i'll be your slaughterhouse

— Я не оставлю тебя здесь одного. Виктор смотрит мимо него на раковину, край которой все еще был покрыт кокаином. Его сердце колотилось от упущенного шанса. Он был так близко к смерти, к воскрешению, к превосходству. И Эли испортил все так же, как он портит все остальное, выхватывая запретный плод прямо из зубов Виктора. — Встретимся внизу, — говорит Виктор, указывая на свою рубашку, раковину и телефон. — Мне нужно прибраться. Эли не двигается. Настороженный, он просто стоит. Холодные глаза Виктора встречают его. Он все еще может ощущать пот, липнущий к его рубашке, пыльный кокаин на своей коже, отпечаток ладони Эли на собственной груди. — У меня больше ничего с собой нет, — тень улыбки, — обыщи меня, если хочешь. Эли выпускает смешок, но затем его лицо становится серьезным. — Нельзя делать это так, Вик. Вот и оно. Вик. Как будто он действительно обеспокоен. — Откуда тебе знать? То, что лед сработал, не значит, что что-то еще не сработает– — Я не имею ввиду метод. Я имею в виду в одиночку. — он кладет чистую руку на плечо Виктора, челюсть двигается от эмоции, на которую Виктор никогда не думал, что способен. — Ты не сможешь сделать это один. Так что пообещай мне, что не будешь. Есть только одна вещь, которую Виктор ненавидит больше, чем идеальную маску Эли. Когда эта маска адресована ему. Эли врет ему прямо в лицо, с рукой на его плече, с медовым тоном в голосе. Эли покровительствует ему как потерянному ребенку, как слабоумному, неспособному принимать решения. Не забыл ли Эли, кто вернул его из мертвых? Кто превратил его в живого бога? Их двое. Их всегда должно было быть двое. Куда бы один из них не пошел, другой следует за ним. Тогда почему Эли не позволит ему бежать? — Давай сделаем это прямо здесь, — предлагает Виктор. Эли моргает, едва скрывая свое удивление. Виктор наслаждается этим. Наслаждается тем, что он все еще может держать Эли в тонусе. ЭО или нет. — Вместе. В шкафчике у ванны есть еще один шприц-пистолет с адреналином. Виктор не тянется за ним на случай, если Эли снова решит его использовать. Вместо этого он наблюдает, как Эли хмурится: его статное, как у знаменитости, лицо превращается во что-то ужасное. — Нет, — рявкает Эли. — Нет? — Виктор усмехается и отталкивает его назад. Эли успевает сделать только один шаг. Он больше и сильнее, но у Виктора — адреналин и ярость. — Нет? Кто ты такой, чтобы указывать мне, что я могу и не могу делать? Мы сделали это вместе в первый раз, отлично. Но это я сделал тебя таким, какой ты есть, Эли. Я вернул тебя с того гребаного света– — Просто не сегодня. — Тогда, когда? — он толкает его снова, но Эли хватает его запястья и выворачивает. Боль пронзает его руки насквозь, но он не отступает, а только рычит своему другу в лицо. Хватка Эли сильна, и его пальцы теплые, смертельные для его пульса. — Завтра? На следующей неделе? После экзаменов? Впишешь меня в свое расписание, когда не будешь так занят? — Я просто пытаюсь защитить тебя! — восклицает Эли. Его голос рикошетом проносится по крошечной ванной, грозя разорвать барабанные перепонки Виктора. Музыка с вечеринки продолжает звучать, но здесь она ощущается приглушенной, едва уловимой из-за биения собственного сердца Виктора. — Почему это так трудно понять? — Защитить меня от чего? — огрызается Виктор. — Я знаю, что есть риски. Но мы оба решили их принять. Я не какой-то беспомощный напарник. Я не второстепенный персонаж в твоей гребаной истории, Кардейл. Эли делает выпад. Виктор рычит, готовый увернуться от удара, но Эли лишь толкает его к стене и сокрушает их губы в поцелуе. Это не похоже на поцелуй: слишком много зубов. Рука Эли сжимает его воротник, и Виктор не может дышать, когда грудь Эли прижимается к его собственной. Его рот полон отчаяния и синяков, горячие губы сдавливают его, и когда Виктор, задыхаясь, пытается вдохнуть, то чувствует язык. Весь мир ревет от необъяснимого шума. Его кожу покалывает от жара, но она пылает там, где Эли прижимается к нему: рука на его шее, грудь к груди, бедро к бедру, рот ко рту. Он не осознает, что отвечает на поцелуй, пока не обнаруживает в волосах Эли свои собственные руки, которые цеплялись так отчаянно, что, должно быть, вырвали несколько прядей. Край вешалки для полотенец болезненно впивался в бок. Но затем голые пальцы проскользнули по краю его футболки, мимо его живота, и Виктор издает звук, которым он не очень-то гордится. Должно быть, это страх, ярость и адреналин. Шок от того, что его оттащили от края. Мысль о том, что он умрет и оставит свое перерождение в руках Эли. Негодование от того, что его снова оставили позади, что ему снова отказали, что он был всего лишь вторым лучшим. От того, что он ненавидел Эли больше, чем когда-либо прежде. От того, что он восхищался им из-за змей под кожей. От того, что он хотел высвободить зверя и разбудить его. Самодовольное осознание того, что Эли здесь, и его внимание устремлено только на Виктора. Зубы Эли царапают его нижнюю губу, его подбородок. Виктор обнажает шею и облизывает губы. Это не он, думает Виктор. Это просто его тело движется на автопилоте, его мышцы ставят танец, который он всегда знал. Он хватает плечи Эли, достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и размышляет, где укусить, где оставить след. Он заживет, конечно, заживет, и Эли, черт возьми, притворится, что этого никогда не было, но на один момент он сможет заявить– Музыка гремит все громче и громче. Грустная песня, медленная и нежная, сопровождаемая тоскливым напевом. Дверь открывается и закрывается. Хихиканье, стоны, шаги. А затем два тела врываются в ванную, так быстро и сильно, что они размываются. Кто-то кричит. Виктор не уверен, он ли это, Эли или все они. — Извините, извините! — хихикает девушка. — Не знала, что эта комната занята! Они исчезли в мгновение ока. Мертвая тишина тяжело оседает в ванной комнате, как будто ничего этого и не было. Эли и он отпрыгивают друг от друга, но это подлое дело, учитывая то, насколько малó пространство. Эли выглядит загнанным, его зрачки темные и расширенные, больше похожи на животные, чем на человеческие. Он проводит рукой по модельно растрепанным волосам и отходит, отходит, но не может скрыть алую спелость своих губ. Красных и опухших, виновных. Виктор внезапно осознает то, как тесно стало в его джинсах. Он одергивает рубашку, тяжело сглатывает, прогоняя это ощущение с помощью мыслей о препарированных животных и химических уравнениях. Самодовольно он замечает, что у Эли та же проблема, но нет, не думай об этом. Он поднимает взгляд, чтобы встретиться с закрытыми глазами. В моменте никто из них не двигается. Никто из них не дышит. Музыка вечеринки не перестает реветь. — Я, — хрипит Эли, впервые в жизни не находя слов. Но Виктор не может наслаждаться этим, потому что он видит, как тот отключается; видит, как стены снова вырастают за его глазами. Поэтому он подходит к Эли, даже когда его друг застывает от отвращения. — Не отталкивай меня, — шипит Виктор ему в лицо. Он поднимает подбородок, и их носы сталкиваются. Дверь в ванную все еще открыта, но ему все равно, кто зайдет. Как он может переживать об этом, когда Эли смотрит на него так? Рот широко открыт, глаза черные, как бездна. Щеки полны крови и жизни. — Если ты не хочешь, чтобы я делал это один, то мы сделаем это вместе. Завтра. Эли сглатывает. Хмурится. Виктор хватает его руку, достаточно сильно чтобы оставить синяки. Но Эли не морщится, конечно, не морщится. Вместо этого, он выплевывает: — Ладно. Виктор отпускает. Удерживает его взгляд еще немного, немая угроза повисает над ними. — Давай просто, — Эли делает паузу, — пойдем домой. И затем, не дождавшись Виктора, он разворачивается на пятках и выходит из ванной. Теперь в комнате прохладно без него — прохладно и слишком широко. Дверь спальни захлопывается в такт песне. Виктор поворачивается к зеркалу и смотрит на свое отражение: изможденный и сумасшедший. Его волосы, несомненно, безнадежны. На его рубашке все еще какой-то дурацкий кокаин. Рубашка, которая стала ужасно помятой из-за блуждающих рук Эли. Он, возможно, потерял часть достоинства, покупая весь этот кокс сегодня вечером, но он не собирается терять его полностью. Он моется в раковине. Собирает телефон обратно. Не думает о том, что Эли сбежал с вечеринки, пряча свои слишком красные губы. Он улыбается.

***

Сталь холодна и непреклонна под его позвоночником. Виктор смотрит на голый потолок и думает, не будет ли это последним, что он увидит перед смертью. Нет. Он не умрет. Не навсегда. Эли затягивает наручники вокруг его конечностей и направляется к панели управления, сжав челюсти. — Прочти молитву, — говорит он. Виктор смеется. Эли знает, что он не верит в Бога. Поэтому он поворачивает голову, хоть это и больно, и смотрит на Эли сквозь ресницы. — Будем жить вечно, — говорит Виктор. — Чтобы нас помнили всегда. Эли замирает, его лицо — чистый лист. Затем он моргает. Что-то подкрадывается к поверхности. Тьма и свет борются за место за столом. Волнение и страх. Непоколебимая вера. Он кивает. Эли видит его и кивает. — Чтобы нас помнили. — говорит Эли. Он дергает за рычаг. А затем приходит боль, все громче и громче, пока не достигает крещендо , и Виктор кричит.