Вечная мерзлота

Силы на исходе. Лезвие рассекает плоть. Хриплый вздох.       Майкл вскочил, почти поднялся на ноги, но рухнул обратно в сугроб. Проснулся. Руки, покрытые ссадинами и мозолями, окоченели от холода. Ну вот, он даже перчатки не натянул. Порылся по карманам — ну хоть не потерял! Старая, потертая кожа не спасала, дыры на месте пальцев не грели. Но он и не хотел быть согретым, если честно. Глаз Бога сверкнул на поясе, напоминая потрепанному мужику, что мороз давно стал его стихией. Да что уж там, частью его самого. С того самого дня.       От внутреннего холода помогало только горячительное. И он пил. И пил. Но воспоминания морозной коркой приросли к душе, лед не таял, сколько вина ни вливай, весна не приходила. Все почти умерло, застыло в ледяном коматозе, из которого хоть на время, но выводил алкоголь.       За шиворот навалило снега. Снова не дополз до лачуги. Света не было, ни фонарей, ни огня. Только небо, черное, пугающее и фальшивое. За столько лет оно совсем не поменялось, в отличие от Майкла.       Голова гудела, и если воспоминания о годах «до» вернулись, то последние часы стерлись напрочь. Майкл поморщился, и скулу защипало. Осторожно коснулся и сразу отдернул руку, но затем приложился всей ладонью — рассекли, гады. Глаза сами скользнули к левой руке, к разбитым костяшкам. Кажется, еще в одну таверну путь закрыт.

***

      Юное и прекрасное лицо разбили в мясо, и даже эта боль не могла сравниться с пустотой, гневом и ужасом, которые он испытал от предательства. Сначала его предала Родина. Теперь он, выбирая долгу честь, предает лучшего друга. Майкл, пустив кровавую соплю, истерично усмехнулся. Друг промолчал. В его глазах читалось все, что чувствовал сам Питт, в своей боли и горечи они были едины даже находясь по разные стороны баррикад. Он не хочет этого. Они оба не хотят. Но по-другому никак. Поверженный собственной любовью и честностью, истощенный, на коленях. Таким будет его последний миг. Майкл склонил голову, не в силах держать ее ровно - мир кружился, в глазах двоилось, а к горлу подступала тошнота, вероятно, такая же кровавая, как и сопли, и пена слюны на губах. — Нет, смотри мне в глаза. Смотри, что ты наделал.       Когда-то большие, почти кошачьи глаза, которые одним взглядом могли вытянуть правду из всего Тейват, превратились в две гематомы. Синева и холод радужки, и так напоминавшей покрытые льдом озера Снежной, стали еще ярче на фоне покрасневшего белка. По разбитому лицу текли слезы. — За предательство Снежной и Архонта, — его голос дрожал, как и сильные, обычно уверенные руки, — ты приговариваешься к смерти. Твое имя и подвиги канут в небытие, — пальцы коснулись ручки сверкающего ледяным серебром меча, но не сжали ее, — но твое предательство останется навечно.       Силы были на исходе. Майкл в последний раз взглянул на соратника, на того, кому доверял жизнь, с кем творил правое, как ему тогда казалось, дело. Их глаза встретились в последний раз. Такой же преданный и разбитый, его друг заплакал. И Майкл прочитал: ему хотелось проиграть.       Секундной заминки было достаточно. Понадобилось два движения - первым он сорвал с его пояса Глаз Бога. Вторым - выхватил меч. Лишь богам Селестии известно, как ему хватило сил поднять этот меч и замахнуться, но во второй руке Глаз Бога засиял, благословляя на удар. На месте горящей боли он вдруг почувствовал ледяную пустоту. Грудь друга пронизывало лезвие, но крови не было. Тело обернулось статуей и покрылось инеем, словно очередной бедолага, замерзший на Драконьем Хребте. Слезы стали снежной пылью.

***

      Майкл не помнил как он добрался до этого места. Он просто полз, полз куда глаза глядят, пока силы не покинули его избитое тело. Вот его могила, могила свободного человека, или выброшенной за порог шавки — сугроб. Последнее могучее движение, которое он мог сделать, перевернуться на спину. В последний раз увидеть небо. Он раньше не замечал, какое оно красивое по ночам.       Майкл сжал Глаз Бога и прикрыл глаза. Пора спускаться в пустоту. И в этой бездне он останется честным человеком. Как смешно, прожить жизнь агентом и шпионом, чтобы умереть из-за чести. Майкл отхаркнул кровь, то был его смех. Мир начал затихать. Он уже чувствовал, как тьма неба готовится принять его, но пришлось вернуться в сознание - отвлек знакомый с детства звук, скрип снега. Открыть глаза он не смог, они опухли. Он, наверное, больше походил на отбивную, чем на прекрасного юношу, которым и являлся. Чьи-то башмаки подошли вплотную и остановились. Майкл попытался сжать Глаз Бога, но сил, увы, не осталось.       Было ли это бредом в агонии, но он отчетливо услышал знакомую усмешку. Ту самую, которая сопровождала каждый его успешный отчет. Ту самую, которой хозяйка хвалила своего преданного пса. Снежная могила обернулась мягкой периной, теперь согревавшей истерзанное тело. Он знал это покалывание в груди — магическое исцеление. Новый приговор, жестокий и беспощадный: жить. Она его отпустила, забрала смысл, но оставила жизнь. Как коварна Царица.