Три четырнадцать

Юнги сидит за круглым столом и ждет выступление. Он предвкушает увидеть маленькую омегу, вечно скрываемую ото всех. Мама покачивает бокалом, создает винные волны, накатывающие на тонкое стекло. — Милый, ты не туда смотришь. Юнги отвлекается на ее глубокий, обволакивающий голос. И приподнимает бровь. — Почему же? — Этого ребенка не зря скрывают. Болезненная омега, невзрачная, бесхребетная, — мама цокает языком, — Когда ты был в Англии, нас приглашали на фуршет. Абсолютно неказистый подросток с многочисленными высыпаниями, да еще и с лишним весом. Только петь и умеет, бесполезное создание. Как бы Хосоль не отнекивалась, но это точно последствия ее давней интрижки. — Пухленький, значит? Мама кивает пренебрежительно с ноткой омерзения на кривящихся губах. Юнги снова обращает взгляд на маленькую сцену и облизывается.

***

— Когда, говоришь, ты его видела? — Три года назад. Мама отвечает с отпечатком приятного удивления на лице. В арендованном зале ресторана только отзвучали последние аккорды, и теперь их разговор заглушают громкие овации, предназначенные хрупкому омеге. Впрочем, Юнги и не собирался больше говорить. Он уже сделал выбор. Сделал за три минуты четырнадцать секунд, пока Чимин пел песню. И если музыка оборвалась на три четырнадцать, то голос все еще продолжает звучать у Юнги в голове. Мягкий, чарующий, бесконечный, как магическое число 𝝅 с нескончаемым рядом цифр после запятой. Оно иррационально, выбор Юнги тоже. Но зато этот выбор неоспоримо важный и правильный.

***

В Корее три крупных дома и с ними всем приходится считаться, два поменьше и их стоит уважать, а еще десятки мелких, прозванные шайками, с которыми не связывается никто. Юнги принадлежит одному из трех главенствующих, Чимин одному из двух, с которыми ведут дела. И их брак не особенно значим, но все же полезен. — Почему ты не выбрал Соха? Она знает пять языков и училась с тобой вместе. — Чимин знает три, чего вполне достаточно. И будет поступать в ведущий университет Кореи. — Джунхек потрясающий мальчик с отличными данными, вырастет высоким, утонченным красавцем. — Чимин уже превратился в потрясающую омегу, зачем мне ждать? — Потому что он пятно на родословной. Он вписан в реестр и носит фамилию Пак, но все мы знаем, что в нем грязная кровь. — Ты не знаешь этого, мама, ты делаешь выводы, основываясь на слухах. — Хочешь сказать, что твоя мама сплетница? — Да. — Я вырастила нахала! — Я люблю тебя, мам. Она беззлобно бьет его по попе, как нашкодившего ребенка, и вздыхает. — Я приму, но это не самый лучший выбор. Юнги большего и не надо. Он обнимает маму за плечи и целует в висок.

***

Юнги двадцать пять. Он наследник огромного состояния, наследник правящего дома, наследник складов оружия и заводов алкогольной продукции. А еще наследник рек крови, пропитавших Корею, и гор трупов, закопанных под землей. Его не страшит такая прерогатива, потому что Юнги сын своего отца: холодный рассудок, строгое воспитание и с отличием оконченный Кембридж за плечами. Юнги расчетлив и принципиален, кровожаден, когда того требует ситуация. А также имеет развитую интуицию и хорошие навыки коммуникации благодаря матери. Юнги держит оружие в руках с двух лет и до сих пор помнит глухой стук маминого тела, которая грохнулась в обморок из-за холодного дула во рту своего сына. Юнги было два, но пробовать что-то новенькое на зуб ему все еще нравилось, и оставленный отцом пистолет подходил под все критерии аппетитной вещицы. Мама потеряла сознание от ужаса, Юнги получил по заднице за свое любопытство, зато в шесть уверенно держал пистолет в маленькой ладошке. В двенадцать попадал в девять движущихся мишеней из десяти, в пятнадцать проделал первую дыру в чужом лбу. К восемнадцати отец посвящал его в свои дела, но все же отдал предпочтение образованию и отправил Юнги в Англию. Хорошая страна с немного чопорными, но интеллигентными людьми. И с такой же мафией, под чье крылышко Юнги устроили вплоть до выпуска. Дела здесь решались долгими переговорами, высокоинтеллектуальными беседами и даже шутками, которые Юнги не понимал. Английский юмор сложный. Непонятный. И дело даже не в языковом барьере. Юнги довелось побывать в России. Их языка он не знал вообще, но искренний заразительный смех того не требовал. Юнги понравилась холодная страна. Своей напускной хмуростью и нетерпимостью. Там Юнги впервые увидел, как сначала слетают головы с плеч и только потом начинаются разбирательства. После чего голов слетает еще больше. Юнги не сразу понял, что это не жестокость, а хладнокровность, доведенная до идеала. В почете близкие и дружеские отношения, которые рушатся одной ошибкой и взведенным курком.

Менталитет накладывает свой нестираемый отпечаток на мафию, и в каждой стране он разный. Но одну схожесть Юнги нашел: дети неприкосновенны и оберегаемы. Детские смерти тяготят и добавляют морщин. Юнги приверженец этих правил, поэтому знает четко, что после того, как отец отойдет от дел, Юнги развяжет войну с японцами.

Мерзкие, жестокие тараканы, выстроившие бетонную стену из культуры и воспитания. Но Юнги побывал за ней и хочет выжечь японскую мафию, как чуму. Потому что счетчик загубленных жизней — действительно невинных, молодых людей и детей — зашкаливает. Японцы — гребаные извращенцы, помешанные на крови и насилии, не имеющие даже потрепанного кодекса чести; такие в союзниках ни к чему, во врагах тоже, поэтому Юнги хочет их просто уничтожить. И он добьется этого, пусть и придется потратить всю свою жизнь. Именно потратить, вынашивая план и планомерно готовясь, потому что положить жизнь он теперь не может. У Юнги во главе другой приоритет. Маленький и хрупкий, с невинными глазами и высокими, неустойчивыми башнями учебников. У Юнги теперь есть Чимин. Пока еще школьник в забавном ярком жилете с эмблемой лицея. Наивный желторотик.

***

— Я не ем после шести, Юнги-щи, простите. Чимин кланяется, будто у них на безымянных пальцах нет обручальных колец. — Почему? — Нужно беречь фигуру, простите. Чимин снова кланяется и смотрит в пол. А Юнги смотрит на него и размышляет, разбить ли все его старания и установки вдребезги? — Что ты называешь фигурой, Чимин? Покажи мне. Сейчас. — приказывает Юнги и наблюдает за дерганными движениями рук, расстегивающих рубашку, и красными пятнами смущения, захватывающими бледную кожу. — Это ты называешь фигурой? Юнги давит тоном, облизывая хрупкий стан взглядом. С омежьей узкой талией и острыми ключицами, угрожающими разрезать полупрозрачную кожу. — Вам не нравится? Чимин в мгновение ока запахивает полы рубашки и попутно обнимает себя. — Твои торчащие ребра? Выпирающие тазовые косточки, на которых с трудом держатся брюки? Или угловатые плечи? Чимин, кажется, становится еще меньше, краснота сменяется бледностью, и Юнги с трудом успевает подхватить бессознательное тело. — Никаких тебе диет, — первое, что говорит Юнги, когда Чимин приходит в сознание.

***

Чимину девятнадцать. Он не наследник состояния, потому что не старший сын, потому что не альфа и потому что одно сплошное разочарование. Чимин родной ребенок своего отца, но разгульный образ жизни матери, множественные слухи и Чиминова непохожесть на родителей выжгли на нем клеймо бастарда. Болезненный с рождения, слабый и немощный, Чимин вырос в тепличных условиях. Но не тех, где гладят по головке, целуют в попу и исполняют все желания, а в тех, где не видать свободы. Без права выбора, порицаемый за все на свете, вплоть до своего существования, Чимин безропотно соглашается со всем, что ему уготовано, выполняет все, что требуют. Его так научили без кнута и пряника, а просто даря мало-мальское внимание, если он все делал правильно. Приносил высокие баллы из лицея, соблюдал режим дня, посещал всевозможные дополнительные занятия, учил языки и, как следствие, не попадался на глаза. Чимин исполнял все идеально с первого слова, но признания так и не добился. Чимину сулили стать переводчиком, общаться на встречах, говорить грамотно и так, как будет выгодно его дому. Поэтому в пятнадцать мать как следует взялась за него. Спать не больше шести часов в сутки, чтобы не выглядеть опухшим. Вечером не есть, чтобы эта пухлость не стала слишком явной. Следить за рационом. Заниматься спортом. Не забывать про отличную учебу, про репетиторов по французскому и немецкому, освоить английский своими силами. А еще возобновить занятия вокалом. Голос должен быть поставлен, дикция не страдать. Чимин должен щебетать на встречах так, чтобы альфы млели и покорялись. Чтобы безропотно подписывали соглашения без запинки и лишних споров. Чимин должен сделать невозможное и продлить сутки часов на двенадцать, чтобы все успевать. Над временем никто не властен, даже исполнительный и услужливый Чимин. Поэтому его идеальность начала сбоить. Ему не хватало сил, не хватало поддержки и желания тоже не хватало, в чем он боялся признаться до дрожи. Чтобы в ход не пошел маячащий перед глазами кнут без любого намека на последующий пряник. Баллы стали снижаться, память ухудшилась, иностранные языки смешивались, а вместо них в голове образовывался нескончаемый белый шум. Единственное, что оставалось несгибаемым, это голос. Чимин справлялся с вокалом, брал верхние ноты, получал похвалу от учителя, и на девятнадцатилетие его выпустили на сцену вместе с микрофоном открывать вечер. Чимина вечер, на котором ему разрешилось блистать три минуты и четырнадцать секунд, а после приказали скрыться с глаз, уйти в тень и не мешать праздновать. И Чимин даже не предполагал, что этих жалких крох хватит, чтобы наконец вырваться.

***

— Если ты все испортишь, я изобью тебя до полусмерти, ясно? — Да, Хосоль-щи. — Будь послушным и уступчивым. Я не знаю, почему они выбрали тебя, но не смей не оправдать их надежд. Мины не признают ошибок и обрушат гнев на наши головы из-за того, что ты такой никчемный. Господи, за что мне такое наказание? Не поднимай головы, обращайся уважительно, не открывай рта, пока тебя не спросят. — Я все понял. На подбородке сжимаются тонкие пальцы с острыми ногтями, впивающимися в кожу. — Я разве спросила тебя?! — Простите. — Ты самое большое мое разочарование. Станешь разочарованием Минов, я тебя со свету сживу. Чимин больше ничего не говорит, потому что его не спрашивали. Он только покорно смотрит на мать. — Тебе понятно это? — Да, Хосоль-щи. — Тогда иди и пакуй свои вещи. Мины не хотят ждать до свадьбы. Тебя забирают завтра утром. Чимин дрожит от грядущих изменений и ставшего еще более расплывчатым будущего. Но безропотно идет собираться.

***

— Что тебе нравится, Чимин? — Что мне нравится? Юнги отрывается от планшета и поднимает глаза. — Да, Чимин, что тебе нравится? — Вы хотите, чтобы я чем-то занимался? Юнги тихо смеется и качает головой. Указывает на планшет. — Я смотрю твое расписание. Мне интересно, что из этого тебе действительно нравится? — Все. — Правда? — Да. Чимин отвечает быстро. Отвечает четко, а еще коротко и безэмоционально. Будто запрограммированный. — Ты спишь четыре часа в сутки и сейчас с особой наглостью прямо у меня на глазах размазываешь всю еду по тарелке. Как ты собрался с таким стилем жизни вынашивать мне наследника? Юнги откладывает планшет на край стола, упирается локтями в столешницу и складывает пальцы в замок. Чимин вжимает голову в плечи, накалывает на вилку стручковую фасоль и отправляет ее в рот. Тщательно пережевывает и показательно глотает. Накалывает еще порцию. Юнги не отвлекается, внимательно наблюдает. Чимину приходится проглотить и это. — Мясо — важная часть рациона. Ты ведь не вегетарианец? Ешь мясо. Чимин берет нож и отрезает маленький кусочек стейка. Жует его еще тщательнее, чем фасоль. — Молодец. После мы выйдем на прогулку, так что можешь не переживать о набитом перед сном желудке. И твоя порция вдвое меньше моей. Помнишь, о чем мы договаривались? — Да. Но сейчас довольно поздно, Джинен-щи накормил меня сырниками до ужина, и я просто не голоден, извините. — Кто научил тебя так вежливо лгать? Чимин захлопывает рот с клацаньем зубов и кладет столовые приборы на стол. Несмотря на заданный вопрос, он не отвечает. — Джинен отчитывается о твоих успехах. И один сырник полтора часа назад не мог перебить тебе аппетит настолько. Юнги опускает подбородок на сцепленные пальцы и вздыхает. — Чимин? Ты пробовал смотреть на собеседника, когда с тобой говорят? — Да. Чимин тут же вскидывает голову. — Отлично. Потому что я хочу сказать тебе, что ты не дома, — Юнги щурится и садится ровно, обводит рукой столовую, — В смысле не в доме, где родился, где воспитывался. Сейчас ты в доме, где сам являешься хозяином. Понимаешь? — Вы хозяин, — поправляет он механически. — Мы женаты. — Я знаю. — Твои родители не слишком близки, да? Чимин пожимает плечами. Юнги вздыхает еще тяжелее и, помассировав лоб, задает последний вопрос на сегодня: — Ты хочешь развестись? Ты имеешь на это полное право, подумай. Юнги поднимается из-за стола в тишине и все, что видит перед уходом, это испуганные глаза. Утром Джинен сообщает, что на ужин Чимин все съел, а перед уходом в лицей плотно позавтракал. Юнги довольно улыбается.

***

— Языки — это полезно. — Да, — Юнги согласно кивает. — Я должен ими заниматься, — дополняет Чимин. — Будет не лишним. — У меня нет ничего лишнего, — вздыхает. — Что тебе нравится? — Петь. — У тебя отлично получается. Чимин несмело улыбается. — Спасибо. — Не за что. Значит, вокал оставляем. Карате? — Это полезно, — рассуждает. — Углубленные занятия математикой? — Развивают логику и анализ. — Химия? — У нашего дома... — Наркотики, я знаю. Ты хочешь изобрести новую версию ЛСД и, как Эдди из «Области тьмы», раскрыть весь свой потенциал? — интересуется Юнги, посмеиваясь. — Я не смотрел. — Займемся этим перед сном? — Хорошо. Юнги удовлетворенно кивает на такой ответ и продолжает: — Я бы сказал отлично. А пока, я считаю, что языки действительно стоит оставить. Обязательно вокал и, возможно, заменить карате плаваньем? — Почему? — Легче, приятнее и в десять раз полезнее. А еще благотворно влияет на фигуру. Фигура важный показатель для омег. И очень важный для Чимина. Так что Юнги совсем не удивляется, когда его муж едва ли не подскакивает на месте. — Я согласен! Юнги хмыкает. — Я не сомневался. Остальное вычеркиваем. — Но как... — Легко и просто. — Юнги делает пометки в планшете, отмечая, куда нужно позвонить ему лично, так как не все вопросы Чимин может решать сам. — У тебя выпускной год. Сосредоточься на учебе в лицее, к сожалению, в нашей стране хорошее образование ценится больше душевных качеств. Или ты так любишь химию? — Ненавижу. Юнги хлопает в ладоши. — Смотри, начал нормально питаться и превратился в человека. Это хорошо. А теперь пойдем посмотрим фильм.

***

Через месяц Юнги сбегает от отца и его многочисленных просьб. Сбегает от работы и едет в бассейн забирать своего мужа. Там Юнги узнает, что Чимин тоже сбежал. Еще на первом занятии, и больше его здесь не видели. В бассейне — нет, а в здании спортивного комплекса — да. На третьем этаже в классе по танцам. Юнги не стучит в дверь, за которой слышны аргентинские мотивы. Он давит на ручку и приоткрывает ее. Людей довольно много, но Юнги сразу вычисляет Чимина. Такого непривычного, все еще маленького и хрупкого, но впервые без одежды, покрывающей девяносто процентов тела. А малыш поднабрал… Юнги смотрит на округлые, полные бедра в коротких обтягивающих шортиках, на открытые покатые плечи и на плоский, но очевидно мягкий животик, не скрытый черным топом. Юнги облизывается, а после опускает взгляд ниже и усмехается. На Чимине никаких кроссовок и домашних тапочек, вместо них закрытые туфельки с круглым носом, невысоким каблучком и ремешком на подъеме, как у девочек-первоклашек. Его юная детка. Чимин двигается хорошо и красиво. Изящно, ритмично и горячо. Чувствует партнера и поддается ему, и вот это уже злит. Юнги щурит глаза и сжимает челюсти, наблюдая за широкими ладонями чужого альфы, скользящими по открытой коже. Музыка стихает. Чимин широко и довольно улыбается, а потом застывает, когда в зеркалах во всю стену видит отражение Юнги. И, возможно, если бы окна были не высоко под потолком, он бы в одно из них вышел, но увы. Чимин извиняется, кланяется партнеру, учителю и семенит к Юнги, делая маленькие, но быстрые шажки, отбивающие чечетку по паркетному полу. — Юнги-щи, я все объясню. — Думаешь, если перескочил на уважительное обращение, то будет легче? — Чаги-я... Юнги перестает хмуриться и смешливо улыбается. Поправляет отросшие Чиминовы волосы, растрепавшиеся во время движений. — Привлекать тебя к переговорам и правда хорошая идея. Неплохо справляешься. — Я... — У вас в ведущих только альфы? — Нет. — Встань в пару с омегой, это мое единственное условие. — Так просто? Юнги пожимает плечами. — Станцуешь как-нибудь в моей спальне? — Да. — Отлично. Тогда, не буду смущать. Жду на парковке, спускайся, как закончится занятие. — Чаги-я, ты лучший. — Подлиза.

***

Юнги приходится ждать любви довольно продолжительное время, но для него это не проблема. Он понимал, что забирает себе ребенка и штамп в паспорте их отношения не поменяет одним своим существованием. Поэтому сначала Юнги потихоньку располагал к себе, втирался в доверие, потом выстраивал что-то вроде дружбы, и вот теперь настало время переходить к активным действиям. — Скажи, малыш, ты любишь сюрпризы? Чимин замирает с ложкой хлопьев, не донеся их ко рту. — Хорошие или плохие? — Хорошие, конечно. Чимин улыбается, отправляет ложку в рот, хрустит сухой кукурузой и одобрительно кивает. Юнги продолжает: — Хочу пригласить тебя на свидание. — О... Но разве это сюрприз? — А разве ты ждал? Чимин качает головой. — Нет... Я просто имею в виду, что сюрприз — это когда приводят на крышу, а там неожиданно столик, музыканты и вино. Разве нет? Юнги раздумывает. — В целом да. Но наши с тобой графики сейчас так сильно забиты, что это проблематично... Ладно, я испортил сюрприз. Чимин хихикает, а потом накрывает своей ладошкой ладонь Юнги. Альфья гораздо шире и длиннее, так что выглядывает со всех сторон, и Чимин, фокусируясь на этом, растопыривает пальчики, чтобы укрыть ее целиком. Тужится, старается и даже по-смешному высовывает кончик языка. Юнги беззвучно смеется и в ответ поджимает кисть, стремясь сделать её компактной: прячет большой палец в обхват остальных, сжимая их в полукулак. Чимин поднимает сияющие глаза, а потом отнимает руку и ковыряет своим указательным пальцем Юнгиевы, чтобы распрямил их, и ныряет ладошкой под его. Поднимает снова глаза, сощуренные до полумесяцев, и светит довольной мордашкой. Покорил и покорился — думает Юнги, а вслух интересуется: — Ты когда-нибудь мечтал о свидании? О каком-то особенном, идеальном для тебя? Чимин опускает голову и жмет плечами. — Нет. У меня не было времени на мечтания. В смысле, не то что бы я такой серьезный и это для меня бесполезное занятие. Я действительно не успевал. Даже на то, чтобы представить что-то волшебное, нужно время. А я еле вырывал его для сна. Может, я бы и хотел пофантазировать, но отключался сразу, касаясь головой подушки. — Совсем-совсем? А как насчет каких-то моментов из фильмов, книг? Ты ни разу не хотел стать главным героем? Чимин расстраивается. Расстраивается, будто сделал что-то не так, будто неполноценный, и Юнги хочет сказать, что все в порядке, и, возможно, даже соврать, что он сам особо не имеет опыта в романтике, но Чимин начинает говорить: — Я правда ни о чем подобном не думал. В прошлом году у нас в школе была одна парочка. Они всегда приносили еду с собой и на обеде сбегали во внутренний двор. Прятались в закутке среди дикого винограда, делились вкусняшками, смеялись и иногда целовались. И... не могу сказать, что мечтал о том же, я просто молча завидовал. Это мой максимум. А, ну и обжиманиям под лестницей я тоже завидовал... И сейчас ты решишь, что я совсем маленький, неразвитый, и сдашь меня обратно матери. Юнги смеется, потому что Чимин до безобразия невинный и наивный. Юнги это умиляет. — Я думаю, что для твоего возраста это нормально. И никуда возвращать, отдавать и отпускать я тебя не собираюсь. Придумаю что-нибудь сам, доверишь мне эту работу? — Конечно. — Договорились. А теперь дожевывай и иди отдыхай. Чимин морщит нос и клацает зубами, будто хочет Юнги цапнуть за его команды.

***

Чимина вызывают прямо посередине урока, прямо с вещами, прямо к директору, и сказать, что он пугается, ничего не сказать. Чимин знает, что в предбанниках туалетов есть камеры, но в кабинках их точно нет, поэтому никто не мог узнать, что это именно он накарябал на перегородке «Юнги, я люблю тебя». Чимин ведь не подписывался, он же не идиот. На этом его провинности заканчиваются. Так что он действительно не понимает, почему его срывают с занятия. Узнает он чуть позже, когда посреди коридора его встречает Юнги и ведет вон из здания прямо на зеленый газон, застеленный клетчатым пледом. Чимин сначала мнется от неловкости, но позже расслабляется и поглощает свой самый вкусный в жизни кимпаб назло одноклассникам, которые пялят на них в окно. — А разве так можно? — Тебе можно. — А что еще можно? Об этом уже Чимин узнает по звонку, когда Юнги целует его глубоко, развязно, прямо на виду у высыпавшихся на улицу школьников, а потом забирает Чимина с оставшихся двух уроков и делает кругосветку по Сеулу. Там и дорогущий ресторан, и вредная уличная еда, и сладкая вата, а еще аттракционы, их двойной портрет на память, прогулка по набережной за ручку и даже поредевшая после набега Юнги клумба. У Чимина букет от самого гениального флориста, а после закат на пике холма, на который они кое-как взобрались после такого насыщенного дня. — Я решил собрать все воедино. — Мне понравилось. — Правда? — Да. — Как насчет следующего раза с долей адреналина? — Прыжок с парашютом? — И с тарзанки. Полет на параплане и на вертолете. — Это сумасшествие. — Не хочешь? — Конечно хочу! Чимин не видит, как они целуются под лучами закатного солнца, но перед сном представляет, насколько это было красиво.

***

В какой-то момент Юнги понимает, что научил Чимина не размениваться по мелочам, и теперь его маленькая омега видит цель и не видит препятствий. Юнги готовится ко сну. Завтра крупная поставка оружия, и отец в который раз доверяет Юнги проконтролировать. Об этом знает Юнги, об этом знает Чимин, но последнего это не волнует. — Где там мой сладкий пончик? Я не усну без него, Чимин-а. Юнги поправляет подушку, а потом замирает, потому что слышит не тихий топот мягких пяточек по паркету, а цокот каблучков. Юнги весь подбирается, а спустя мгновение сглатывает и решает, что сегодняшний десерт вопьется ему в задницу крошками и не даст уснуть до утра. Он не далек от истины. Чимин не использует свою одежду для тренировок, никаких шортиков и топов. Он вплывает в кружевных белых трусиках и белой, шелковой рубашке Юнги. Она застегнута лишь на одну пуговку где-то посередине, и, когда из блютуз колонки начинает звучать мелодия, а Чимин двигаться, полы рубашки распахиваются, не оставляя ни единого места для воображения. Это определенно искусство — Юнги уверен. Точно такое же, как создание музыки, как написание картин, как лепка из глины и много чего еще. Юнги в этом уверен, но, смотря сейчас на Чимина, он не хочет искусством любоваться, он хочет на него дрочить. Внаглую, открыто, возможно, заставить смутиться, прикрыться и покраснеть. Но, когда не удержавшись, Юнги все же сжимает член рукой поверх пижамных штанов, чтобы просто поправить, Чимин ни капли не смущается. Он цепляет движение Юнги взглядом, похабно улыбается, облизывает губы и в следующее мгновение не просто соблазнительно проводит ладошкой по своему телу, а скользит от самой груди вниз, развязно ныряя в трусы. Чимин не видит полутонов. А вот его рубашка — да. Она соскальзывает с одного плеча, оголяя его, но скрывает пах. И Юнги, смотря за колышащейся белой тканью, поднимает взгляд обратно на лицо. Чимин млеет… Он однозначно играет с собой, потому что его нижняя пухлая губка закушена, веки блаженно прикрыты, и в такт песни раздаются тихие постанывания. Чимин не перестает танцевать. Не начинает открыто дрочить… Он гладит себя. Это видно, когда он поднимает одну руку вверх, описывая кистью полукруг, и немного приседает. Его маленькая ладошка двигается медленно в трусиках, лаская головку подушечками пальцев. И где он так научился? Юнги задается этим вопросом, но ничего не имеет против, потому что, когда музыка стихает, Чимин заведенный и разгоряченный подступает к Юнги и становится между его ног. Он достает ладошку из трусов и кладет ее на плечо Юнги, а второй задирает рубашку. Трусики теперь вздыблены из-за возбуждения, и на белой ткани виднеется темное мокрое пятнышко. Чимин показывает его, не стыдясь, показывает, как ему нравится то, что происходит. А потом он забирается верхом на Юнги и бесстыдно спрашивает: — Чаги-я, хочешь, я станцую на твоем члене? Юнги не находится с ответом. Он придерживает за талию свою маленькую омегу и не может поверить ушам. Чимин, его крошка, только закончившая лицей и сдавшая вступительные экзамены. Его невинная малютка, едва научившаяся целоваться. Но теперь из его сладкого рта вылетает такая грязь. Но грязь, признаться, целебная… — А что еще ты можешь? — спрашивает, поглаживая горячую кожу поясницы. — Я могу спеть… Альфа даст мне микрофон? Я умею держать микрофоны. Крепко, но бережно… Микрофоны не берут в рот, но касаются губами. Хочешь, я тебя коснусь, альфа? И, может, поцелую? Там, внизу… Чимин краснеет от своих слов и из-за раскаленного воздуха, который сам же подогрел. Словами, движениями и всем собой. — Попробуй, — соглашается Юнги и помогает Чимину спуститься на пол. Греховная картина… Его молодой муж на коленях смотрит снизу-вверх и наконец желает Юнги. Желает по-настоящему. По-взрослому. Страстно и открыто. Юнги гладит его по бархатистой щеке, поддерживая, чтобы не сдрейфил в последний момент. Чимин не дрейфит. Он кладет ладони на колени Юнги и разводит чуть шире, а после припадает губами к внутренней стороне. Крошки-поцелуи такие же трепетные, как сам омега, остаются на ткани домашних штанов, а после обжигают член даже сквозь нее. — Мой умница, — шепчет Юнги и, пока Чимин очерчивает губами контур его члена, подцепляет ворот рубашки, заставляя ее упасть и со второго плеча. — Сними ее, детка. Чимин слушается, отвлекается от паха, расстегивает пуговичку и отводит руки назад, позволяя рубашке просто скатиться на пол. А после хочет вернуться, но Юнги не дает. Он обхватывает его подбородок, смотрит в шальные глаза и тянет на себя. — Споешь мне потом, маленький. А сейчас я сам тобой займусь, да? — Хорошо, чаги-я. Юнги плотоядно улыбается, наслаждаясь тем, как Чимин балансирует между грязными словечками и ласковостью. Что за чудо? Желанное чудо… Юнги не сдерживает рыка, отвечая им на стон Чимина, когда усаживает омегу обратно на себя и сам запускает руку ему в трусики. Только не чтобы подрочить розовую головку, а коснуться ануса. Погладить сморщенную дырочку и убедиться, что она достаточно влажная и жаждущая, чтобы скользнуть в нее пальцами. Юнги проникает сразу двумя и сцеловывает пронзительный стон с пухлых губ. — Как тебе, Чимини? Нравится или слишком? М? Что пожелает мой любимый муж? — Я желаю… мхм… желаю, чтобы альфа сам решал. Чимин не мелочится, он доверяет Юнги и душу, и тело, и всего себя до последней клеточки. И сам нетерпеливо насаживается попкой на пальцы. А после, смотря в глаза, спрашивает: — Теперь тебе нравится моя фигура, чаги-я? — Конечно нравится. Как мне может не нравиться собственный муж? Весь такой нежный и мягкий. Плюшевый. Тебя трогать одно удовольствие. И целовать… Юнги поднимается вместе с Чимином, а после укладывает его на кровать. Берет за стопу и прикусывает беленькую ткань носочка на лодыжке, ровно над краем туфельки. — Мой очаровательный омега, мой любимый мальчик. Все в тебе прекрасно… Юнги скользит губами дальше к круглой коленке, а после по внутренней части бедра, забираясь на кровать к Чимину. Трусики у него теперь совсем мокрые и спереди, и сзади. Ткань становится прозрачной, и Юнги видит по-омежьи небольшой, но толстенький член. — Что у нас тут, м? Жаждущий малыш? Кто из вас меня больше хочет, м, Чимини? Ты или твой крошка? — Оба… Юнги довольно урчит и снимает трусики, замедляясь на полных бедрах, и смотрит, как кружевная резиночка растягивается на пышных формах, впиваясь в кожу. — Я тебя покусаю, омега, слышишь? Твои сочные бедра, твою круглую попку, твой мягкий животик. Дашь альфе себя попробовать? — Да, чаги-я, что угодно. Хочу все, что ты мне предложишь. — Мой смелый мальчик. Юнги снимает трусики полностью и отбрасывает в сторону, оставляя Чимина в носочках и туфельках. А после выполняет свои желания, впиваясь зубами в ляжку. Контролирует силу сжатия, чтобы не прокусить, но стискивает зубы настолько, чтобы оставить на Чимине свои метки. Его малыш будет ходить завтра с десятками синячков на своей попе и бедрах, а Юнги это обязательно сфотографирует. Он выгонит всю прислугу и запретит Чимину одеваться, заставит ходить голышом весь день и демонстрировать метки, демонстрировать принадлежность альфе. Юнги рычит от этих мыслей и, оставив еще один укус на ляжке, прижимается к ней щекой, трется, снова рычит и скользит к паху, вбирая в рот маленький член. Чимин тонко вскрикивает и приподнимает таз, толкается бедрами в жаркий рот, не сдерживаясь, и, когда Юнги поднимает взгляд, видит, как Чимин закрывает лицо ладонями. Крошка все-таки начал смущаться, когда оказался совсем голым перед альфой, совсем открытым. Очаровательный мальчик. Юнги сосет его головку, доводя до оргазма так легко и просто неискушенного омегу, и помогает перевернуться на живот, чтобы устроиться теперь между ягодиц. — Я не дам тебе отдохнуть, мой хороший, — предупреждает Юнги, толкаясь языком во влажную, блестящую от смазки дырку. И Чимин глухо стонет, уткнувшись носом в подушку, но так соблазнительно и податливо приподнимая попку. Жадный омега, прямо под стать своему мужу. Юнги одобрительно урчит, вылизывая нежные стеночки изнутри и насаживая Чимина на свой язык как можно глубже. Пачкает в смазке подбородок, губы и, кажется, все лицо, заставляя перейти омегу на просительный скулеж. — Омега хочет член альфы? — жарко шепчет, толкаясь в анус большим пальцем. — Омега хочет узел… Чимин его не разочаровывает и, даже приподнявшись на дрожащих коленках, пытается призывно повилять попой. — Мой очаровательный… Юнги довольно усмехается и, оставив Чимина одного на несколько мгновений, снимает пижаму, а после возвращается назад. Сжимает ягодицы, оттягивает в стороны, смотря на пульсирующую дырочку, и рокочет: — Самый лучший мальчик, самый идеальный муж. Чимин тихонько стонет, а после гораздо громче, когда Юнги, налюбовавшись, приставляет к анусу головку и толкается внутрь. Бархатные стеночки плотно обхватывают, но не препятствуют вхождению. Туго сжимают и принимают глубже, до самого основания. До шлепка бедер Юнги о пышную попку. — Ты мое совершенство, — хвалит Юнги и, выйдя до середины, толкается вновь. А потом еще и еще, заглушая омежьи стоны шлепками кожи о кожу. У Чимина разъезжаются ноги, он цепляется в простыни, безжалостно их комкая, и то тычется носом в подушку, то поворачивает голову на бок, оглашая спальню мелодичными стонами. Юнги наклоняется вперед, прижимается грудью к спине, наваливается, даже придавливает собой, и кусает снова за плечо и за загривок, сжимает зубы ровно настолько, чтобы малыш сладко выгнулся дугой, подаваясь навстречу каждому толчку. Юнги вылизывает укус, а после скользит Чимину под живот, обхватывая его маленький член, и вцепляется зубами по новой. Только теперь сильнее, пуская кровь и оставляя метку, которая не заживет. И Чимин кончает. Кончает бурно, с сиплым стоном и попыткой распластаться по кровати, но Юнги придерживает его бедра и, сбавляя темп, шепчет: — Мне остановиться или узел? Чимин хнычет устало и разрушено, комкает простыни, но убеждает: — Узел. Можно узел. Альфе можно все. Юнги рычит и, стиснув его бедра, толкается быстро и несдержанно, а после замирает и хрипло стонет, растягивая Чимина еще сильнее. Он судорожно сжимается вокруг Юнги, туго обхватывая увеличивающийся член и стимулируя неконтролируемой пульсацией. — Совершенство… — повторяет Юнги, одной рукой придерживая за бедро, а второй поглаживая напряженную поясницу, — Понесешь от меня? — Да… — Родишь мне наследника? — Да, альфа. — Безупречный мальчик, — урчит Юнги, наполняя Чимина спермой, и через несколько минут, когда узел спадает, отстраняется. Чимин без поддержки тут же распластывается по кровати, и Юнги, поцеловав его во вспухшую метку, замечает сомкнутые веки и спокойное дыхание. Малыш вымотался и уснул. Юнги умиленно смотрит на это очарование и думает, что если у них получился такой первый раз, то аппетиты у маленькой омеги еще сильно подрастут. Восхитительно… Утро наступает слишком быстро. Юнги совсем не высыпается. Чимин не высыпается тоже. Они врезаются во все углы, пытаясь собираться с закрытыми глазами, но вот губы друг друга находят безошибочно и целуются несколько десятков раз, пока безжалостное время не напоминает о возможном опоздании.

***

Чимин умеет разговаривать только с Юнги. У него поменялся голос, поменялась манера речи. Чимин больше не заискивает, не пытается угодить. Он смотрит на Юнги прямо, смотрит с многообещающей поволокой во взгляде и мурлычет свое короткое: — Чаги-я... На этом все дебаты заканчиваются, споры разрешаются и договоры заключаются. Потому что уже вся Корея знает, что, когда Чимин говорит «чаги-я», Юнги вмиг теряет всю свою терпимость и холодность, становясь нетерпеливым, своенравным безумцем, готовым пустить кровь, но урегулировать все вопросы в кратчайшие сроки. Поэтому Юнги часто просит Чимина оставаться дома и подельники просят Юнги оставлять Чимина дома, а отец Юнги звонит Чимину, чтобы сообщить место и время, а после потирает довольно руки, потому что теперь все точно пойдет так, как нужно их дому. И его ни капли не интересует, если по Корее снова разлетится весть, как Чимин танцует танго, топчась по трупам, и оставляет после себя кровавые следы, пока Юнги любуется своей навсегда маленькой омегой, поработившей его сердце и разум за какие-то жалкие три четырнадцать.