Гниющий сад

      Когда в голове совсем не оставалось места, когда воспоминания сдавливали виски, он садился за свой старый синтезатор, выплескивая все невысказанные слова, всю горечь и гнев на черно-белые клавиши. Пальцы, обветренные от морозных порывов, теперь яростно давили на них. Он попеременно повторял себе, что он это заслужил. Что так было нужно. Что другого выхода не было.              Единственное, что он знал наверняка, — он жив. И пока в его жилах течёт кровь, пока его лёгкие наполняются воздухом, всё можно изменить.              Бумага хрустела под пальцами. Толстая, кремовая, дорогая, с водяными знаками — как и всё, что касалось семьи Годжо. Сатору разорвал конверт из плотной бумаги, не глядя на содержимое, с той отстраненностью, с какой выбрасывают мусор. Купюры рассыпались по полированной поверхности стола, несколько штук упали на пол.              — Очередная плата за послушание, — подумал он с горькой усмешкой, сжимая в кулаке смятый лист пергамента.              За окном лил осенний дождь. Холодные капли настойчиво стучали по стеклу, монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды его жизни. Пальцы сами нашли потертые клавиши. Старенький «Roland», купленный отцом после того инцидента в школе, — молчаливая взятка за хорошее поведение. Первый аккорд прозвучал резко, как выстрел, разрывая тишину комнаты, наполненной запахом одиночества и дорогостоящего дерева.              Сатору играл, не думая о мелодии. Огрубевшие пальцы хаотично двигались по клавишам, выбивая из них ярость, боль, всепоглощающую пустоту. Каждый удар отдавался ноющей болью в запястьях.              — Ты заслужил это, — шептал внутренний голос, грубый и ледяной, звучавший в точности как отец. — Ты ничего не стоишь              Он играл, пока кончики пальцев не начали пульсировать тупой болью.              В зеркале ванной на него смотрел бледный парень с впалыми щеками и фиолетовыми кругами под глазами.              — Когда ты последний раз спал? — хрипло спросил он у отражения.              Ответа не последовало, лишь слабое эхо его собственного голоса отразилось от кафельных стен. Вода из-под крана была обжигающе ледяной, но он не выключал её, пока кожа не покраснела и не начала нестерпимо жечь.              Утренний ритуал был отработан до автоматизма: алоэ на саднящие пальцы, тонирующий крем под глаза — ровным тонким слоем, безукоризненно выглаженная рубашка. Сатору бросил последний взгляд в зеркало: безупречный сын, образцовый студент.       Тошнота подкатила к горлу внезапной волной. Он вышел, не позавтракав.       

***

             Когда в легких заканчивался воздух, когда гнев брал верх от нахлынувших чувств — он бил. Людей, стены, холодный кафель ванной, пока ноги не подкашивались от истощения. Одновременно с этим думая, что родись он в другой семье — все было бы иначе.              То, чего он наверняка не знал, — это то, что он жив. И пока он этого не осознает, пока не примет факт как данность, пока не почувствует вкус жизни на языке, ничего не изменится.              Удар. Ещё один. Стена под его окровавленными кулаками дрожала, но не сдавалась. Кровь из разбитых костяшек пальцев стекала по шероховатой поверхности, оставляя багровые разводы.              — Сука… мразь… тварь… — хрипел он, задыхаясь от ненависти, смешанной с отчаянием, адресуя эти слова то ли себе, то ли отцу, то ли всему прогнившему миру.              Каждое проклятие, слетавшее с его губ, сопровождалось новым яростным ударом. Кровь из разбитых кулаков смешивалась с дешевой краской, въевшейся в обои, оставляя за собой ржавые разводы. Холодный кафель под коленями. Разбитое зеркало.             Сугуру дышал часто и неглубоко, как загнанный зверь. В искаженном отражении — лишь осколки лица: один глаз, расширенный зрачок, окровавленная губа, синяк, расцветающий на скуле.              — Родись ты в другой семье… — с горечью выплюнул он, обвиняя не зеркало, а отражение. Того, кто смотрел на него изнутри.       Мысль оборвалась. Сборы заняли всего ничего.              Ледяной ветер продирал до костей, срывал капюшон, хлестал по осунувшемуся лицу. Сигарета не зажигалась — пальцы предательски дрожали.              Чёрт, чёрт… чёрт!              Он швырнул зажигалку в обшарпанную стену, наблюдая, как она с глухим стуком падает на землю.              Лекционный зал. Он опоздал на целых полчаса, но всем было плевать. Сугуру, стараясь не привлекать к себе внимания, сел на последний ряд. Тяжело вздохнув, он уронил голову на сложенные руки. Где-то впереди девушка шепталась с соседкой:              — Это же Гето… — произнесла одна из девушек, украдкой поглядывая в его сторону.       — Говорят, он снова кого-то избил… — отозвалась вторая, понизив голос до шёпота.       Он плотнее сомкнул веки.       Идиоты.       Но где-то очень глубоко, в самых потаённых пластах его сознания, что-то продолжало болезненно ныть.       

***

      Наполняя друг друга смыслом, не забывайте, что одно неверное движение, одно неосторожное слово может всё испортить. Подобное происходит с садом в период гниения. Некоторые жуки начинают поглощать отмершие растения, будучи уверенными, что так спасают положение. Но, отгрызая вместе с гнилью и здоровые ткани, они лишь ускоряют гибель, которую якобы пытаются предотвратить.              Сад университета утопал в багрянце, предвещая скорую зиму. Октябрь безжалостно выжег зелень дотла, оставив после себя лишь ржавые пятна опавшей листвы, которая хрустела под ногами, словно тонкое стекло. Воздух, еще недавно наполненный ароматом цветов, теперь пах сыростью и тлением — сладковатым, приторным, почти тошнотворным, как запах перезрелых фруктов, разлагающихся на солнце.              Сатору сидел на деревянной скамейке, втиснувшись в самый угол, будто пытался занять как можно меньше места. В наушниках гремела музыка, но она не заглушала навязчивый голос в его голове, тот самый, что преследовал его с детства и с каждым днём становился всё громче и настойчивее, шепча: «Ты лишний. Ты ошибка. Ты никто». Он закрыл глаза, вжавшись в спинку скамейки.              Шаги. Тяжёлые, чёткие, с надрывом — будто человек шёл, едва сдерживая порыв к бегу.              Сатору неохотно снял один наушник.              — Место свободно? — раздался чуть хрипловатый голос.              Голос был низким, хрипловатым, с лёгкой, едва уловимой надтреснутостью, будто его обладатель либо курил с юных лет, либо слишком часто кричал.              Годжо медленно поднял взгляд.       Перед ним стоял парень в чёрной потрёпанной куртке, с тёмными волосами, беспорядочно выбивающимися из-под капюшона. Взгляд — пронзительный, острый, как лезвие хорошо заточенного ножа. На скуле алел свежий синяк, а на тыльной стороне рук виднелись царапины, некоторые из которых кровоточили.              — Дрался, — сразу понял Сатору.              — Садись, — буркнул он, отодвигаясь и стараясь не смотреть на незнакомца.              Первые несколько минут они сидели, не глядя друг на друга. Сугуру небрежно достал из кармана мятой куртки пачку сигарет, вынул одну, закурил и, затянувшись, выпустил идеально ровное колечко дыма, которое тут же растворилось в холодном воздухе. Сатору наблюдал за этим краем глаза.              — Почему я вообще разрешил ему сесть? — внезапно подумал он, но тут же с удивлением поймал себя на том, что не хочет, чтобы этот парень уходил.              Может быть, причина была в том, что в его глазах, он увидел отражение собственной боли, ту же тоску и безысходность, которые он ежедневно наблюдал в зеркале, рассматривая своё измученное лицо.       — Ты тоже ненавидишь этот запах?              Сатору не планировал заводить разговор первым. Слова вырвались сами. Сугуру повернул голову, прищурившись.              — Какой?              — Гниения.              Гето замер, потом фыркнул.              — Да. Ненавижу.              Сатору усмехнулся. Они посмотрели друг на друга, теперь уже изучающе.              Сугуру видел перед собой глаза, неестественно ярко-голубые, будто светящиеся изнутри. Тени под ними — густые, фиолетовые, как побои. Руки, судорожно сжимающие край обшарпанной скамейки так сильно, что костяшки пальцев побелели.              Сатору, в свою очередь, увидел радужки, карие, как забродивший чайный настой — мутные и горькие. Шрам над бровью — тонкий, белый, давний. Губы плотно сжатые в тонкую линию так, словно он боится, что из них невольно вырвется отчаянный крик.              Сугуру встал первым.              — Ладно, мне пора.              Сатору кивнул. Гето сделал шаг, но обернулся.              — Как тебя?..              — Сатору.              — Сугуру.              И он ушёл, оставив после себя запах табака и чего-то металлического, терпкого, щекочущего ноздри — может, крови, а может, просто осеннего воздуха. Сатору сидел ещё долго, после того как стемнело. В голове, как заезженная пластинка, крутилась только одна мысль:              Он тоже ненавидит гниль              И почему-то это было важно.       

***

      Листья падали медленно, как будто нехотя. Ветер, который недавно был порывистым, теперь почти стих, и воздух казался вязким и прохладным. Желтые, оранжевые, багровые — они кружились в воздухе, цепляясь за ветер, прежде чем коснуться земли. Сатору сидел на своей привычной скамейке, закинув ногу на ногу, когда краем глаза заметил приближающегося Сугуру. Тот шел, засунув руки в карманы рваной куртки, расстегнутой нараспашку, несмотря на осенний холод.              — Опять здесь торчишь, — бросил Гето, опускаясь рядом.              — А ты опять пришёл, — Сатору не стал поворачивать голову, продолжая смотреть в низкое серое небо.              Сугуру фыркнул, доставая сигарету. Тишина между ними была тёплой, несмотря на холодный октябрьский воздух. Сатору протянул ему бумажный стаканчик с запотевшими стенками.              — На, выпей.              — Что это? — спросил Сугуру, недоверчиво глядя на стакан.              — Капучино. С корицей.              Сугуру нахмурился, но всё же взял. Сделал глоток. Сладкий. Слишком сладкий, но… неожиданно приятный.              — Херня какая-то, — пробормотал он поморщившись, но допил до самого дня.       Сатору довольно ухмыльнулся.              — Зато не воняет, как твои сигареты.              — Заткнись.              Но Гето не закурил. Смял пустой стакан и бросил его в урну.       

***

      Они неспешно шли по пустым улицам, освещённым жёлтыми фонарями. Где-то вдалеке слышался смех пьяных студентов, но здесь, в этом переулке, было привычно тихо.       — Куда идём? — спросил Сугуру, нарушив молчание.              — Не знаю, — честно ответил Сатору, пожав плечами.              — Идиот.              Но он не повернул назад.              Впервые Сугуру оказался у него «дома». Комната была почти пустой — кровать, старый синтезатор, куча книг в углу. Ни единой фотографии, ни одной безделушки, ни малейшего намёка на личную жизнь.              — Убого, — сухо констатировал Гето, оглядывая скудную обстановку.              — Зато чисто, — парировал Годжо.              Сугуру подошёл к синтезатору, провёл кончиками пальцев по пожелтевшим от времени клавишам.              — Играешь? — с любопытством спросил он, бросив беглый взгляд на Годжо.              — Иногда.              — Ну, давай, — предложил Сугуру, кивнув на инструмент.              Сатору, не говоря ни слова, сел на скрипучий стул, убавил громкость, глубоко вздохнул — и ударил по клавишам. Это не была красивая мелодия. Это был настоящий хаос. Громкие, резкие аккорды, сбивчивый, рваный ритм, паузы, которые звучали громче любых нот. Сугуру закрыл глаза. Он слышал в этом ярость. Боль. Одиночество. Всё то, что он сам день за днём носил в своей груди.              Когда музыка стихла, оставив за собой звенящую тишину, Сугуру открыл глаза.              — Неплохо.              Сатору усмехнулся.              — Льстец.              Позже они сидели на холодном полу, прислонившись спинами к кровати.       — Почему именно синтезатор? — спросил Сугуру, глядя в потолок.       — Потому что отец был против, — усмехаясь, ответил Сатору.              Гето кивнул.              — А ты? — спросил Годжо, повернувшись в его сторону. — Почему драки?              — Потому что иначе я взорвусь.              Тишина.              — Понятно, — произнёс Сатору.              И больше они не задавали друг другу лишних вопросов. Только разговаривали о мироустройстве, о религии, и всякой ерунде, не относящейся ни к одному из них. Говорили, стараясь не затрагивать болезненные темы.              Сатору проснулся, почувствовав на своём плече что-то тёплое и мягкое. Сугуру спал, склонив голову на него. Он осторожно и медленно подвинулся, чтобы не разбудить. Но не отстранился.              Когда Гето ушёл, в комнате остался горьковатый запах сигарет и кофе. Сатору включил синтезатор. Играл тихо. На этот раз — что-то мелодичное.       

***

      Дождь стучал по шершавому внешнему подоконнику старой общаги, словно назойливый сосед, требующий внимания, — монотонно, без ритма. Сатору лежал на кровати, уставившись в потолок, и слушал, как ледяная вода течёт по стеклу мутными дорожками. В комнате пахло сыростью, старыми книгами и чем-то кислым. Может, забытым яблоком, а может, его собственным немытым телом. Он не спал третий день. В голове гудело.              — Позвони отцу, — шептал разум.              — Сдохни, — отвечало что-то другое.              Дверь в комнату распахнулась с таким грохотом, что Сатору вздрогнул. Сугуру стоял на пороге, мокрый, с разбитой губой, из которой тонкой струйкой сочилась кровь. В правой руке — смятая банка пива, в левой — сигарета, давно потухшая под дождём.              — Можно? — хрипло бросил он, но уже переступил порог, не дожидаясь ответа.              Сатору молча сел.              — Кто на этот раз?       Гето швырнул смятую банку на стол. Она с глухим стуком покатилась, оставляя за собой мокрый след.       — Не твоё дело, — огрызнулся Сугуру, отказываясь смотреть ему в глаза.              Он опустился на подоконник, развалившись на нём так, будто кости ему вдруг отказывали. Капли дождя тонкими ручейками стекали с его волос. Сатору встал, подошёл ближе.       — Сделай его моим.       Сугуру резко поднял голову и, прищурившись, посмотрел на него с недоумением и настороженностью.              — Зачем? Чтобы ты тоже начал меня жалеть? — хрипло выплюнул Сугуру.       Глаза его горели — не от злости, нет. От чего-то совершенно другого. От того, что Сатору знал слишком хорошо.       — Я не жалею, — тихо сказал он.              — Врёшь! — выкрикнул Гето и вскочил. Теперь они стояли лицом к лицу.       Дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень. Сатору почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       Он схватил Сугуру за израненную руку. Кожа под пальцами была холодной, липкой от дождя, но где-то глубоко — горячей, будто под ней тлел огонь.              — Я не жалею, — повторил Сатору, сжимая запястье чуть сильнее. — Потому что знаю, каково это.       Сугуру замер. Его дыхание стало тяжёлым и неровным, губы дрожали.       — Идиот.              Но он не отстранился. Они стояли так, не двигаясь. Сатору первым разжал пальцы.       — Садись, — тихо сказал он, указав на постель. — Я достану бинты.       Сугуру молча опустился на кровать. Сатору достал из шкафа аптечку.              — Руки, — приказал он.              Гето протянул ему окровавленные костяшки без возражений. Они сидели в тишине, пока Сатору обрабатывал ссадины.              — Больно? — спросил он.              — Нет.              Враньё.              Но Сатору промолчал. Когда он закончил, Сугуру вдруг тихо засмеялся.              — Что смешного? — нахмурился Годжо.              — Ничего. Просто… ты крови боишься.              Сатору посмотрел на свои пальцы: они дрожали. Он сжал ладони в кулаки.              — Да.              — Но всё равно помог.              Когда тот кивнул, Сугуру ухмыльнулся.              — Идиот.              Но в этот раз это прозвучало почти нежно.       Дождь закончился, оставляя после себя тихий стук капель по уличному железному подоконнику. Сатору лёг на кровать.       Сугуру остался. Они не говорили ни о чём, да и нужно ли. Но впервые за долгое время оба заснули. Хоть и на разных краях и без того узкой кровати.       

***

      Сад был пуст.              Осень выжгла листья почти до состояния пепла, и теперь они хрустели под ногами, как кости. Сугуру шёл, засунув руки в карманы, стараясь не смотреть по сторонам. Пронизывающий ветер рвал его потрёпанную куртку, лез в рукава, под воротник — назойливый, холодный, как чьи-то пальцы, тянущиеся к горлу.       — Опять, — думал он, сжимая кулаки в карманах, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Опять этот пиздец.       Сегодня отец напился пуще прежнего. Сегодня он посмел задеть мать. Сегодня Сугуру не сдержался. Теперь на его костяшках засохла чужая кровь, а не его собственная.              Сделав ещё несколько неуверенных шагов, он остановился у знакомого дерева — того самого, где впервые услышал этот идиотский вопрос про гниль. И, конечно, на скамейке сидел Годжо.       Сатору заметил его сразу. Тот, как всегда, шёл сгорбившись, словно нёс на плечах невидимый груз. Лицо закрыто выбившимися прядями волос, руки в карманах, шаги резкие, отрывистые.       — Дрался, — без удивления констатировал про себя Годжо.              Он безошибочно определил это по походке, по тому, как неестественно напряжены плечи, по тому, как руки, спрятанные в карманах куртки, наверняка сжимаются в побелевшие от напряжения кулаки даже сейчас.       — Привет, — бросил он, когда Гето приблизился.       Тот лишь неопределённо хмыкнул.              — Чего здесь торчишь? Холодина же.              — Ждал.              — Идиот.              Сугуру плюхнулся рядом, не глядя на него.              Молчание. Сатору смотрел вперёд, на огни общежитий, мерцающие вдали. Сугуру — на свои руки.       — Кто на этот раз? — наконец спросил Годжо, бросив взгляд на Гето.       — Всё ещё не твоё дело, — грубо отрезал тот, не поднимая головы.              — Сделай его моим.              Гето резко повернулся:              — Мы повторяемся. — ответил он. — Зачем? Чтобы ты тоже начал меня жалеть?              — Я не жалею.              — Врёшь.              Сатору схватил его за запястье, как и тогда. Кожа под пальцами на этот раз была горячей и шершавой от ссадин.       — Я не жалею тебя, — повторил он, глядя прямо в потемневшие глаза Сугуру. — Потому что знаю, каково это.       Гето замер. Ветер на мгновение стих. Сатору не понял, кто первым нарушил границы дозволенного. Может, это он сам потянулся вперёд. Может, Сугуру.              Но вдруг — губы. Грубые, обветренные, с привкусом крови и сигарет. Сугуру целовал его так, словно дрался — яростно, отчаянно, неистово, будто хотел сломать. Сатору ответил тем же. Руки вцепились в куртку Гето, пальцы до боли впились в ткань.       — Мы оба сломанные, — мелькнуло в голове. – Мы оба гнием.       Они отстранились друг от друга одновременно. Дышали часто, а губы горели огнём.              — Мы всё испортим, — прошептал Сатору.              Сугуру фыркнул:              — У нас и так ничего нет.              И снова притянул его к себе. Потом они сидели на земле, плечом к плечу.              — Мы оба ебанутые, — констатировал Гето.              — Да, — согласился Годжо, в своей немногословной манере.              И рассмеялся. Сугуру посмотрел на него и тоже засмеялся. Впервые за долгое время.              Когда они шли обратно, их руки случайно соприкоснулись. Сатору не отстранился. Сугуру тоже.       

***

      Свет пробивался сквозь шторы, золотистыми полосами ложась на смятые простыни. Сугуру проснулся первым — он всегда просыпался первым, его сон был чутким, как у зверя, привыкшего к опасности.       Рука Сатору лежала у него на груди, совсем невесомая, теплая, настоящая.       — Он остался, — подумал Сугуру, и это было так ново, так странно, что дыхание перехватило. Он боялся пошевелиться.       Годжо проснулся от стука первых капель по подоконнику.       — Утро, — пробормотал он хрипло, потирая сонные глаза.       — Ага, — ответил Гето.       Сугуру потянулся, случайно коснувшись костяшками пальцев стены. Старые шрамы, старые привычки.       Но сегодня он не хотел бить. Сегодня он повернулся и зарылся лицом в шею Сатору, вдыхая его запах: кофе, мыла, чего-то еще, что не мог определить. Это «что-то еще» было его личным, неповторимым ароматом, смесью адреналина и чего-то неуловимо сладкого.       — Мой, — подумал он с дикой, животной уверенностью.       

***

      Сатору стоял у плиты, наблюдая, как закипает вода.       — Ты умеешь готовить? — спросил Сугуру, прислонившись к дверному косяку.       — Нет.       — И что это будет?       — Горячая коричневая вода, - ответил он, пожав плечами.       Гето рассмеялся. Грубо, громко, по-настоящему. Сатору почувствовал, как что-то в груди распрямляется.       

***

      Он продолжал играть. Тихо, осторожно, будто боялся спугнуть.              Сугуру сидел на полу, прислонившись к его ногам, и курил, выпуская горький дым, тянувшийся в открытое окно.              — Это про что? — спросил он, когда музыка стихла.              — Не знаю, — честно ответил Сатору, слегка усмехнувшись. — Про то, от чего не больно.              Гето кивнул, как будто это был самый понятный ответ в мире.       

***

      Конверт с фамильным гербом лежал на столе три дня. Это был ответ на сообщение, оставленное на автоответчик отцу. О том, что (кто) происходит в жизни его сына. Сатору вскрыл его только сейчас.              Одна фраза: «Ты мне не сын».              Он сложил листок вчетверо, поджег и наблюдал, как пепел падает в раковину. Сугуру молча стоял в дверях.              — Всё? — спросил он наконец.              — Всё, — ответил Сатору.              И впервые в жизни он почувствовал себя свободным. Ему не было больно, наоборот — дышать стало в разы легче. Сугуру стал его воздухом.       Позже они лежали на крыше, наблюдая за звёздами. Токийское небо редко бывает щедрым на звёзды, но сегодня ночью их было особенно много. Словно кто-то специально рассыпал по бархатному полотну горсть бриллиантов.              — А если мы все испортим? — спросил Сатору.              Сугуру нашел его руку в темноте, сжал не больно, но так, что кости едва слышно хрустнули.              — Тогда будем портить вместе.