зимняя игра

Бенкендорф передёрнул плечами от холода. Выскочить на мороз в одном мундире было опрометчиво, но времени на раздумья не оставалось. Когда в кабинет ворвался запыхавшийся жандарм, выпалив, что Жуковский, словно бес, умчался за очередной юной пассией, бросив великих князей на произвол судьбы, затеявших шумную возню прямо на Дворцовой площади, Бенкендорф сорвался с места, не мешкая ни секунды. Пронизывающий ветер хлестал по лицу, заставляя старую саблю жалобно звенеть в ножнах, будто вторя его собственному раздражению. Бенкендорф окинул взглядом заснеженную площадь. Точно: посреди ледяной пустыни, словно выброшенные бурей на берег, жались друг к другу перепуганные дети. Великие князья, кто же еще. Жуковского, как ветром сдуло. Собрав всю волю в кулак, он решительно направился к ним, стараясь придать лицу суровую мину, за которой, однако, клокотало сочувствие. – Ваши высочества, – произнес он, смягчая голос насколько позволяла военная выправка. – Где же ваш наставник? Мальчики молчали, лишь огромные, полные немого укора глаза устремлены были на него. Бенкендорф вздохнул. Похоже, Провидение решило взвалить эту ношу на его плечи. – Пойдемте, – сказал он, стараясь вложить в голос теплоту. – Здесь не место для игр. В такую погоду недолго и простудиться. Он бережно взял одного из мальчиков за заледеневшую ручонку, а второго легонько подтолкнул в спину, направляясь к согревающему великолепию Зимнего дворца. Обернувшись в сторону, куда улетучился беспечный Жуковский, Бенкендорф процедил сквозь зубы, полные плохо скрываемой угрозы: – Жуковский… Этот разговор у нас еще впереди. Но детские голоса, словно перезвон колокольчиков, сумели уговорить шефа жандармов продлить прогулку. Он, с тяжким вздохом, уступил – хоть дети будут под присмотром. Отдав распоряжение принести рукописи Пушкина, он вновь погрузился в их изучение, выискивая крамолу, забыв напрочь о расшитой золотом бекеше, украшенной орденами. Потому и принимал он лютый февральский мороз, как неизбежную данность. Зима выдалась на редкость суровой, мороз пробирал до костей. Снег лежал жесткой коркой, а солнце, на диво, висело высоко, словно насмехаясь над стужей. Ветер словно имел острые зубы, вгрызающиеся в незащищенные участки кожи. Лица обветривались моментально, а дыхание превращалось в облачко пара, которое тут же растворялось в ледяном воздухе. В такую погоду мало кто решался покидать теплые дома. Лишь самые необходимые дела выгоняли людей на улицу. Базарные торговцы кутались в тулупы, пытаясь хоть как-то согреться у жаровен с углем. Лошади, запряженные в сани, фыркали, выпуская клубы пара, и нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Дети, несмотря на мороз, все же находили радость в зимних забавах. Красные от мороза щеки, горящие глаза и звонкий смех разносились по заснеженным улицам. Они лепили снеговиков, катались с горок на санках и устраивали снежные баталии. Бенкендорф невольно улыбнулся, наблюдая за резвящимися детьми. Когда-то и он был таким же беззаботным сорванцом, с азартом играющим в снежки, теряющим валенки в глубоких, искрящихся сугробах и оглашающим морозный воздух звонким, заливистым смехом… Но годы, словно неумолимая зимняя вьюга, намели сугробы обязанностей и ответственности на его пути, постепенно засыпая тот беззаботный мир. Теперь он – генерал-адъютант, начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, человек, от которого зависят судьбы многих. Улыбка померкла, сменившись тенью задумчивости. Он вспомнил балы, парады, бесконечные доклады и интриги, сплетающиеся в тугой клубок вокруг трона. Сколько сил и энергии уходило на поддержание порядка, на борьбу с крамолой, на удержание империи от внутренних и внешних угроз. И ради чего? Ради спокойствия государя и процветания России, как он искренне верил. Но порой, глядя в зеркало, Бенкендорф видел не бравого генерала, а уставшего человека, чьи глаза отражали бремя власти и сомнений. И тогда, на мгновение, он жалел о том мальчишеском времени, когда самым важным было успеть слепить крепость из снега до наступления темноты. Поглощённый раздумьями, Бенкендорф не заметил, как сзади подошел император. Лёгким движением он набросил свою соболью шубу на плечи графа, и её мягкий мех коснулся его шеи. – Что же вы, mon cher, совсем окоченели, поди? – Николай по-доброму улыбнулся испуганному придворному. – Ваше Императорское Величество, простите мою оплошность, я был настолько погружен в свои мысли, что не заметил вас… – Бенкендорф, словно пойманный с поличным, смущенно отвел взгляд, кутаясь глубже в согревающую, будто царское объятие, шубу Николая. – Пустяки, Александр Христофорович, – мягко отозвался Николай, озаряя собеседника снисходительной добротой, словно теплым солнечным лучом. – Я сам люблю предаваться размышлениям на свежем воздухе. О чем задумались, если не секрет? Бенкендорф замялся на мгновение, словно взвешивая, стоит ли открывать свои мысли государю. Но взгляд Николая, теплый и ободряющий, развеял эту тень нерешительности. – Ваше Величество, размышлял о положении дел в Империи. О вызовах, что встают перед нами. О необходимости укрепления порядка и стабильности и… – Да бросьте это, граф! Такой чудный морозный денёк! – самодержец звонко расхохотался, словно рассыпал горсть серебряных монет. – Расслабьтесь хоть немного, а то ворчите, словно старый ворон. Николай Павлович любовно-заботливо поправил свою шубу на плечах Бенкендорфа, едва сдержав порыв коснуться его лба губами. – Старик? Я? Ну, Вашество!… Расслабиться? Хорошо. - Граф сейчас так расслабится! Он зачерпнул ледяной рукой горсть снега, быстро слепил из нее подобие шара и метнул в императора, угодив прямо в сияющий орден. Лицо императора вытянулось от изумления, но мгновение спустя, овладев собой, он ловко слепил снежок и, принимая вызов, метнул его в графа. Когда ком снега угодил прямо в лицо Бенкендорфу, Николай, охваченный тревогой, поспешил к нему, осыпая извинениями и участливо касаясь его плеча. Бенкендорф, ослепленный внезапным ударом, застыл, точно громом пораженный. Николай, увидев его растерянность, почувствовал, как ледяной кинжал вины вонзился в самое сердце. Неужели он, император, позволил себе так бездумно ранить преданного слугу? Искреннее раскаяние отразилось в глазах Николая. Он осторожно, словно касаясь хрупкого цветка, коснулся щеки Бенкендорфа, пытаясь стереть не только снег, но и, казалось, саму обиду. – Александр Христофорович, простите! Это было глупо, какая-то детская выходка, необдуманный порыв. Я не хотел вас обидеть, честное слово! Я ведь и не целился в лицо… – Голос Николая дрожал от неподдельного сожаления. Он видел, как лицо графа, обычно непроницаемое и суровое, исказилось от мимолетной слабости. В этот момент император вдруг осознал, насколько уязвимы даже самые сильные духом люди. Граф хитро прищурился, и в этом взгляде мелькнула тень старой обиды. Внезапным, дерзким движением он опрокинул императора в пушистый снег. Это была месть – детская, наивная, но такая долгожданная. Сердце графа забилось быстрее, когда он увидел удивление на лице Николая. Взрыв хохота разорвал тишину заснеженного парка. Смех, искренний и беззаботный, словно смывал годы с их плеч. Когда Александр, не удержавшись, рухнул сверху на самодержца, хохот усилился вдвойне, перерастая в безудержное веселье. Две главы огромной империи, два человека, обременённые властью и ответственностью, сейчас были лишь озорными мальчишками, резвящимися в снегу. В этот миг они отбросили все условности, все титулы и регалии. Лишь бы никто не увидел эту трогательную, почти невозможную сцену – императора и графа, связанных невидимой нитью чувств и юношеских воспоминаний, забывших о бремени власти в объятиях снежной стихии и друг друга. В этом смехе, в этом мимолетном единении чувствовалось глубокое, человеческое тепло, согревающее их души в холодном вихре судьбы. – Александр Христофорович, сердце кровью обливается смотреть, как вы зябнете! Не стоит нам здесь, в объятиях ледяного сугроба, лежать! – с нежностью в голосе произнес император, заботливо убирая непослушную прядь волос с улыбающегося, но уже тронутого морозом лица графа. В его прикосновении сквозила глубокая тревога и безмерная преданность. Граф, в свою очередь, лучезарно улыбнулся в ответ, прикрыв глаза от яркого зимнего солнца. – Ваше Величество, какая честь разделить с вами эту морозную красоту! Неужто вы думаете, что я, закаленный службой и преданностью, испугаюсь легкой прохлады? Ваше присутствие – лучшее согревание для моего старого сердца. Император усмехнулся, но в его глазах все еще читалось беспокойство. Он крепче обнял графа, стараясь передать ему хоть немного своего тепла. – Александр Христофорович, не стоит так говорить. Ваше здоровье для меня бесценно. Мы еще многое должны сделать вместе. Император, не в силах более сдерживать бушующее в сердце пламя, жадно прильнул к мягким, манящим губам Бенкендорфа, увлекая его в вихрь сладостного, всепоглощающего поцелуя. В этом соприкосновении двух душ, измученных одиночеством и жаждущих любви, рождалась искра надежды, обещающая забыть о бремени власти и найти утешение в объятиях друг друга. Бенкендорф ответил на поцелуй с трепетом, словно робкий цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Его руки, обычно сдержанные и полные достоинства, несмело скользнули по плечам императора, ощущая под тонкой тканью мундира биение горячего сердца. Мир вокруг словно перестал существовать, оставив лишь их двоих в этом маленьком коконе страсти и нежности. Когда поцелуй наконец прервался, оба задыхались, глядя друг другу в глаза. В глазах императора плескалось отчаяние, надежда и мольба о понимании. В глазах Бенкендорфа – преданность, восхищение и робкое признание в ответном чувстве. – Николай… – прошептал Бенкендорф, произнося имя императора впервые не в официальной обстановке. В этом шепоте звучала вся гамма чувств, которые он так долго хранил в тайне. Император притянул его к себе, крепко обнимая. -"Сашенька, mon préféré… Больше нет сил носить эту маску, этот тяжкий груз власти. Я устал притворяться. Мне нужен лишь ты, один ты." В этот миг они перестали быть императором и графом. Лишь две родственные души, два одиноких сердца, готовые бросить вызов всему миру ради любви, обнажились в этом признании.