Обычные странные

Солнце так шпарит, что аж в висках гудит. Сквозь ресницы всё — белёсое, расплывчатое, как плёнка, которую перетянули светом. Воздух дрожит, пахнет горячим асфальтом и какой-то сладостью от ларька неподалёку. Старый гараж стоит в стороне, почти на окраине. У него двери наполовину распахнуты, и тени внутри — как прохладная вода после жары. Внутри тесно от голосов. Дети сидят кто где: двое на шатающемся столе, болтают ногами, кто-то распластался прямо на полу, прислонившись к разваленным шкафам. Пахнет пылью, ржавчиной и мармеладом из кулёчков — те липнут к пальцам, слипаются, но никто не жалуется. Девчонки снуют туда-сюда, у одной привычка — ловко подкрасться и выхватить мармеладку прямо изо рта. За это её никто не гонит. Её уже давно за свою считают. По гаражу кругами ходит мальчишка в красной порванной футболке. Кроссовки шаркают по полу, на локте дырка, откуда виднеется загорелая кожа. Он время от времени выглядывает наружу — там слепит так, что глаза в щелочку. В руках он крутит камень, подкидывает, ловит одной рукой. Вдруг останавливается, смотрит на тех, кто сидит. Глаза прищуривает, будто ищет кого-то конкретно. — Хм… интересно, если камень туда кинуть — расплавится? — бормочет и резко швыряет в проём, будто проверяет. Потом снова возвращает взгляд на мальчишек, что на столе. Один — в синей рубашке, улыбается, болтает ногой. Второй — черноволосый, угловатый, руки в кулаки, сидит будто скованный. Глаза опущены. Парень в красной футболке подходит ближе, голову склоняет: — Эй, ты чего такой? Чё грустный? Но мальчишка в синей рубашке сразу встревает, спрыгивает со стола, заслоняет друга плечом. — Джисон, не лезь. Не трогай. Он подаётся вперёд, шепчет быстро, чтобы никто не услышал: — У него… мама пропала. Недавно. Только никому не говори, ясно? Это он по-секрету. Джисон сразу серьёзнеет, перестаёт хихикать. Глаза широко открывает, кивает. Смотрит снова на черноволосого, что будто весь в себе сжался. Присаживается на корточки рядом, не лезет в лицо, просто говорит: — Слушай, хочешь… мороженое куплю? Честно. Тот медленно поворачивает голову, как будто не до конца понял. — Я, короче, монетки нашёл возле ларька, — продолжает Джисон, шепчет как заговор. — Думаю, это потому что ты с нами пошёл. Без тебя не находил ни разу. Так что если хочешь… я сбегаю, куплю. Давай? Мальчишка смотрит внимательно, долго. Потом почти неслышно: — А ты правда купишь? — Ну! — Джисон улыбается. — Конечно! Ты тут сиди, я мигом. Бегом, чтоб не растаяло. Он уже подскакивает, машет рукой: — Жди меня, ладно? И выскакивает в солнце, почти не глядя под ноги. Воздух за это время становится ещё плотнее, тяжелее, как перед грозой. Но никакой грозы нет — только жара и пыль. Джисон возвращается, вытирает лоб рукавом, волосы все к лицу прилипли. В руках — эскимо, чуть тронувшееся, капает каплями на ладонь. Заходит в гараж — и сразу что-то не так. Тихо. Пусто. Он замирает, взгляд мечется. Нет ни смеха, ни девчонок, ни тех, что сидели за шкафами. Только один мальчик остался, сидит всё так же, спиной, головой к себе. Джисон подходит осторожно. — А где все? — озирается. — Куда они? Мальчик не сразу отвечает. Сначала будто дышит тяжело. Потом глухо, как сквозь стену: — Сказали… что это я виноват. Джисон опускается рядом. И тут только замечает — у мальчишки под глазом синяк, на щеке ссадина, на локтях кожа ободрана. — Это… они? — голос Джисона срывается. — Серьёзно? Так нельзя. Ты не виноват. Это они… Он затихает, протягивает эскимо. — Смотри… принёс. Тёплое стало, правда. Но ничего. Всё равно вкусное. Давай ешь. А потом… давай пойдём домой. Хочешь? Мальчишка смотрит, не шевелясь. — Они сказали… тебе верить нельзя. Ты всем болтаешь. И знаешь про маму. Джисон прикусывает губу. Потом хмурится, смотрит прямо. — Знаю. Но это Чонин сказал, не я. Они врут. Я никому. Слово. Он снова тянет мороженое. — Давай, бери. Я всё равно бы купил. Не надо мне твои деньги. И велик пусть их катится — пешком дойдём. Или дед мой подвезёт. Мальчишка наконец берёт мороженое, пальцы дрожат чуть. — Они забрали велики. Сказали… чтоб не катались с ними. — Да пусть подавятся, — тихо фыркает Джисон. Потом смотрит на него внимательно. — Ты нормальный. Не верь им. Мальчишка медленно улыбается, почти незаметно. — Ты… не плохой. Я им не верю. Джисон хмыкает, хлопает по плечу. — Ну вот и правильно. Они сидят в полутени гаража, ветер гоняет пыль по полу, солнце уже клонится, и кажется, что вечер наступит слишком быстро. Но пока ещё есть мороженое и ощущение, что всё будет нормально. *** Звон будильника режет тишину. Ранний, ненужный теперь. Минхо поднимает руку, вслепую глушит звук и только потом вспоминает — ведь каникулы начались. Вчера. И смешно, и пусто. Кому радость от каникул, если все друзья уже разъехались, а ты один в городе, где даже воздух кажется тише? Сонно протирает глаза, встает, вытаскивая ноги из-под лёгкого одеяла. В квартире привычно пусто. Папы нет — как и всегда. Наверное, снова застрял на работе. Минхо привык, не задаёт лишних вопросов. Хотя иногда, когда темно и телевизор выключен, кажется, что папа уже давно живёт на той работе, а домой заглядывает так, мимоходом. Но он старается не показывать, что это цепляет. Старается казаться сильным. Пару кусков хлеба, быстро сваренный чай, автоматические движения, будто всё на повторе. Во дворе свежо. В лицо сразу дует ветер, тот самый летний, прохладный, но с запахом пыли и цветущих трав. Минхо садится на старую качелю, осторожно раскачивается. Солнце пробивается сквозь ветки, полосами ложится на асфальт. По двору носятся дети — велосипеды, ролики, чьи-то босые пятки мелькают, крики, звонкий смех. Он помнит, как тоже так гонял когда-то. Хотя… не совсем так. Его тогда не особо жаловали. Могли толкнуть, самокат отобрать, посмеяться в спину. Никогда не понимал, за что. Но перестал и пытаться. У него всегда было мало друзей. И сейчас — тоже. Минхо уже смирился. Он больше похож на луну, не на солнце. Не тот, кто греет. Тот, кто отражает свет. Вечно чуть в стороне, чуть тише. Но было в его детстве одно солнце. Один человек. Тот, кто выдернул его из той темноты, кто стоял рядом, кто защищал, когда все остальные отворачивались. Минхо часто думает о нём. Как будто потерял что-то важное, но не может найти. Искал, пытался, но как сквозь пальцы. «Если судьба — значит, встретимся ещё. Просто надо подождать.» Он верит в это. В судьбу. В то, что однажды кто-то увидит его по-настоящему и не отвернётся. — Эй! Слышь! Минхо оборачивается. Перед ним стоит мальчишка — босой, волосы растрёпаны, колени в ссадинах, глаза светятся. — У тебя нет пары копеек? Мы сухарики купить хотим. Не хватает чуть-чуть. Ну пожалуйста! Мы поделимся! Минхо улыбается краешком губ. Достаёт из кармана купюру, протягивает. — Держи. И попить купите заодно. Знаю, домой как зайдёшь — всё, больше не выпустят. Заставят подметать, да? — Ого! Спасибо! — мальчик аж подпрыгивает от радости, разворачивается и, махая рукой, бежит обратно к своим. — Ребята, у нас целое состояние! Минхо смотрит ему вслед и чувствует, как что-то щемит внутри. Хочется вернуться в то время. Может, если бы он был чуть смелее, чуть громче, всё сложилось бы иначе. Может, его бы не сторонились. Он встаёт с качели, идёт вдоль улицы. Солнце не палит — просто приятно слепит, а ветер щекочет кожу, будто холодная вода из-под крана. Минхо щурится, поднимает лицо к небу, губы сами собой растягиваются в улыбке. Хорошая погода сегодня. И в тот самый момент — удар. Что-то сбивает его с ног, Минхо шипит, когда кожа на колене болезненно цепляется за асфальт. — Ты что творишь?! — выдыхает он, поднимаясь, стряхивая грязь с кофты. Парень на скейте уже уносится за угол, не оглянувшись. Шум колёс быстро стихает. Минхо смотрит ему вслед, качает головой. — Вот козёл, — тихо бурчит себе под нос. — Едет, не видит,  что ли, куда несётся? Но почему-то, почему-то он всё равно улыбается. Словно что-то давно забытое кольнуло внутри. *** — Это полный пиздец, ребята! — в беседку буквально влетает Джисон, как ураган, и с размаху кидает свой ядовито-зелёный скейт на деревянную лавку, отчего она предательски скрипит. На нём его вечно не застёгнутая красная куртка, на коленях потёртые широкие джинсы, а кепка — куда-то слетела по дороге и, судя по лицу, его это ни капли не волнует. У него дома таких кепок хоть коллекцию открывай. — Завтра весь класс вызывают с родителями! — выдыхает он и откидывается на спинку лавки. — Ну сто пудов опять Хёнджин что-то натворил. Как обычно под конец года — и обязательно так, чтобы вся школа отдувалась. Честно, плюнул бы ему в лицо за это, если б не жарко было. В беседке полутень, запах свежей смолы и горячего металла. Солнце просачивается сквозь дырявую крышу, ложится пятнами на пол и лица. К нему подходит Даён — старше его, наверно, года на два, из тех, кто будто бы родился с вечным выражением “да мне пофиг”. Волосы собраны кое-как в высокий хвост, кофта в грязи, но она даже глазом не моргнёт. Как и все здесь, ей чужие взгляды до лампочки. — Так чё, не пойдёшь завтра с нами в соседний город, выходит? — спрашивает она, будто невзначай, но взгляд внимательный, цепкий. Джисон усмехается, как будто ему плевать: — Пойду, конечно. Я ж говорю, мои всё равно не придут. Если вообще помнят, что у меня школа есть. Он говорит это весело, как шутку, но где-то в глубине скользит что-то другое. Плевать, так плевать. Зато свобода. Пока у всех нормальных детей к одиннадцати строго домой — “маме позвони, чтоб знали где ты”, — он может и до утра шататься. Никто не спросит. Мать целыми днями носится вокруг младшего брата, тот “ещё маленький”, все деньги — на игрушки и кружки. Отец? Появляется только за зарплатой и сразу в бар. Джисон давно понял, что к нему требований нет. Но и заботы особо нет. Так что сам себе родитель, сам себе веселуха. Сидящий рядом Чонин, парень тихий и спокойный, подтягивает колени к груди и кивает на скейт: — Что со скейтом? Вроде колесо шатается. — Та, сбил кого-то по пути. — Джисон легко отмахивается. — Стоял, как столб, на дороге, в небо глазел. Я уже думал, комета летит. Колёса чуть ушли, но не страшно. — Мой отец может подправить, если хочешь… — предлагает Чонин осторожно. Джисон резко поднимает взгляд: — Говорю же, норм всё. Если что — первым к тебе прибегу, ты ж знаешь. Не настаивай. Чонин только вздыхает и откидывается на лавку, вытягиваясь, как кот в полудрёме: — Как хочешь. А парень, которого ты сбил… Знаешь, много таких встречал. Не психи они, просто в своём мире. Может, он там НЛО выискивал. Или мечту. Джисон хмыкает: — Ага, мечту прямо на проезжей части. Странные они, да и ладно. Зато мне есть кого сбивать. Он специально так — с лёгкостью, с усмешкой. Не копаться же в людях, у него и так своих тараканов полный дом. — Ну как год закончили? — быстро он меняет тему. Даён морщится: — Как всегда. Биологичка в конец офигела, контрольную за контрольной. Ну и оценки, как помойка. — А я как обычно, — Джисон ухмыляется. — Учебник открывал пару раз, а оценки сами прилипли. Учителя, видно, любят харизматичных. — Ха, вряд ли, — качает головой Даён, собирая волосы в более тугой хвост. Жарко становится, солнце ползёт ниже. Чонин выпрямляется, хлопает себя по коленям: — Я домой. Не хочу в жару ещё и штаны спалить. Даён, Джисон, давайте. Он ловко запрыгивает на свой велик и скрывается за домами, оставляя пыльный след. Даён остаётся стоять напротив, неловко покачиваясь с пятки на носок. Словно хочет что-то сказать, но слова цепляются. Джисон чувствует это и тут же вскакивает, ловко подхватывая скейт: — Ладно, я тогда тоже сматываюсь. На солнце, как в духовке. До завтра! Не дожидаясь ответа, он уже катится прочь, ветер свищет в ушах. Пока едет, думает: как завтра выкрутиться? Опять сказать, что родители заняты? Или придумать что-то покруче? Может, вообще не приходить. Уже дома, он привычно перелазит через калитку и не заходя в дом, карабкается через окно своей комнаты. Тихо. Никого. Одноэтажный дом, стены слышат только скрип его шагов да лёгкое дыхание. Джисон бросает куртку на стул, плюхается на кровать и с головой уходит в подушку. Засыпает быстро, будто убегая. От себя и от мира.  Вечером, когда в соседних комнатах слышно, как мама играет с братом, а на кухне телевизор тихо бормочет, Джисон поднимает голову. Он знает, что отец дома, а значит, пришла зарплата. В такие моменты атмосфера в доме немного меняется — какой-то странный уют, но при этом, всё равно, будто есть определённая стена между ним и остальными. Он чувствует, что они его не видят по-настоящему, не замечают того, что внутри. Поэтому, потягиваясь, он застегивает свою красную куртку, как бы пытаясь создать между собой и миром небольшую дистанцию. Он подходит к окну. Смотрит на ночное небо, на свет в многоэтажках и луну, которая так ярко светит в темноте. Луна всегда была для него чем-то особенным — она не обжигает, не требует внимания, не хочет ничего взамен. Она просто есть. И в этом её сила. Джисон так же хочет быть, как она — просто существовать, но при этом не становиться слишком заметным, не придавать своему присутствию лишнего значения. Он снова берёт гитару, как бы интуитивно зная, что это единственный момент, когда он может быть собой, не играя для кого-то, не ожидая похвалы. Он вылазит через окно и садится на траву у забора. Звучит музыка, его голос, в котором есть что-то открытое, но в то же время глубоко скрытое, словно он сам не хочет, чтобы его слышали, но музыка всё равно выходит наружу. И вот он играет, иногда забывая о времени, забывая обо всём вокруг. В этот момент он ощущает, что эта ночь и его музыка — это его маленькая вселенная, в которой он может быть свободным. Но даже в этом освобождении есть чувство отстранённости. Это не значит, что он не хочет близости — он просто не знает, как её принять. Он всегда был таким: открытым, но с невидимой стеной вокруг. Всё внутри его держится под замком, а люди — они просто наблюдают. Он улыбается, но редко по-настоящему. Он может быть с кем-то, но так, чтобы никто не мог зайти слишком близко. Это ощущение, что никто не может дотронуться до его настоящего «я», не может увидеть, что внутри. Он не позволяет этому случиться. *** Минхо снова возвращается домой. В руках у него пакет с кормом для кошек с соседней улицы, но сегодня кормить их, наверное, не будет. Он не спешит заходить в квартиру. Там всегда пусто, тихо и холодно. Его никто не ждёт, и он это хорошо знает. Папа снова на работе, как обычно. Как и всегда. Минхо не чувствует особой связи с этим местом, но и не может уйти — у него нет другого выбора. Он решает не заходить в квартиру и просто постоять под домом. Ветер холодно тянет за воротник кофты, но он не спешит идти куда-то дальше. Он просто стоит и смотрит на улицу. Вдруг из-за забора до него доносится тихий звук — кто-то играет на гитаре. Звуки лёгкие, меланхоличные, едва слышные, но такие живые. Минхо замедляет шаг, и его внимание сразу привлекает музыка. Он не мог бы сказать, почему это его так затянуло. Но в этих аккордах было что-то успокаивающее, что-то такое, чего не было в его жизни давно. Всё наваливается на него: усталость, одиночество, бессмысленность этих будущих летних каникул. И вот эта музыка как будто пронзает его. Она не кричит, не требовательна, но она есть. Она простая, но такая настоящая. Минхо садится на землю, поджимает ноги к груди, наклоняет голову и закрывает глаза. Легкий холодок на лице, как будто кто-то прошептал: «Тебе не нужно двигаться, не нужно ничего делать. Просто посиди». И он сидит. Музыка тянет его в себя, медленно растворяя все мысли. Вроде бы обычная, ничем не примечательная мелодия, но в ней есть что-то, что забирает его внимание. Он забывает, что стоит здесь не один. В этот момент его абсолютно ничего не волнует. Всё становится настолько спокойным, что Минхо, сам того не замечая, засыпает прямо там, под забором, слушая эту игру. Утром, когда он просыпается от холода, всё будто возвращается на место. Он не сразу понимает, что прошло время, не осознаёт, сколько он здесь сидел. Но ощущение, что эта ночь была чем-то нужным, не покидает. Он встаёт и уходит домой, не рассказывая никому о том, что слышал. *** Прошел почти месяц. Для Минхо он тянулся как год, как минимум. Каждый день был один и тот же, каждое действие было уже не автомате, и он не задумывался как живет. В душе, он даже обратно в школу захотел. Лучше уже сидеть и делать домашнее задание, учится, да хотя бы смысл иметь чтобы просыпаться. Минхо почти до обеда проспал. Сегодня он без завтрака, папа не приходил уже неделю.  «Надо будет сходить в магазин, если у меня в сбережениях еще остались деньги.»  Сегодня на улице холодновато, что редко для лета. Должен пойти дождь, так как тучи заслонили небо полностью. Минхо вышел на улицу, одетый в старую толстовку серого цвета и в длинные черные штаны, на концах завернутые, чтобы не испачкать в грязи. Он глянул на забор. На протяжении этого месяца, каждый вечер там играл какой то парень, напеваю каждый раз новые мелодии. Ни одного повторения. Похоже он сам их и пишет. Но это было так красиво, что Минхо пару раз прям там и засыпал. Хочется сходить в тот дом, спросить кто там живет, но Минхо как обычно боится, стесняется.  Он проходится по улице прямо, думая о чем то своем, только через время замечая, что отошел сам не зная куда. Минхо оглянулся по сторонам: он не ходил в этот район раньше. Парень одел капюшон, так как начинался дождь и начал искать, где бы укрыться. Его взгляд упал на закрытую беседку и он направился туда.  Зайдя внутрь, он лег на скрипящую лавочку и немного сжался от холода. Начался проливной дождь, дети вокруг запищали и отправились по домам. От легкого постукивания дождя, Минхо сам не понял, как провалился в чуткий сон. Открыв глаза, он увидел как напротив на лавочке сидит два парня. Один в черной кепке, и такого цвета свободной кожаной куртке, точно гопник какой то. Второй более менее выглядит, в синей не заправленной рубашке и темно синих джинсах. Но оба они насквозь мокрые, похоже на улице еще дождь. Парни сидели, обсуждая что то, громко смеялись и шутили. Минхо старался делать вид, что все еще спит, но парень в рубашке увидел, что он открыл глаза.  — Эй, ты живой? — он помахал рукой перед его лицом. Минхо лишь кивнул и выпрямился на лавочке.  — Я думал ты бомж какой то. Испугался тебя будить, вдруг ударишь или чего нибудь еще. — Ну, я не бомж, но себя им ощущаю в последнее время. — улыбнутся он ему в ответ. — Тоже попали под дождь? — Я вообще не ожидал что он пойдет! Да, тучи на небе, ну и что? Это не всегда говорит о том, что такой огромный ливень пойдет! Ты прикинь… — эмоционально начал говорить парень в кепке, но Минхо дальше не вслушивался, что он говорит.  Этот знакомый голос.. Минхо точно его где то слышал. Будто вот только недавно слышал его… — Эй, ты тут? Ты странный тип. — сказал парень и облокотился на спинку лавочки. — Тебя как хоть зовут? — Ли Минхо. А вас? — Я Хан Джисон, а это Ян Чонин. — улыбнулся он.  — Приятно познакомиться. Но я не думаю, что мы еще пересечемся. — в конце Минхо выдавил смешок. — Так чего же? Ты странный, но с тобой наверняка не заскучаешь, раз ты тут так просто спишь. И никогда не говори никогда! Это мое главное правило, ну, после «Жизнь одна, делай че в голову взбредет». — засмеялся Джисон и Чонин ударил его по плечу.  — Он немного разговорчивый. Точнее, очень даже много. Не обращай внимания. — сказал он.  — Все окей, это даже прикольно. — ответил Минхо и взглянул на улицу и встал на ноги. — О, дождь закончился. Мне еще дорогу домой найти предстоит, так что я пошел. — А ты где живешь? — спросил Чонин.  — В районе многоэтажек. — Нифига себе! Я там тоже рядом живу! Ну, не в многоэтажках, но очень близко. Давай вместе пойдем, так веселее будет! — вскочил Джисон, подбегая ко выходу из беседки.  Минхо засмеялся, помахал Чонину рукой в знак прощания и побежал вслед за Джисоном, который уже выскочил на улицу.  По дороге, он много говорил, рассказывал разные истории из его жизни. Их было довольно много, очень даже. Минхо все слушал и спокойно шел позади иногда наступая на лужи. Когда уже виднелся его пятиэтажный дом он попрощался с Джисоном. Тот тоже крикнул ему что то на подобии «еще увидимся!» и перепрыгнул калитку дома. Того самого дома. Минхо застыл. Вот почему он показался таким знакомым ему. *** Это время не изменило их жизни кардинально, но кое-что все-таки стало другим. Минхо и Джисон, сами того не замечая, стали хорошими друзьями. Не такими, что проводят вместе дни напролет или рассказывают друг другу абсолютно всё. Они могли не общаться неделями, но между ними чувствовалась та тонкая ниточка связи, которая делает людей ближе. Минхо продолжал слушать, как Джисон поёт ночами, сидя под забором. Он не рассказывал ему об этом — боялся испугать, боялся, что тот перестанет. Или, чего хуже, решит, что Минхо какой-то странный, может, даже сталкер. А он просто не мог не слушать. Почти два года прошло с тех пор, как они познакомились. Почти два года Минхо каждую ночь ловил знакомый голос. Однажды зимой Минхо вышел на улицу, чтобы сфотографировать снег. Ему всегда нравилось, как снежинки медленно падают на землю, а потом сливаются в белое покрывало. Это был его маленький ритуал, который повторялся каждый год. Но в этот раз его прервал Джисон. Тот буквально выскочил из соседнего дома и закричал: — Что ты делаешь?! Минхо даже не успел обернуться, как Джисон подбежал так близко, что чуть не сбил его с ног. — Прости! Слушай, не хочешь пойти с нами на горку кататься? Там всё льдом покрылось, офигенно будет! Если не пойдёшь, пропустишь самое интересное, а у меня так всегда. Так что ты идёшь? Я не обижусь, если нет, можно в другой раз… — он тараторил без остановки, пока не запнулся. — Что? Говори дальше, я слушаю, — усмехнулся Минхо, продолжая что-то настраивать в фотоаппарате. Джисон нахмурился. — Мне иногда кажется, что ты слишком много меня слушаешь. — О чём ты? Джи посмотрел вниз, собираясь сказать что-то ещё, но передумал. Вместо этого он просто положил руку Минхо на плечо и сказал: — Ни о чём. Так ты идёшь? — Куда я денусь? — Ли усмехнулся. Когда они шли к горке, Минхо пару раз чуть не упал на льду. Дорога была усыпана песком, но тротуары остались покрыты гладким, скользким слоем. Джисон каждый раз ловил его и говорил быть осторожнее, но в один момент не успел — Минхо потерял равновесие и потянул его за собой. — Ну всё, мы так только к вечеру дойдём, — рассмеялся Джисон, раскинув руки в стороны. — Но так даже прикольнее! Главное колени не разбить, они нам ещё пригодятся. — Когда с горки кататься? — усмехнулся Минхо. — Ага, но больше — когда обратно забираться. Это иногда грустно. Минхо сел на корточки, набрал в ладони снега и начал скатывать снежный ком. — Там очень крутой склон? — Не очень, но мне его всегда хватает, чтобы падать на подъёме. Это иногда бесит… — Джисон посмотрел на него, раздумывая. Может, сказать? В этот раз точно получится… — Давай не пойдём? — М? Не пойдём? — Да. Давай не пойдём на горку. — Почему? — Минхо посмотрел на него, но без удивления. Даже без вопроса в глазах. Просто спокойно, с лёгкой улыбкой. Джисон задумался. Обычно люди реагировали по-другому. Спрашивали, обижались, делали вид, что всё нормально. Но Ли даже глазом не моргнул. Просто выкинул свой снежок обратно в сугроб и повернулся к нему. — Не знаю. Просто перехотелось. — Ну и ладно. Ничего страшного, не переживай. — Минхо поправил куртку и спрятал нос в шарф. — Хочешь домой? Они развернулись и пошли обратно, теперь уже по рассыпанному песку. — Вообще… да. Но давай к тебе? — Давай. А почему? — Потом расскажу. — Хорошо. — Минхо улыбнулся. Джисон почувствовал, как становится легче. Он впервые ощущал, что не обязан быть весёлым, не обязан казаться сильным. Обычно он старался привлекать к себе меньше внимания, чтобы люди воспринимали его всерьёз. Но рядом с Минхо этого не требовалось. Всё происходило так естественно, что он даже не понимал, почему. Они шли в тишине. Она не была тяжёлой, наоборот, спокойной. На самом деле, Джисон сбежал из дома. Он не собирался идти на горку, просто выдумал это на ходу. Сегодня его отец снова пришёл пьяным. Мать, как обычно, защищала только младшего брата. Она всегда защищала только его. В этот раз она даже сама получила по лицу. Джисон испугался и выбежал через окно. Он привык к пьяному отцу. Но видеть, как тот ударил мать, — нет. Мать, наверное, даже не вспомнит, что он уходил. Последний раз она говорила с ним нормально… Три года назад? Джисон вдруг понял, что ему хочется сесть прямо здесь, на снегу, и разрыдаться. Он забыл, каково это, когда родители спрашивают, как у тебя дела. Забыл, что значит быть частью семьи. Сколько бы он ни убеждал себя, что привык, всё равно что-то внутри раз за разом давило на грудь. Почему он вообще сейчас об этом думает? Он не собирается раскисать перед Минхо. Но, с другой стороны, если бы даже заплакал, то, наверное, не чувствовал бы себя неловко. Просто рядом с ним было спокойно. Минхо — воплощение умиротворения. Будто он никуда не спешит, будто знает, что в жизни всё случится в своё время. — Моя полная противоположность… — случайно пробормотал Джисон. — А? — Ничего-ничего. — Если хочешь что-то сказать, то говори. Джисон закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Короче… Я не хочу домой. — Почему? — Там отец… в хлам. А мать… она будто забыла, что я существую. Всё, что я слышу, — это о моем младшем брате. Иногда мне кажется, что я вообще не должен был жить там. Что это не моя семья. Мне страшно возвращаться. Вдруг заметят меня. Как бы глупо это ни звучало. — Он выдохнул и выдал всё на одном дыхании. — Они когда-то думали обо мне. Но сейчас им плевать. Даже мать не заходит в мою комнату. Иногда мне кажется, что я какой-то призрак… Минхо молча слушал. Потом просто кивнул и грустно улыбнулся. — Я тебя понимаю. Если хочешь, оставайся у меня. Я правда не против. — Он задумался, а потом добавил: — Призраки тоже важны, знаешь ли. Но меня ими в детстве пугали, они должны быть страшными. А ты слишком хороший для этого. И для мира вообще. — Ты знаешь, что у тебя очень специфическая поддержка? — Джисон усмехнулся. — Какая есть. — Меня устраивает! Просто ты сам по себе немного… странный. Но в хорошем смысле. — Я учту это за комплимент. Как Минхо так быстро менял настроение разговора? Джисон не знал, но это нравилось ему. Он встречал много людей, но таких, как Минхо, — единицы. *** Комната была тёмной, только маленькая лампа на тумбочке давала слабый, жёлтый свет. В нём тени на стенах казались длиннее, страшнее. Минхо стоял посреди гостиной. Его пальцы сжаты, кулаки трясутся, дыхание сбивается. — …Мне это правда неприятно, — голос дрожит, но не от страха, от злости. — Почему ты продолжаешь? Я тебе уже столько раз об этом говорил… Ответ — выдох, сухой, раздражённый. — Я же сказал, что прерывать общение ни с кем не собираюсь! Ты просто выдумываешь и бесишься с нихера! Хватит, Минхо. Этот голос. Такой знакомый, но сейчас — чужой. Ли чувствует, как в груди поднимается волна чего-то горячего, чего-то, что душит, мешает дышать. Он хочет, чтобы это остановилось. — Почему ты никогда меня не слышишь?! — в голосе сорванные нотки, будто если он скажет чуть громче, голос окончательно сломается. — Мне не нравится ваше общение, я чувствую, что ты мне изменяешь. Раз это не так, то объясни! — Тебе и объяснять не надо. — Тот смотрит на него холодно, как на маленького, наивного ребёнка. — Ты всё равно не веришь. Минхо делает шаг вперёд. — Потому что ты говоришь не правду! Он уже не контролирует громкость. Внутри всё кипит, но холодными всполохами пробивается страх. — Раз я такой плохой, — голос звучит на удивление спокойно, слишком спокойно, — тогда почему ты не расстанешься? Глухая пауза. Минхо хочет что-то сказать. Может, что-то грубое, может, что-то, что ещё можно спасти. Но вместо этого он просто смотрит в его глаза. И на этот раз не отворачивается. — Я слишком долго терпел эти выходки. Наверное, так и поступлю. Он смеётся. Легко, будто всё происходящее — плохая шутка. Потом облокачивается о стену, скрещивает руки. — Ты же понимаешь, что без меня ты — никто? Тишина звенит в ушах. — Просто обычный семнадцатилетний сирота. Минхо замирает. В груди что-то болезненно сжимается, а потом… ломается. Он делает глубокий вдох. Пытается сдержаться. Не обращай внимания. Не слушай. Ты уже привык. Но в какой-то момент что-то внутри не выдерживает. — Не смей так говорить. — Голос уже не дрожит. Он звучит тихо, угрожающе. — У меня есть отец. — Да? Когда вы последний раз виделись? — Ухмыляется. — Дай бог месяц назад. Лёд. Что-то внутри замерзает. — Ты чудовище. Минхо не успевает осознать, как кулак врезается в чужое лицо. В этот момент его не волнует, что тот скажет, не волнует, как отшатнётся, не волнует ничего. Он просто разворачивается и уходит. Шаги. Один, второй. Сердце колотится. Громко, отчаянно. Слух заглушён, будто он попал в вакуум. Шаги. Позади. Минхо не оглядывается. Он даже не дышит. «Ничего не чувствовать. Никогда больше.» Минхо резко распахнул глаза. Комната была утоплена в темноте, только серебристый лунный свет лениво пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Воздух казался густым, почти вязким, как будто в нем застряли остатки сна. Он тяжело дышал, грудная клетка ритмично поднималась и опускалась, сердце гулко стучало, будто его били изнутри. Минхо медленно провёл рукой по лицу. Оно было влажным — пот или слёзы, он не знал. Голова гудела, а в груди пульсировало всё то, что он пытался забыть. Снова этот сон. Снова те слова, тот голос. Вырванный из прошлого, который до сих пор держал его в тисках. Он сел на кровати, машинально дотянулся до стакана воды на тумбочке и залпом выпил. Жидкость не утолила жажду — она была глубже, почти неуловимой, жаждой покоя. “Пожалуйста… уйди уже. Оставь меня.” — пронеслось в голове. За окном шуршал ветер. Было около двух ночи. Джисон сегодня остался на ночь, спал в комнате его отца — старом кабинете, где стояло узкое ложе и почти не было окон. Минхо накинул на себя худи, босиком прошёл по тёплому полу в гостиную. Там было темно, но он включил лампу в углу — мягкий, тёплый свет растёкся по полу, стенам, оставив углы в полутени. Он почти сразу заметил на журнальном столике лист бумаги и рядом — аккуратно сложенные купюры. Он взял письмо в руки. «Привет! Наверное, ты ждёшь, когда мы сможем нормально пообщаться, как раньше. Прости, я снова ушёл в работу с головой. Это не из-за тебя — я правда стараюсь, чтобы тебе жилось спокойно. Вот — немного денег, получил зарплату. Половину оставил тебе. Спать снова пойду в офисе, клавиатура по-прежнему моя лучшая подушка. Кстати, на моей кровати спит какой-то парень. Надеюсь, ты знаешь его, а то уже хотел вызвать полицию. Вернусь где-то через неделю. Я скучаю, сын.» Минхо не успел сдержать слёзы — они скатились по щекам и упали на край письма. Он быстро вытер их рукавом, вдохнул глубоко. Отцу было тяжело — он знал. Но почему-то даже редкое его присутствие всё ещё значило слишком много. “Главное, что он жив.” — прошептал он про себя и отложил письмо. Он прошёл на кухню, включил слабый свет над плитой и поставил чайник. Всё происходящее напоминало сцену из другого времени — будто весь дом застыл, только он один остался бодрствовать в этой безмолвной ночи. Шорохи были глухими, чайник шипел почти неразличимо. Когда он наклонился к нижним полкам в поисках чая, где-то за его спиной раздался тихий звук открывающейся двери. Тишина была такой плотной, что даже этот мягкий щелчок прозвучал резко. — Ты тоже не спишь? — сонно пробормотал Джисон, входя на кухню. Его волосы были растрёпаны, глаза — ещё полусонные. — Немного шумно тут. Прости. Это ведь твой дом… Чай готовишь? Мне тоже налей. Ли молча достал вторую кружку, аккуратно налил кипяток. Чай пах тёплым жасмином и чем-то домашним. Джисон сел напротив, зевнул и уткнулся подбородком в ладони. — Отец приходил. Видимо, совсем недавно. Оставил деньги… и письмо. — проговорил Ли, не поднимая глаз. Его голос был ровным, но будто немного дрожал. — Ночью?.. — Джисон выпрямился, взглянув на него чуть внимательнее. — Наверное. Он редко дома бывает. Я… я скучаю по нему. Пару секунд стояла полная тишина. Джисон покачал головой. — Прости, я не знаю, что сказать. Надеюсь, у него всё будет хорошо. Такие темпы работы — не шутка. — Всё нормально. Не бери в голову, — Ли чуть улыбнулся. — Давай не об этом. И снова — тишина. Но она не пугала. Напротив — в ней было что-то утешительное, тихое и живое. Они сидели, как будто весь мир где-то очень далеко, и только здесь, в этой лампочке над плитой, в горячем чае и в их молчании — настоящее. Джисон смотрел на кружку перед собой и вдруг поймал себя на мысли: ему спокойно. По-настоящему. Не потому что всё хорошо, не потому что проблемы ушли — просто потому что рядом был Минхо. С ним не нужно было ничего изображать, не нужно было быть весёлым, не нужно было объяснять. Просто быть — молчать, дышать, чувствовать. Он сидел в этой кухне, посреди чужого дома, посреди ночи, в тишине — и впервые за долгое время не чувствовал одиночества. И это ощущение было таким тёплым, таким редким, что внутри всё как будто затаилось. Он не хотел разрушать момент даже словом. Только сохранить. Запомнить. С Ли было легко. Будто его спокойствие могло обволакивать всё вокруг, превращая тревогу в пыль, усталость — в тишину, боль — в тепло. И, наверное, это было единственное место, где Джисон чувствовал себя не чужим. Не ненужным. Не забытым. Он украдкой улыбнулся. Чуть-чуть. Просто потому что впервые за долгое время не хотелось плакать.