FAME

      Маленькая Джимин, лет пяти, сидела на краю длинного пластикового стола в детском саду, свесив ноги и теребя край юбки. В помещении пахло сваренным рисом, клеем ПВА и детским мылом. Вокруг другие дети уже ели - по пластиковым тарелкам стучали ложками, раздавались оживлённые разговоры, шепотки, смешки. А её тарелка оставалась пустой. Воспитательница, высокая и строгая женщина с постоянно нахмуренными бровями, проходила мимо и, не снижая голоса, произнесла: -Джимин, мы не будем кормить тех, кто ленится и не умеет отличать красный от розового. Посмотри, как Юна старается - вот пример для подражания. На этих словах Юна, девочка с идеально заплетёнными косичками и вышитым именем на воротнике, посмотрела на Джимин с гордой, почти взрослой ухмылкой. А Джимин почувствовала, как всё внутри сжимается: не от голода, нет - от стыда. Она знала, какой был ответ. Просто растерялась, просто немного запуталась. Но для них это уже значило, что она «хуже». Именно тогда, впервые, внутри неё что-то застыло. Маленький, ещё неосознанный комок: «Ты должна быть лучше». Не просто стараться - быть безупречной. Не путать цвета. Не теряться. Не опаздывать. Не быть хуже Юны, хуже кого-либо. В тот день Джимин не поела. Её желудок сводило от голода, но куда сильнее сводило от чувства, будто она - не такая. Плохая. Ненужная. А потом, вечером, дома, она села за альбом и разрисовала страницу идеально ровными линиями. Красный, розовый, синий, зелёный. Под каждым цветом она написала их названия печатными буквами, как могла. Чтобы больше не ошибиться. Никогда. Это была её первая сделка с собой. И первая победа над собой же. Тогда Джимин ещё не знала, что этих сделок впереди будет бесконечно много. С самого утра чувствовалась тяжесть в теле - такая, будто я всю ночь таскала на себе бетонные плиты. Хотя, по сути, я таскала. Только они были внутри - в голове, в груди, под глазами. Последствия сна, если это вообще можно назвать сном. Того самого кошмара, который будто выжег изнутри всё, что осталось спокойного. Мы прибыли на стадион ещё затемно. Огромное здание, пустое и холодное на первый взгляд, но всё равно пугающе живое - будто стены помнят тысячи голосов, вспышки камер и адреналин миллионов сердец. Когда я ступила на сцену, стадион казался бесконечным. Пустые кресла смотрели на меня, как немые судьи, а эхо каждого моего шага звучало слишком громко, как будто стадион не хотел тишины. Он требовал - звука, страсти, жертвы. Саундчек начался. Свет выставляли, звук подкручивали, по рации доносились отрывки фраз, люди мельтешили внизу, как муравьи. А я стояла, держала микрофон в ледяных пальцах и пыталась попасть в тональность. Пыталась не фальшивить - не голосом, а самой собой. Говорят, музыка лечит. Но в этот момент она не лечила. Она казалась ещё одной проверкой. А я - выжатой, но вынужденной соответствовать. -Карина, давай ещё раз с третьего куплета. - сказал звукорежиссёр в наушник. Я кивнула, хотя не уверена, что он это видел. Или что мне хватит сил. Каждая нота давалась мне, как будто через песок. Я чувствовала, как собственный голос ускользает из-под контроля - слишком тихий в начале, слишком натянутый в середине, как струна, которую перетянули. Слова звучали сухо, неестественно, и каждое - как будто шло вразрез с ритмом. Каждая фальшивая нота резала по ушам, как будто я наказывала сама себя звуком. Я закрыла глаза, надеясь, что это поможет сосредоточиться, но от этого всё стало только хуже - словно терялась ориентация, опора, контроль. -Карина, ещё раз, ты не попадаешь в тон. - голос звукорежиссёра из наушника был холодным, усталым, как будто ему это надоело больше, чем мне. Я кивнула, не сказав ни слова. Горло сжалось ещё сильнее. Это была не просто усталость. Это было как... туман в голове, словно все звуки смешались в одну серую кашу. Я не слышала себя. Точнее, слышала, но не узнавала. Голос был чужой. И тело было чужим. Я стояла под прожекторами, как под рентгеном, и с каждым повтором чувствовала, как уходит последняя энергия. Я не могу сегодня, я устала, дайте мне хоть день… -Чуть чище, Карина. Постарайся сейчас не свалиться вниз на последних слогах. - донеслось снова. Даже не просьба - директива. Сухая, сдержанная, с оттенком разочарования. Я снова сделала вдох, на автомате выровняла осанку, вернула микрофон к губам. Но внутри всё горело. Не от злости - от бессилия. Это был не голос, не тело - это была я сама, вся, сломанная, и всё равно выведенная на сцену. Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Это был единственный способ не сказать: «Я не могу. Я не спала. Я еле стою». Но такие фразы здесь не работают. Здесь ты либо справляешься, либо проваливаешься. Всё просто. Всё жестоко. -Карина, ну ты же можешь лучше. - теперь это был уже менеджер. Он стоял внизу, рядом с техниками, и говорил через гарнитуру. Но я прекрасно знала этот тон. Я слышала его тысячу раз. В нём было всё: нетерпение, давление, разочарование. И чем больше мне делали замечаний, тем сильнее я чувствовала, как теряю контроль. Как каждый звук становится борьбой. Как между нотами расползается тишина, в которой я слышу себя слишком ясно: уставшую, ненастоящую, фальшивую. Но я продолжала петь. Потому что иначе - ничего. Иначе - я подвожу. Иначе - я больше не Карина. Я сидела перед зеркалом в гримёрке, в полусонном оцепенении. Свет бил в глаза, но я уже перестала на него реагировать - он стал частью моего мира, как пульс или дыхание. На мне был сценический образ, который больше походил на броню: черный топ с открытыми плечами, украшенный серебристыми цепочками, и брюки, плотно облегающие тело, словно второй слой кожи. Всё было сшито идеально - подчёркивая формы, скрывая усталость, маскируя дрожь в руках. Минджон молча наносила макияж, кисточка мягко скользила по моим скулам, будто касание перьев. Мы не говорили, как и всегда. Я слышала лишь её ровное дыхание и звук её пальцев, расправляющие мне волосы. Я медленно опустила взгляд, наблюдая, как её руки ловко, почти бережно, касаются моего лица. Ни одного резкого движения, никакой спешки - всё точно, мягко, будто она знала, что внутри меня всё напряжено до предела. Эти утренние сборы обычно были просто частью рутины - репетиция до репетиции, слой грима поверх усталости, улыбка поверх боли. Но сегодня что-то в её жестах будто напомнило мне, что я всё ещё человек. Минджон молча закончила с тенями и отошла на шаг, оценивая результат. -Поспи после выступления. - вдруг тихо сказала она, не отрываясь от дела. - Ты же не выспалась. Я подняла на неё глаза через зеркало. В отражении - я, выжатая, пустая, но всё ещё стоящая. И она - спокойная, уверенная, как будто знала, что мне нужно, прежде чем я сама осознаю это. Я кивнула, не найдя в себе слов. Просто кивнула. За кулисами было шумно, как всегда перед выступлением, но этот шум казался каким-то глухим, как будто я стояла в аквариуме и всё происходило через стекло. Я слышала команды в рации, хлопки по ладоням, кто-то смеялся, кто-то поправлял мой костюм, но я - я просто стояла перед лестницей, ведущей на сцену, как будто перед краем обрыва. Мои руки дрожали, хоть я изо всех сил сжимала их в кулаки. Сердце билось как бешеное, будто готово было выскочить из груди и убежать вместо меня. Свет за кулисами был тусклым, но через щели я уже видела зал - бесконечное море огней, камеры, вспышки. Люди ждали. Мои фанаты. Или фанаты моего образа? Я уже не различала. -Карина, стой спокойно. - строго, но не грубо сказал техник, подходя ко мне и проверяя микрофон. - Проверь звук, скажи что-нибудь. -Раз-два. - прохрипела я, едва справившись с пересохшим горлом. -Отлично. Сразу подошёл стилист - поправила прядь волос, что выбилась из идеально выстроенной причёски. Кто-то ещё аккуратно стряхнул пыль с плеч костюма. Всё отработано до автоматизма. Меня превращали в «Карину», штучку, которую запускают на сцену - красивую, уверенную, сияющую. Я машинально кивала, когда что-то говорили, но в голове было пусто. Тот момент, когда ты должен быть на пике собранности, для меня стал моментом на грани. Я вспомнила ночной кошмар. Вспомнила, как не хватало воздуха в отеле. Вспомнила Минджон, сидящую с сигаретой под звездным небом. Всё это перемешивалось с реальностью, с пульсом, гремящим в ушах. Загорелся красный индикатор у входа - осталось меньше минуты. Сцена жила своей жизнью - толпа уже визжала, кто-то выкрикивал моё имя, вступление затихло, пошёл отсчёт. Три… Два… Один… Я шагнула на лестницу. Свет ударил сразу - белый, тёплый, ослепляющий. Музыка грохнула из колонок. Каждая ступень казалась выше предыдущей, но я продолжала идти, чувствуя, как моё тело переходит в привычный режим. Я вытянула плечи, подняла подбородок. «Карина» выходила на сцену. Джимин оставалась где-то в темноте за кулисами. Когда я вышла в центр сцены, толпа взорвалась. Зал, казавшийся бесконечным, ревел от восторга. Повсюду были телефоны, огни, баннеры. Я улыбнулась, хотя сердце всё ещё билось не в такт. Музыка началась. Первое движение. Второе. Голос. Наушник в ухе. Всё шло, как надо. Машинально, технично, отточено. Я пела, двигалась, ловила взгляды фанатов - и в какой-то момент даже ощутила, как тело вспоминает ритм. На пару минут я почти забыла, где я, кто я. Ощущение свободы - мимолётное, как вспышка - пронеслось внутри. Но в каждом движении, в каждой ноте была боль. Я чувствовала, как мышцы сопротивляются, как горло не выдерживает высоких нот, как голова пульсирует от недосыпа и стресса. Я знала, что фальшивлю. Я пела этот чёртов трек, который они еле-еле разрешили мне включить в программу. Я пела не потому, что должна, а потому что это был мой единственный шанс быть собой хоть две с половиной минуты. Не «Кариной», не продуктом. А Джимин, которая когда-то плакала в тренировочном зале. Джимин, которую Нин утешала. Джимин, которую спасали слова Минджон. И пусть голос срывался, пусть было тяжело дышать - но в этот момент я почувствовала, что жива. После первого трека не было ни времени, ни пространства для передышки. Музыка сменилась почти мгновенно - свет снова вспыхнул, и я осталась на сцене, пытаясь перебороть желание уйти. Всё было отрепетировано до секунды: короткая пауза, смена настроения, новый ритм. Второй трек был танцевальным, резким, с тяжелыми битами, которые отдавались в груди, как удары сердца. Я сделала вдох, выдох - и снова включилась. С каждым движением тело будто раскалывалось, но я не останавливалась. Я знала хореографию до автоматизма, знала, когда и как повернуть голову, где поймать камеру, как пронзить взглядом весь первый ряд. И всё равно - каждое движение казалось борьбой с собой. Усталость скапливалась в ногах, в руках, в груди, сковывала, душила, но я продолжала. Третий трек был медленнее, драматичнее. Под ним была особая атмосфера - софиты гасли, оставляя лишь мягкий голубой свет, и я стояла почти в полной темноте. Пела. И слышала, как на стадионе становится тише. Люди слушали. Они, может, не знали, как сильно дрожат мои пальцы, но чувствовали в голосе что-то настоящее. Может, грусть. Может, отчаяние. Может, всё сразу. Я отдала этому треку всё, что у меня оставалось на тот момент. Глаза щипало от пота или слёз - я уже не знала. Микрофон в руке, дыхание сбивалось, горло саднило. И всё же я пела. Потому что если сейчас замолчу, то вообще не вспомню, кто я. Спустя несколько десятков минут музыка наконец затихла и сцена погрузилась во тьму, я едва удерживалась на ногах. Техническая команда встретила меня за кулисами - они тут же бросились к микрофону, к гарнитуре, к моему лицу и костюму. Но мне нужно было лишь одно - вдохнуть. Просто вдохнуть, не срываясь, не плача, не падая. Потому что впереди еще были десятки концертов. А я уже чувствовала себя так, будто прошла через ад. После концерта всё, что происходило, будто растворялось в вязком тумане усталости. Стадион, аплодисменты, фанаты, звук аппаратуры - всё стало далеким, неважным фоном. Я сидела в машине, облокотившись лбом о холодное стекло, слушая, как водитель переговаривается с кем-то по рации. Глаза закрывались сами собой, тело болело до дрожи, каждая мышца отзывалась тупой болью. Казалось, даже пальцы не хотели больше двигаться. Когда мы добрались до отеля, мне помогли выйти. Я почти не говорила - просто кивала и слушала, как кто-то из команды что-то рассказывает о завтрашнем дне, расписании, интервью. Всё это проходило мимо ушей. Мне нужно было только одно - кровать. Сон. Спокойствие. На этаже было тихо. Я шла по коридору, медленно, будто ступала сквозь вязкий воздух. Когда подошла к своей двери, вспомнила: «Поспи после выступления. Ты же не выспалась» - это сказала Минджон, когда красила меня перед выступлением. Я тогда только кивнула, не придав значения. Но вот сейчас, стоя в темноте номера, я вспомнила её голос, немного усталый, но искренний. Я привыкла делать то, что от меня ждут. Привыкла угождать, выполнять просьбы, даже когда сил не оставалось. Потому что это - часть образа. Это - часть системы, в которой я живу. Отказ - это слабость. И я никогда не могла себе позволить быть слабой. Но просьба Минджон не звучала как приказ. Не звучала как обязательство. В ней не было давления. И это ощущалось по-другому. Я разделась, медленно, с трудом стянув с себя вещи, и бросила их на кресло. Стерла макияж, кое-как причесала волосы. Потом легла. Простыни были прохладные и мягкие. Тело ныло, но в этой тишине я вдруг почувствовала, что могу позволить себе просто быть. Без роли. Без маски. Я высплюсь, подумала я. Не потому что надо, а потому что кто-то этого для меня хочет. Кто-то неравнодушный. Кто-то настоящий. Карина сидела на съёмочной площадке уютного, но всё же не по-настоящему домашнего шоу. Перед ней на столике аккуратными рядами были разложены иностранные снеки - блестящие обёртки, хрустящие пакеты, стеклянные баночки с экзотическими угощениями. Свет камеры был направлен прямо в лицо, режиссёр давал отмашку рукой за кадром, а ведущая - бойкая, смеющаяся, уже начинала интро, будто и не замечая, как по шее Карины медленно стекала капелька пота. Съёмки шли весело, ведущая задавала остроумные вопросы, заставляла гостью улыбаться, пробовать одно за другим - японское печенье, американские конфеты, европейские чипсы с необычным вкусом трюфеля. А Карина… Карина внутри себя отчаянно старалась сосредоточиться не на еде, не на ароматах, не на вкусе. Она постоянно бросала взгляд на операторов. Потом на ассистентку, которая будто бы стояла с табличкой расписания диеты, которую Карина соблюдала уже несколько лет. Никакого сладкого, мучного и жаренного. Без соли. Без сахара. Без оправданий. Карина то брала кусочек, то медленно клала его обратно. Придумывала предлог: “О, это выглядит интересно, но я такое уже пробовала!” или “Ой, у меня аллергия на определённые добавки, лучше не рисковать”. Ведущая смеялась, публика за кадром перешёптывалась, кто-то, возможно, замечал, как у неё подрагивали пальцы. На лице оставалась фирменная улыбка. Безупречная. Натренированная. Но в груди всё горело от напряжения. Это был не просто дискомфорт - это была битва. Невидимая для всех война внутри неё. Для большинства это было тайной - её идеальное тело, стройные черты и чёткий силуэт в кадре были тем, чем гордилась компания. Тем, чем восхищались фанаты. Но никто не знал, что каждый приём пищи она высчитывала до грамма, что обычный ужин превращался в вечер самообвинений, что зеркала в гримёрках порой становились её врагами, а не помощниками. Каждый кусочек еды перед ней на шоу был не просто снеком - он был угрозой. Угрозой потерять контроль. Угрозой набрать “лишние” 200 грамм, которые завтра заставят её задержаться в спортзале на два лишних часа. Угрозой быть отчитанной. Быть “неидеальной”. В какой-то момент ей всё же пришлось попробовать один из сладких батончиков. Камера поймала этот момент крупным планом. Улыбка, надкусывание, быстрая шутка в ответ на комментарий ведущей. И внутри - паника. Она жевала медленно. Слишком медленно, чтобы быть естественной. Вкус расплывался по языку, но не приносил удовольствия. Только отвращение. Только страх. Сердце застучало чаще. Когда камера отъехала, а ведущая перешла к следующему сегменту, Карина украдкой глотнула воду. Не чтобы запить, а чтобы стереть вкус, смыть его, избавиться. Джимин каждый раз стояла на холодной кафельной плитке в ванной, босиком, с затаённым дыханием. Весы, что стояли в углу, будто дышали с ней в такт - тяжелыми, тревожными вдохами. Она подносила руку к животу, машинально сжимая его, будто проверяя - не прибавилось ли там чего-то лишнего. Цифры на весах вспыхивали, мигая, отсчитывая секунды, прежде чем показать результат. Плюс 400 грамм. Мир будто останавливался. Она смотрела на дисплей, как на приговор. Сердце гулко билось в груди, в ушах стоял звон. Это были не просто граммы. Это были лишние взгляды. Лишние вопросы. Лишняя одежда, которая может сесть чуть иначе. Лишняя вина. Лишняя боль. В груди поднималась паника, спазмы, которые она знала слишком хорошо. Джимин зажимала руками лицо и пыталась сделать глубокий вдох, но воздух не проходил в лёгкие. Это было похоже на утопление. На падение в бездну, где нельзя дышать, нельзя кричать, нельзя остановиться. Ты должна быть легче. Быстрее. Лучше. Нельзя останавливаться. Никто не знал, что эти шоу, эти “весёлые” форматы были для неё пыткой. Что каждый смех был фальшивым. Что каждый кусочек еды, съеденный на камеру, потом превращался в мучительное покаяние перед весами. Тело ныло, как будто его размотали и снова скрутили в узел. Я сидела на кровати, только проснувшись, опершись ладонями о простыни, и просто смотрела в темноту, где угадывались очертания мебели. Было немного душно, хотя кондиционер работал. Казалось, что воздух застыл - в комнате, в груди, в голове. Я не знала, что делать с собой. Не хотела зажигать свет - он слишком обнажает. Не хотела снова засыпать - я чувствовала себя выспавшейся. Но просто лежать и глотать эту пустоту тоже невыносимо. Иногда одиночество громче любых аплодисментов. Я встала с кровати и подошла к окну. Панорамное стекло отражало мой силуэт - бледный, усталый, чужой. Глаза потемнели от слёз, которых не было. Город за стеклом продолжал жить: где-то мерцали огни машин, неоновые вывески, еле слышно проезжал мотоцикл. А я была в своей тишине. И не знала, как выбраться. Я подошла к тумбочке, где лежал мой телефон, и взяла его в руки. Экран загорается мягким светом, отражая усталое лицо - с неясным выражением, будто застывшим между надеждой и бессилием. Я смотрю на время. Здесь ночь, но в Сеуле… там день. Может, она не спит. Может, у неё сейчас перерыв на кофе, или она едет в метро, глядя в окно, как обычно. Нин. Единственный человек, к которому я всё ещё могла потянуться, не боясь, что меня ударят по пальцам. Просто потому что она никогда этого не делала. Я нажимаю на её контакт, подношу телефон к уху, и… тишина. Один гудок. Второй. Третий. -Давай, пожалуйста. - шепчу я почти беззвучно, будто это молитва, будто сейчас всё зависит от того, поднимет ли она трубку. Но спустя несколько секунд звонок сбрасывается. Без ответа. Просто обрыв. Просто пустота снова. Я опускаю руку, зажав телефон в ладони, и медленно сажусь обратно на край кровати. Горло сжимается, будто кто-то незримый держит меня за шею. И это ощущение уже знакомое - я жила с ним так долго, что оно стало почти привычным. -Наверное, занята… - подумала я, уговаривая себя не обижаться, не злиться. Она имеет право. У неё есть жизнь. Не такая, как моя, но своя. Настоящая. Я убрала телефон от уха и открыла социальные сети. Рефлекторно, как всегда. Без надежды, без интереса, просто… по привычке. Лента, как и всегда, была смесью лоска и шума. Нарезки с моего выступления, фан-арты, обрывки видео с фанкамов, сотни упоминаний. Я скользила по экрану, не вчитываясь, не чувствуя ни связи, ни гордости. Просто… смотрела. Будто на чужую жизнь. Но потом я обратила внимание на сообщения менеджеров. Вылет завтра в 12, встань пораньше. Нам надо обсудить предстоящую съемку. Слишком много слов, слишком много контроля, попыток подавить, выстроить из меня продукт, а не человека. Я смотрела на эти сообщения и не чувствовала уже ни страха, ни тревоги. Ни злости. Только пустоту. Мне было… всё равно. Раньше я бы сорвалась. Попросила прощения. Подумала бы о контракте, о карьере, о репутации. А сейчас… я просто нажала "прочитано" и пролистнула дальше. Комментарии под фотографиями - одни писали, что я “испортилась”, другие - что это очаровательно и по-настоящему. Кто-то защищал, кто-то обливал грязью. Я читала всё это, будто сквозь стекло. Ни одно слово не задевало меня по-настоящему. Тихий, почти неразличимый стук раздался где-то на грани восприятия. Словно бы звук отдался в самой глубине моего сознания - не в ушах, а будто прямо в мыслях. Я подняла взгляд от экрана телефона и замерла. Сердце тут же застучало быстрее, как будто что-то внутри почувствовало неладное раньше, чем я успела осознать, что произошло. Стук повторился - чуть громче, настойчивее, но всё ещё приглушённый, будто кто-то старался не тревожить лишний раз. Я вжалась в кровать и не двинулась с места. Всё внутри сжалось - на секунду мне показалось, что я снова в том сне, где за мной кто-то гнался по лестничным пролетам. Тот же холод в груди, тот же страх, парализующий мышцы. -Это сон? - прошептала я сама себе, всматриваясь в темноту номера. Я не сразу решилась встать. Сначала просто сидела на кровати, затаив дыхание, словно от этого зависела моя безопасность. Комната казалась нереальной - слишком тихой, слишком стерильной, слишком оторванной от мира. Как будто я всё ещё сплю. Но стук повторился в третий раз. Уже чётко. Уже не в голове. Уже здесь. Я вздрогнула и медленно соскользнула с кровати. Ноги были ватными, руки дрожали. Я шаг за шагом подошла к двери, затаив дыхание, как будто боялась спугнуть сама себя. Прильнула к глазку. Свет в коридоре был тусклым, но я смогла рассмотреть силуэт. И… по какой-то необъяснимой причине от этого вида стало немного легче. Это была Минджон. Я открыла дверь медленно, беззвучно, всё ещё немного не веря, что передо мной действительно стоит Минджон. Она стояла, опершись плечом о стену, с сигаретным запахом на одежде, с уставшим, чуть тревожным выражением лица, будто долго решалась постучать. -Минджон?... - прошептала я, удивленно распахнув глаза. Она только кивнула, но не успела ничего сказать - в коридоре вдруг послышались чужие шаги. Я резко вздрогнула, обернулась в сторону звука, и сердце тут же застучало в висках. Чёрт. Кто-то из команды. Или ещё хуже - кто-то из руководства. Паника вспыхнула внутри, горячей волной. Не раздумывая, я схватила Минджон за запястье и почти силой втянула её в номер, аккуратно, но быстро, сразу прикрыв за нами дверь. Она едва удержалась, чтобы не споткнуться, и удивлённо посмотрела на меня, но я лишь приложила палец к губам и сделала знак не шуметь. Снаружи всё ещё слышались шаги. Они медленно удалялись. Я стояла неподвижно, затаив дыхание, пока глухой гул коридора не стих. Только тогда я повернулась к Минджон - она уже стояла в центре номера, немного растерянная, чуть нахмурив брови. -Извини… - прошептала я, все еще стараясь говорить тихо. - Если бы кто-то увидел… Могли бы начаться проблемы. Минджон чуть усмехнулась уголком губ, но в её глазах не было ни капли осуждения - только понимание. -Я знаю. Поэтому и пришла тихо. Я прижалась к двери, и на мгновение прикрыла глаза. Всё внутри дрожало. От страха? От неожиданности? От усталости? Я и сама не знала. Я могла вляпаться. Серьёзно. Если бы кто-то из персонала увидел её возле моей двери - вопросы посыпались бы как из ведра. Зачем? Почему? У них там вечно круг подозрений, в котором ты сам себе враг. Менеджеры бы вытащили меня на разговор, конечно не сразу, не в открытую, а тонко, с подтекстом: "Ты ведь понимаешь, как это выглядит со стороны?". Они не закричали бы, не пригрозили сразу разрывом контракта, нет. Всё было бы гораздо хуже - разговоры, отчуждение, контроль. Плотнее, чем был. И самое страшное - ей бы досталось даже больше, чем мне. Её бы убрали. Просто исчезла бы с компании. Перевели. Уволили. Сделали бы вид, что её не было вовсе. И всё из-за того, что я, Карина, открыла чёртову дверь. Это ведь не героизм, правда? Это просто слабость. Эмоция. Мгновенное решение, о котором можно пожалеть. Но я не понимала, зачем впустила её. Могла бы оставить за дверью. Просто не реагировать. Я умела быть отстранённой - столько лет тренировалась. Умела делать вид, что мне всё равно. Что я выше этого. Что никто не нужен. Тем более она. Минджон. Какая мне до неё вообще разница? Минджон - не просто девочка с камеры или помощник. Она из тех, кто внизу пирамиды, о кого можно споткнуться, если ты слишком высоко. И кого можно раздавить случайно. Если бы кто-то увидел её выходящей из моего номера - всё, конец. Скандал? Легко. Но я всё равно открыла дверь. Втянула её в номер. Спасла, как будто не она пришла, а я нуждалась в этом визите. Как будто я ждала. Ждала, что кто-то нарушит тишину, в которой я задыхалась. Я смотрела на неё - растерянную, но спокойную, стоящую посреди моего номера, словно это было в порядке вещей. Минджон не говорила ни слова, и от этого становилось ещё тревожнее. Я отвернулась, сделала вид, что что-то ищу в сумке, лишь бы не встречаться с её глазами. Потому что если бы я посмотрела, то, возможно, увидела бы отражение чего-то слишком живого. А мне этого не нужно было. Но я не чувствовала злости. Ни на неё, ни на себя. Только странную, вязкую растерянность, которая оставалась внутри, будто след от глубокого вдоха перед прыжком. Всё казалось неправильным. Но и слишком правильным одновременно. Минджон прислонилась к стене, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Она бросала короткие взгляды на меня, словно пыталась понять, как далеко может зайти. Я всё ещё стояла возле двери, будто и сама не знала - выгнать её или остаться наедине с этим странным, неловким моментом. -Зачем ты пришла? - спросила глухо я, не скрывая усталости в голосе. Мой тон был ровным, даже холодным. Не потому что я злилась. Просто... я не могла себе позволить звучать иначе. Даже если внутри всё плавилось от напряжения. Минджон на секунду замерла, а потом отвела взгляд в сторону. Она как будто подбирала слова. Но не красивые, не те, что говорят в сериалах. Обычные. Тихие. -Я просто… - она пожала плечами. - Не могла уснуть. И… не знаю. Ты выглядела неважно сегодня. Я фыркнула про себя. «Неважно» - мягко сказано. Я буквально рассыпалась на глазах у всех. -Я в порядке. - коротко ответила я и отвернулась, направившись к кровати. -Это не так. Я замерла на полпути. В воздухе повисло напряжение. Я не хотела слышать правду. Особенно из уст человека, который не обязан был её говорить. Минджон не моя подруга. Не мой менеджер. Не мой кто-то. Она просто появилась. Неожиданно. Как и всегда. Я села на край кровати, сложив руки в замок. -Ты не должна быть здесь. - наконец проговорила я. - Если кто-то узнает… -Я уйду, если ты скажешь. - спокойно перебила она. - Но ты впустила меня. Не я сама зашла. -Ты думаешь, что можешь вот так приходить ко мне в номер, болтать со мной на балконе, спрашивать, как я себя чувствую?... Это не твоя работа, Минджон. Она вздрогнула. Не сильно, но я заметила. Не ответила сразу - просто стояла, глядя на меня с каким-то странным спокойствием. А я продолжала, не в силах остановиться. Говорила, потому что было страшно. Потому что каждое её приближение вызывало панику, которую я прятала за отточенной годами маской безразличия. -Ты моя визажистка, не больше. - проговорила я холодно. - Я не могу позволить себе что-то большее. Не хочу. Ты даже не понимаешь, как всё устроено. -Все это не стоит… - я запнулась. Не знала, как закончить. «Тебя»? «Этой близости»? Я не смогла сказать. Минджон всё ещё молчала. Не хлопнула дверью. Не ушла. Не стала оправдываться. Это бесило. Я хотела, чтобы она разозлилась, чтобы сказала хоть что-то и вышла. Но она просто смотрела. Я отвела взгляд, будто пряталась. Будто снова была той девочкой, которую оставили одну в коридоре, наказав за ошибку. И я снова делала то, что умела лучше всего - отталкивала. Лучше быть одной. Без риска. Без привязанностей. Без этих странных разговоров среди ночи. Без тихих заботливых глаз. Одна - значит безопасно. Но почему-то от этого не было легче. -Так зачем ты пришла? - я выдохнула сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос звучал отстранённо, почти безразлично. Но в груди что-то дёрнулось, как будто я сама себе не поверила. Минджон немного опустила глаза, будто подбирала слова. Она не выглядела смущённой, не выглядела испуганной - просто тихой. -Я просто подумала, что тебе, возможно, одиноко. Я усмехнулась. Криво, устало, горько. -Одиноко? Думаешь, это новость для меня? Я умею быть одна. -Не сомневаюсь. - сказала она мягко. - Но уметь быть одной и хотеть этого - разные вещи. Я стиснула челюсть. Так хотелось просто сказать «уйди». Но я не могла. -Ты не должна быть рядом, не считая рабочий процесс. Это опасно. -Возможно. - кивнула она. - Но если я уйду сейчас, ты все равно останешься одна. И тебе все равно будет больно. Так какая разница? И вдруг я не выдержала. Что-то внутри меня, какое-то напряжение, злость, страх - всё это взорвалось, как стекло под давлением. Я резко выпрямилась, отвела взгляд и проговорила с колючей интонацией: -А с чего ты вообще взяла, что мне больно? - я усмехнулась, но смех вышел резкий, сухой. - Ты визажистка, Минджон. Не психотерапевт. Не подруга. Не спасительница. Не строй из себя ту, кто что-то понимает. Я уже почти кричала, хотя голос срывался. Слова будто шли сами по себе - я не контролировала их, я просто пыталась выстроить стену между собой и ней, пока не стало слишком поздно. Мне хотелось вырвать себе язык, провалиться сквозь землю. Я ненавидела себя то, что каждое сказанное мной слово - ложь. Мне нужна была эта искренность. Я жила ею. Я в ней тонула, потому что только она и оставалась настоящей. Но именно поэтому она и была такой опасной. Минджон молчала. И это молчание ранило сильнее любого крика. Потому что в нём не было обиды. Не было желания оправдаться. Не было театра. В нём была... правда. Та, от которой я убегала. Я отвернулась и прошлась по номеру, будто что-то искала, сама не зная, что именно. Может, хоть какой-то способ заткнуть этот голос в голове, что кричал: «Зачем ты её ранишь, если на самом деле хочешь, чтобы она осталась?» -Ты можешь уйти. - сказала я глухо, не оборачиваясь. - Это лучшее, что ты сейчас можешь сделать. Я просто не хочу… чувствовать, понимаешь? Мои плечи опустились, голос почти сорвался на шёпот. В груди щемило так, будто там сжали всё, что было живого. Я чувствовала, как внутри меня что-то рвётся - не из-за неё, нет. А из-за того, что я так долго хранила себя в клетке, что когда дверь приоткрылась - захотелось не свободы, а спрятаться глубже. -Всё, к чему я прикасаюсь, ломается, Минджон. - выдохнула я. Я услышала, как она сделала шаг. Один. Второй. И подумала, что она всё-таки уходит. Я почти вздохнула с облегчением... но её голос прозвучал тихо, как тень: -Я не ломаюсь так просто. С этими словами она развернулась и ушла, не хлопнув дверью, не бросив ни одной лишней фразы. Только лёгкий запах её духов задержался в комнате, будто она осталась - несмотря ни на что. А я стояла посреди номера, чувствуя, как боль откатывает назад, оставляя вместо себя пустоту. И только в этой пустоте я вдруг поняла: я прогнала не её. Я снова прогнала себя.