумаги, сортируя их по лоткам. В отличие от прочего персонала, приближенного к руководству, магией она не владела, хотя порой грандмейстеру так не казалось: Анна Бенджли обращалась с бумагами не в пример быстро и ловко, при ней здесь был полный порядок, и хотя ей явно стукнуло больше семи десятков (на сколько больше, оставалось неясным), на качество работы это никак не влияло. — Он у себя? Поджав тонкие губы, старуха-секретарь ответила кивком. Грандмейстер с нею никогда не ладила. За столько лет службы общего языка они так и не нашли. Миссис Бенджли, к тому же, всегда казалась ей старой: старой, даже когда Цирцея ещё студенткой поступала на кафедру… Вежливости ради стукнув костяшками в лакированную дверь и не дожидаясь, когда её пригласят, грандмейстер вошла в кабинет ректора и хозяина его обнаружила за рабочим массивным столом красного дерева, осенённым тенью включённой зелёной лампы. Если бы он расшторил большие окна, лампу не пришлось бы зажигать, но, видимо, ректора солнечный свет раздражал. На стене за столом было повешено то же чёрное полотно, только поменьше. Рядом висел узкий голубой гобелен, шитый золотом. По нему, делённому на четыре четверти, в шахматном порядке летали искусно сделанные грачи. В других квадратах на них шипели свернувшиеся в клубок змеи. Ректор, конечно, услышал, что дверь открылась, и, не будучи человеком тугоухим, услышал также приглушённый стук широких каблуков по брошенному на паркет ковру — но головы не поднял, только прокашлялся. Внимательно глядя на его чёрные с проседью волосы, так напоминавшие её собственные, Цирцея почувствовала что-то неладное. Вспомнилась, совсем некстати, та улыбка профессора Мормона, преподававшего астрономию. Ректор Стоддарт прилежно заполнял пустое пространство на кремовой бумаге, тиснёной гербом магистерума, своим убористым почерком. Строчки выходили из-под его руки удивительно ровными, словно он писал по линии. Время от времени он макал большое гусиное перо в серебряную чернильницу в виде грачиной головы, водружённую у стопки толстых книг. В кабинете царил полумрак, но было не в пример душно. Господин ректор боится сквозняков? Господин ректор переживает, что его сдует ветром, как сухой осенний лист? Возможно: он так тонок, даже тощ, что хорошо пошитый костюм этого совсем не скрывает, и выглядит его худоба болезненно дурно. Старый ректор, не в пример ему, был толст, и когда он садился в это же деревянное кресло с высокой спинкой, подлокотники трещали, словно вот-вот расщепятся и лопнут. Живот он неумело прятал в костюмы-тройки, даже магическая диета не помогла ему похудеть: ректор Элайех Морс казался простаком и весельчаком, и больше эпикурейцем и гедонистом, но магистерумом он правил железной рукой многие годы, и многие годы магистерум процветал. Но с тех пор, как в Вашингтоне сменился политический курс и выборы одержал президент Мэзер, ректора Морса убрали с поста — всё, как положено, с громкими почестями и красивыми словами о чувстве долга, о долгих летах здравия, которые он проведёт на почётной пенсии — а вместе с ректором Морсом стали потихоньку под разными предлогами убирать и преподавателей, которые оказались нынешнему ректорату неудобны… Грандмейстер Бьянчи это хорошо понимала. Новому хозяину — новая псарня, это было ясно, как светлый день, и теперь она предчувствовала, что ректор Стоддарт спустя год добрался и до неё. Скользнув взглядом по стенам, убранным в синий шёлк, грандмейстер нашла фотокарточки, расположенные рядами друг над другом, и было их огромное число, от пола до высоченного сводчатого потолка, прятавшегося в серых тенях. На снимках тех были изображены выпуски, тянувшиеся год от года и составлявшие полную историю магистериума. На жёрдочке у стола ректора, сомкнув когти на палке, сидел его фамильяр, белый красивый какаду с жёлтым хохолком: своими пуговичными хитрыми глазами он неотрывно наблюдал за грандмейстером, и взгляд его был враждебен. Когда здесь царил Морс, в его ногах лежал огромный дог, а за спиной висело рубиновое знамя, шитое рубинами же: красное на красном — кровавый дождь из сухой розы, знамя Третьего Ока, его факультета. Теперь же здесь были голубые знамёна. Король умер — да здравствует король… — Любезно прошу вашего прощения, но на пороге мяться прилично только первые десять секунд, — хрипловатым своим голосом, стелющим, как бархат, сказала грандмейстер Бьянчи, и прошла к столу, без спроса опустившись на неудобный красный стул. А прежде здесь стояло кресло для приёма посетителей… кресло с большой бордовой подушкой. Поёрзав на жёстком сиденье, грандмейстер в который раз поняла, как скучает по ректору Морсу. Ректор Стоддарт поднял на неё взор. Глаза у него были водянисто-серыми, маленькими — глаза хитрой мышки, подстроившей какую-то пакость для кошки, как в старой итальянской сказке об украденном сыре и волшебном мышонке Пиккалотто, который вечно пакостил коту Пелурии. Остренькая бородка только добавляла очков образу плута. Он убрал перо в серебряный держатель (если чернильница была головой грача, то держатель — грачиной лапой), сложил руки перед собой на бумагах, которые не докончил. Грандмейстеру хватило взгляда мельком, чтобы по структуре разбросанных по полотну предложений понять, что это — какой-то приказ, и недостаёт только подписи в нужном месте и печати ректора магистерума. Мадам Бьянчи, поскольку места для её портфеля не было выделено, повела рукой, и для портфеля из дальнего угла выдвинулся и подкатился сам собой маленький круглый табурет. Возможно, было и некрасиво злоупотреблять магией в кабинете ректора без спроса, но красиво ли было сажать грандмейстера на неудобный стул, чтобы она сжималась на нём со своим скарбом? То был хороший вопрос. Неодобрительно проводив табурет взглядом и понаблюдав, как без спешки мадам ставит на него портфель, ректор Стоддарт заговорил: — Мадам, не сочтите за дерзость, но я вам всё же укажу, что на эту нашу встречу вы опоздали на десять минут. — И он указал на большие напольные часы в тени книжных шкафов. Грандмейстер мягко сощурилась, прямо как сказочная кошка Пелурия. — При опоздании, как вы знаете, я вас принять не могу: таковы мои правила и убеждения, что каждый, независимо от своего статуса и положения, безо всяких поблажек должен являться на подобного рода мероприятия вовремя, и более того… — При всём уважении к вам, ректор Стоддарт, — скучающим тоном перебила грандмейстер, и большой ректорский рот захлопнулся, ни дать ни взять замок на сундуке с защёлкой. — Но вы по роду службы должны были изучить, что в десять минут первого и ни минутой раньше заканчивается третья пара, поставленная у меня на этот день лекцией. Не сочтите за дерзость, — повторила она его же словами, и ректор совсем посерел, в тон своего мышиного костюма, — однако я не считаю нужным пренебрегать своими прямыми обязанностями. Более того, полагаю это крайней степенью неуважения ко всей системе магистерума, которую не мы устанавливали и не нам нарушать. — Но встречу я назначил в десять минут первого, после звонка, — подчеркнул ректор и сложил в замок худые пальцы с двумя перстнями, по одному на каждой руке. — Но я не летаю, как ваш попугай, с этажа на этаж на крыльях, и не появляюсь с хлопком и фиолетовым дымом, точно факир, там, где вздумается, — выразительно сказала грандмейстер и исподлобья взглянула на ректора такими глазами, словно сомневалась в его душевном здравии и умственных способностях заодно. — И если вы хорошо знакомы с устройством магистерума, то поймёте, что от лектория до вашего кабинета дорога в среднем темпе занимает именно десять минут. Вы, конечно, могли бы спросить, почему я не торопилась к вам, но предваряю ваш вопрос: полагаю, грандмейстеру не пристало носиться по коридорам, подобрав юбки, на потеху студентам. — Как бы то ни было, вы опоздали, мадам Бьянчи, и это не впервой, как вы пренебрегаете моими приказами. — Если за пренебрежение вы берёте в расчёт ту историю, когда я отказалась урезать количество учебных часов и работать по той усечённой вашингтонской программе… — И то, что вы опоздали в том числе на собственное слушание, которое проводилось сегодня с десяти тридцати до полудня ровно в главном Зале магистерского Совета, — сказал ректор, и его бледное лицо озарилось слабой улыбкой. Глаза оставались холодны. Из-за них такой же холодок пополз и по плечам мадам Бьянчи. — Я очень удручён тем фактом, что вы не посетили такое важное мероприятие. Мы решали вашу судьбу пребывания в магисторуме, однако вам это, оказывается, совершенно безразлично. Учитывая сложившееся отношение… — О каком слушании ведётся речь? — подняла подбородок мадам. Она хотела бы принять позу удобнее, возможно, облокотиться о поручни, чтобы почувствовать какую-то точку опоры под собой, но у треклятого стула не было ручек, и она была вынуждена сидеть, вытянувшись, как нашкодившая ученица. — Вы обязаны были прежде всего уведомить меня о нём. — Мы посылали грача, — важно сказал ректор. — Два письма вам были отправлены в течение полугода. Ни на одном из трёх заседаний вы не явились… — Трёх? — эхом повторила мадам. Торжествуя, ректор передал ей в руки бумаги, и она машинально взяла, пролистав плотную стопку, креплёную железной скобой. Она видела бесчисленные приказы, протоколы несостоявшихся ввиду её отсутствия заседаний, бумаги из ректората, наконец. Затем последовала её длинная характеристика на нескольких листах. Стараясь не побагроветь, мадам выхватила из общего текста строки: «вследствие многократных дисциплинарных нарушений… ввиду объявленных и проигнорированных к исполнению и отработке выговоров… из-за отказа в ознакомлении с уведомлением о даче объяснения…». Потом были служебные записки о привлечении к дисциплинарной ответственности: одна, вторая, третья — всего семь, и щёки грандмейстера всё же загорелись. Судя по этой чуши, её отчитывали постоянно, как девчонку, а она не изволила даже объясниться! Пренебрежение должностными требованиями. Опоздание на работу… Пять минут задержанной лекции… — Но у мистера Эшвуда с четвёртого курса пошла носом кровь, — гневно сказала она, — вот в этот самый день, четвёртого декабря. Я лично отвела его в процедурный кабинет… — Тем не менее, лекция задержалась, — с нажимом сказал ректор, и грандмейстер поняла, что он хитёр, но не как мышь, нет, незачем оскорблять мышей таким сравнением — как змея со своего факультетского герба. Сузив глаза, она смолкла. — Там предъявлено очень, очень много доказательств многократных нарушений, мадам Бьянчи. Не знаю, — он сокрушённо покачал головой. Мадам захлестнула ледяная ярость. Она стиснула руку, лежащую на колене, в кулак, но тут же его разжала. — Каким образом вы дослужились до звания грандмейстера, которое предполагает безупречную репутацию вкупе с высочайшими преподавательскими навыками, если заметно пренебрегаете и тем, и другим. — Что вы имеете в виду? — Ваши лекции не одобрены программой. — Они одобрены. — Но не новой программой… — Я преподаю их уже не первый год. Несколько десятков выпусков изучают курс исключительно по моим учебникам. До этого года никто и никогда не сомневался в моей квалификации, включая членов Магистерского Совета и Научное Ведьмовское Общество. Ректор Морс… — … был, очевидно, к вам очень лоялен, — заключил Стоддарт, и грандмейстеру пришлось приложить все усилия, чтобы не заставить его напомаженную чёрную шевелюру вспыхнуть. — И закрывал ввиду каких-то неясных мне обстоятельств глаза на все ваши недочёты. Я же, как понимаете, непредвзят и справедлив. — Весьма, — голос у мадам сочился ядом. — Потому организовал должностную проверку, когда на вас поступили жалобы… — Жалобы?! — … от ряда преподавателей и учеников. Страница тридцать четыре, — подсказал не без удовольствия ректор, и, забыв о своей сдержанности, мадам лихорадочно пролистала до неё. В отличие от ректора Стоддарта, она действительно дорожила своей репутацией, а посему не смела выказать ярости, которая душила её змеёй. Было ясно как день, ничем хорошим этот вызов не обернётся, будет грандмейстер ругаться, злиться или умолять о новом слушании — ректор и те шавки, которыми он заменял прежних неугодных преподавателей, или те, кто хотел попасть на вакантные места нынешних грандмейстеров и профессоров и занять их должности и учебные часы, не дадут ни единого шанса. Так она хотя бы сохранит лицо, раз рабочее место сохранить невозможно. Грандмейстер порядок прекрасно знала: такого рода нарушения грозят увольнением. Увольнение даже с такой значительной выслугой лет обернутся сплошным позором. Её никуда больше не возьмут преподавать… Никто не станет разбираться в нюансах этого дела, более того — хотя в научном обществе имя Цирцеи Бьянчи звучит заслуженно громко, и хотя ею восхищаются и её уважают, но с магистерумом никто не станет спорить. Её потихоньку вычеркнут из всех списков, если ректор и учебный совет надавят. Вот так, одной клеветой, они разрушили её жизнь, потому что ничего другого, кроме преподавания, у мадам не было… — Но я этого не оставлю безнаказанным, — произнесла она холодно, решив идти до конца и блефовать, насколько это возможно, и отнюдь не тонко. — Вы полагаете, только у вас есть связи? Поверьте, это не так. Проработай вы столько же лет, сколько я, и поймёте, что мир не так велик, чтобы спрятать в нём вашу ложь как следует. — Не советую воевать со мной и Советом магистерума, ведь никто из них не будет на вашей стороне, — равнодушно сказал ректор, пожав плечами. — Вы, конечно, угрожаете мне… — Это не угроза, а предупреждение. Я приму меры, будьте уверены, поскольку вы хотите вышвырнуть меня. — О нет, — улыбнулся ректор Стоддарт. — Что вы, мадам Бьянчи. Зачем вы так плохо обо мне думаете? Я же понимаю, что в прошлом вы были фигурой в научном мире значимой… В прошлом?! — И ещё остались люди, которые по старой памяти вами восхищаются. Такое громкое увольнение обернулось бы для нашего заведения крупным скандалом. — И я намерена с большой охотой его устроить. — Вот только ваше имя будет запятнано, — с напускным сожалением сказал Стоддарт. — И вы не магистерум, мадам, вы только лишь одинокая чародейка, которая потратит больше времени и сил, чем это дело того заслуживает. Кроме того, при увольнении по статье мы срежем частичную выслугу лет, и разумеется, это отразится на ваших пенсионных выплатах… Мадам болезненно заломила брови, но тут же расслабила лицо, не желая показывать этой крысе Стоддарту, что он её подловил. Жить ей было, кроме как выплат за научные пособия, пенсию и маленькую зарплату преподавателя, не на что. Если её уволят со скандалом, пересчитают и пенсионные выплаты. Три года как мадам должна была получать их, однако осталась работать, и получала по закону только половину: даже её хватало на то, чтобы прожить относительно безбедно, а не так, как ей жилось большую часть жизни. Стоддарт почуял, что надавил на больную мозоль. Никому не хочется оставаться на исходе своей профессиональной жизни с разрушенной репутацией, карьерой и отнятыми деньгами. Она столько лет отдала магистеруму. На работе она жила… — И как вы предлагаете мне поступить? — холодно спросила грандмейстер Бьянчи. На жёрдочке заскрипел, закряхтел белый попугай. Бьянчи возненавидела его в тот же миг сильнее обычного: ей почудилось, что он над нею насмехался. — Я очень рад, что вы понимаете, в какое положение попали, — мягко сказал Стоддарт и, перевернув к ней бумагу, которую приканчивал на её же глазах, подвинул ту по столу. — Ознакомьтесь, это приказ о вашем увольнении по собственному желанию. А вот чистый лист, чтобы вы написали заявление, всё как положено. Грандмейстер онемела. Глядя на зализанный мелкий почерк не почерк, а мышиные катышки! она бегло читала приказ о собственном увольнении, согласно которому её со всеми почестями отпускают на заслуженную пенсию. Добрая старая мадам грандмейстер Бьянчи, вы отдали столько лет магистеруму, мы этого вклада никогда не забудем. Ректора взволновала затянувшаяся пауза. Грандмейстер обладала на редкость скверным нравом, острым умом и не менее острым языком, и сейчас над нею зрела буря. Он тихо сказал: — Вы можете воспользоваться моим пером. — У меня и своё есть, благодарю, — холодно сказала она и повела пальцем. Портфель открылся, клапан отпал назад, перо вылетело из специального кожаного кармашка прямо в пальцы мадам. Теперь использовать здесь, в кабинете, магию было делом исключительного принципа. — Надеюсь, подписанные бумаги означают, что это позорное дело, которые вы склепали против меня со своим дружным коллективом, будет уничтожено. — Не сомневайтесь, — со всей прямотой сказал ректор и широко улыбнулся. — И это — единственный его экземпляр? — грандмейстер небрежно бросила стопку на стол. — Заверен и прошит, и проставлены все печати, — заверил ректор Стоддарт. Хмыкнув, грандмейстер взялась за перо с автозаправляемыми чернилами и опустила золотой кончик на кремовую бумагу с гербом магистерума. В тот самый миг, как она начала писать, прямо на столе, среди прочих документов, задымила и зашлась ярким голубым пламенем стопочка приказов и записок, которые так старательно писал Стоддарт. Ректор от неожиданности вздрогнул и вскочил со своего кресла, плеснув водой из графина на стол. Огонь и не думал гаснуть. Он, в конце концов, был магическим, и кроме как по воле своего создателя или особого контрзаклинания утихнуть не мог. Ректор быстро произнёс нужные слова, но грандмейстер отразила каст — и огонь затрещал веселее. Другие документы он не трогал, но нужные нещадно жёг. Пока ректор паниковал, грандмейстер не спешила. Она выводила букву за буквой, наслаждаясь своей маленькой местью. Прошу уволить меня по собственному желанию… с занимаемой должности грандмейстера… ввиду выслуги лет… с учётом заслуг перед магистерумом… И подпись: Цирцея Мария Бьянчи.

***

Квартирка на Бекон-Хилл в Уэст-Энд располагалась в старом Бостоне близ набережной реки Чарльз, так что горьковатый и свежий запах воды стоял здесь всегда. Он разгонял раннюю весеннюю духоту, и даже солнце здесь ощущалось не таким палящим и невыносимым. Потрёпанные звёздно-полосатые флаги повисли среди широких проулков на железных флагштоках багрово-кирпичных домов, выстроенных так, что каждый жилец имел собственное отдельное крыльцо. В домах попроще подъезд был общим, и они высились четырьмя и пятью этажами чуть восточнее, но тот дом, где жила мадам Бьянчи, относился к числу первых — и она поднялась на своё крыльцо такой усталой и разбитой, точно этот день накинул ей в мошну пару прожитых лет, отразившихся на осунувшемся враз лице. Она сама донесла до двери то имущество, которым владела, из числа личных вещей, оставленных в университете: за прочим она хотела послать Белоглазку. Не хотелось лишний раз появляться в стенах магистерума. Наверное, однажды ярость и боль исчезнут и она сможет смотреть без комка в горле на его строгие серые стены, но не сейчас. Она поставила коробку на крыльцо и достала из кармана небольшой ключ, повешенный на цепочку из круглых звеньев. Там же болталась белая заячья лапка на удачу: зайца когда-то ей поймал Белоглазка, он же освежевал зверька и сделал для мадам амулет. Глупый подарок фамильяра… Мадам завозилась в скважине, но не успела провернуть ключ, как дверь поддалась, и Белоглазка вырос на пороге и выступил из темноты коридора. Сперва показались его могучие плечи, оправленные в чёрную рубашку, затем узкие рукояти бёдер под чёрными же брюками, и наконец, коротко стриженые, непокорные, жёсткие волосы, легонько ерошащиеся над тёмной, смуглой кожей. На всегда непроницаемом лице Белоглазки отразилось недоумение. Мадам должна была явиться только к восьми, сейчас же нет и четырёх часов. Мадам выглядит ужасно; она заболела? Потом он бросил взгляд на коробку, и что-то нехорошее и жестокое появилось в его чёрных в тон волосам глазах. Он вмиг всё понял и подхватил коробку: — Если вам полегчает, я убью его попугая, — сказал он сразу и очень мрачно. Это здорово развеселило мадам: хладнокровие, с которым Белоглазка взялся бы за дело, её бы только позабавило сейчас — она представила, как он в облике ворона гоняется за попугаем и долбит того по круглой черепушке своим эбеновым клювом. Бледно улыбнувшись, мадам повела рукой: — До смертоубийства доводить не стоит, и при чём тут бедный попугай: он такой же фамильяр, он тут ни при чём… — Предположу, что у меня получится подговорить ворон у магистерума, и каждый день они будут пачкать серые костюмы серому ректору, — невозмутимо сказал Белоглазка, вежливо пропустив мадам в дом и ловко закрыв за нею дверь. Затем он снёс коробку в шкаф, поставив её на пол в тень, чтобы та не мозолила мадам глаза. После — принял тонкое шерстяное пальто, помог разуться, подвинув скамейку, и, принеся домашние туфли, подал руку. На его широкой индейской физиономии, похожей на лицо вырезанного из дерева тотема, отразилось всё сочувствие мира. Белоглазка всё делал быстро, но без спешки, ловко, но неторопливо, и, пока мадам дошла до умывальника, успел повесить её пальто, начистить и убрать туфли, а потом — приготовить домашнее платье и шёлковый халат, всё как мадам любит. Он оставил её наедине с собой в прохладной тёмной спальне и сложил вещи на постель; мадам, разбитая и растоптанная, безразлично взялась расстёгивать сарафан на груди и животе, а после сняла и блузу, бросив всё на одеяло. Когда она переоделась в домашнее и распустила из узла волосы, Белоглазка был тут как тут. Он мягко взял у мадам из рук серебряные шпильки, такие острые, что каждой можно было бы выколоть глаза не одному такому серому ректору, и сложил их в шкатулку на туалетном столике. После забрал одежду, чтобы почистить и освежить её. — Чаю, Белоглазка, — слабо сказала вслед мадам, и он заторопился. Через минуту с кухни слышалось шкворчание огня на плите и посвистывание старого чайника. Вскоре вскипела вода. Мадам, сев в кресло в гостиной против окна, глядела в одну точку, сложив руки на коленях, и думала о том, что её из магистерума вышвырнули так же безжалостно, как ректора Морса и с десяток других преподавателей. И что же против этого сделала она сама? Ничего… Стоит ли тогда обижаться на тех, кто остался служить в магистеруме, если не в их власти противостоять Стоддарту с его шайкой заискивающих идиотов вроде профессора Мормона, который давно точил на неё зуб. Белоглазка принёс поднос, с ним — чашку бётгеровского фарфора красного отлива, доставшегося ещё от Цирцеиной прапрабабки, и чайник, такой же, как чашка. К чаю были крендельки, но к ним Цирцея не притронулась: не было настроения, и она всегда относилась прохладно к печеньям, бисквиту и пирожным. Рослый Белоглазка в силу своей могучей комплекции увивался как мог сдержанно: открыл окошко в кабинете, чтобы в комнатах было совсем не душно, принёс стакан минеральной воды с ломтиком лимона, ходил с глазами побитой собаки. Наконец, мадам махнула рукой: да, можешь сказать воронам, чтоб нагадили на ректорский костюм — и он просиял. Затем мадам сделала несколько действительно важных распоряжений: чтоб Белоглазка принёс её вещи назавтра, только их надо будет собрать самолично в картонные коробки. Справится ли он один? Там книги, в основном. Белоглазка с укоризной взглянул на хозяйку, та успокоилась. Затем — пусть соберётся, один будут ужинать нынче в ресторанчике близ реки. Белоглазка осторожно кивнул. Мадам велела приготовить ей костюм: юбку и жакет, и замшевые сапожки. Вечером у воды будет холодно, предупредил предусмотрительный Белоглазка: какое пальто приготовить? Мадам вяло махнула рукой: чёрное, тонкое. Белоглазка вздохнул. Если что, он одолжит ей своё пальто, он был к этому готов, потому что мадам всегда имела дурную привычку одеваться легче, чем надобно. До ужина было два часа. Мадам сказала, что вздремнёт. — Зашторь-ка окна, Белоглазка, — велела она. — А то свет слишком яркий. Когда он это исполнил, затянув вид на Бостон тяжёлыми гардинами синего бархата, то заметил, как в тенях по изрытой сеточкой тонких морщин щеке мадам скользнула прозрачная слезинка. Склонив голову на спинку кресла, мадам чуть откинулась назад и только крепче зажмурилась, когда Белоглазка, бесшумно вздохнув, легко, точно птичьим крылом, снял слезу с её щеки и вышел, притворив за собой дверь. — Спасибо, Нэстэйсакэй, — тихо сказала мадам. Белоглазка, печально улыбнувшись собственному имени, неслышно скользнул в комнаты и прибирался, возился, убирал хозяйкины вещи и готовил её платье.