Клятва Долгой Ночи

Богини трёх лун, что некогда правили первозданными небесными сферами, согревая весь мир своей страстной любовью, 

давно ушли в небытие.

Но те, кто следует за приливом, продолжают петь и молиться, 

ибо новая луна однажды вернётся...

Когда пала «Вечная Луна», небо с землёй перевернулись.

Когда «Радужная Луна» разбилась, багровая тень легла в морскую пучину.

Когда «Морозная Луна» остановилась, страны и города пришли в упадок.

Лишившись защиты «Вечности», мир движется к своему концу.

Но однажды из пепла взойдёт «Новая Луна» и вновь раскрутит колесо судьбы…

***

В Тейвате поговаривали, будто звезды умеют слышать, а ветер рассказывать истории. Так и города Снежной помнят все свои утерянные жизни, написанные на стенах церквей. Вспышки восстаний и недовольства в измученных городах ещё не один десяток лет не дадут Её Величеству Царице спать, и она сама сотворяет эти гнев и боль, червоточины которых стоят по берегам северной земли, когда-то захваченной тьмой катаклизма. Ведь люди забывают, что любовь лишь есть одна из форм греха… Хочется надеяться, что улицы Нашгорода будут спать, когда процессия зайдёт в город, но вере в то даже не суждено зародиться. Удерживаемые Доктором бумаги будут немедленно освидетельствованы местными чиновниками. Весть о пришествии Предвестников разносят раньше, чем отряды приближаются к городу. Лошадей не гонят, заходят степенно вслед за расходящимися строями солдат и небольших отрядов гвардейцев. Солнце в этот час давно не светит, а по кольцам города блуждают ветра, но главная дорога и улица выстраиваются нескончаемыми образами людей и теми, кто взбирается на перила ближайшего крыльца или выглядывает из окошек множества домов. Пуская гнедого коня рысью, Коломбина знает, что обернётся и обнаружит подле себя Доктора на его белоснежном жеребце, чья светлая масть в свете факелов играет медовыми и огненными переливами. Люди Снежной и Нод-Кая радушными настроениями к Дотторе не пылают, но Голубка не сомневается, что он сумеет обвести всех вокруг пальца вновь. Сам утвердит, что слишком умён, изобретателен и полезен интересам Её Величества и страны для того, кого бы следовало ненавидеть в народе и, вероятно, будет прав, хотя Коломбина знает, что слухи о методах Второго Предвестника на их земле не заживают быстро. — Чудно знать, что мой титул всё ещё живёт на устах людей. — Дотторе чуть возносит голову, взирая свысока на раскинувшиеся пред ними простор Нашгорода. Восседая в сёдлах, они со Вторым Предвестником походят на два обелиска силы, пока, направляясь в сторону центральной площади, солдаты, адъютанты и слуги идут меж своими властителями. Коломбина притормаживает коня и ведёт не спеша, позволив ему плавно ступать по промёрзшей мостовой, словно по застывшей глади воды. Она не порывается отвечать, но её улыбка рождается ещё прежде слов — ленивая, чуть рассеянная, будто речь идёт о чём-то несущественном.  — А как же иначе? — произносится легко. — Смерть титулов бывает реже, чем смерть людей. Но тебе ведь должно быть безразлично? — Безразличие — удел тех, кто не понимает пользы. — Дотторе усмехается, будто Третья Предвестница только что предложила ему нечто нелепое, например, отречься от знаний. — Значит, всё же не нравится, когда шепчутся за спиной? — Коломбина задумчиво наклоняет голову. — Напротив. Пусть говорят. — Доктор легко пожимает плечами. — Шёпот — лишь воздух, пока он не превращается в клинок. — А если он уже клинок? — Тогда мудрó его направить. Желательно — не в себя. Она тихо смеётся, звук лёгкий, словно звон колокольчиков, но в нём скользит нечто неуловимо чуждое для этого времени. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это всегда так и работает. — Вот только у каждого из нас занесён над головой клинок, который невозможно отвести. — Коломбина чуть склоняется вперёд, белоснежные перья средь смольных волос чуть колышутся от движения. Дотторе смотрит на неё пристально, изучающе, но не даёт ответа сразу. Только спустя мгновение, как будто взвешивая её слова, он тихо произносит: — Возможно. Вопрос только в том, кто его держит.

***

В поздний ночной час в мрачной обители, что предоставили Предвестнице, маняще тихо. Полы вымощены дорогим деревом, а на столах простаивают остывающие самовары. Коломбина не знает переживания, ей лишь любопытно. Потому что подобным ей такие всполохи чужды. И она решает остаться в городе, большую часть времени не видя Второго Предвестника подле себя. Он ездит вглубь лесов и острова Морозной Луны, говорит с разведчиками о действиях Бездны и Дикой Охоты, пока их отряды отходят в сторону, чтобы не стоять под вниманием Гильдии Войнича и того не унимающегося глупца из Мондштадта, что прибыл с расследованием от Ордо Фавониус.  Коломбина сидит у окна, пока собственная фигура растворяется в бледном свете луны. На столе перед ней остывает чай, но она не пьёт. Просто держит чашку в руках, чувствуя, как тепло медленно исчезает, оставляя только породнившуюся пустоту. Когда в тени возникает Арлекино, она не поворачивает головы. Только чуть склоняет её набок, точно слушая мелодию, знакомую лишь ей одной. Твёрдый чинный шаг точно подходит королеве, а не главе сиротского приюта. Коломбине вновь кажется, что обернись многие вещи иначе и в ином Тейвате, Перуэр была бы достойным и справедливым продолжением династии Алой Луны, что знала и гнев, и милость.  — Ты никогда не перестаёшь прятаться в тенях. — замечает Коломбина лениво, без упрёка. — Разве ты боишься света? Арлекино не отвечает сразу. Она всегда так делает — ждёт, выверяет каждое слово, точно каждый звук может стать ловушкой. — Я наблюдаю. — наконец говорит она, выходя из темноты. Чёрные дорожные одежды волнами колышутся за её спиной. — Кто-то же должен это делать. Коломбина легко улыбается, стряхивая с рукава невидимую пыль. — Ты говоришь, будто кто-то может исчезнуть от взгляда. — Ты могла бы. — Как жаль. — Третья Предвестница вздыхает, опуская руки на подлокотники кресла. — Но я не из тех, кого можно упустить. Арлекино чуть щурится. — Гильдии Войнича будет очень интересно послушать, за каким правом Её Величество одобрила пришествие Предвестников на автономные земли. — не тая презрения, чинно заключает Слуга. — Будто Войнич волен это делать. — легко пожимает плечами Коломбина. Выражение её лица становится воистину мечтательным, словно вопрос чужого недовольства представляет для них немалую важность. — Даже у него нет права попрекать священную власть, данную нам Её Величеством Царицей.  Нетрудно найти правду о том, что Арлекино посещает южные земли Снежной не от бессонных ночей. Но, видно, Слуга не решается поделиться с Коломбиной истиной о том, при каких обстоятельствах та прибыла из Дома Очага. Скучала, верно. — Они горделивые юнцы. — с безразличием изрекает Голубка, шурша стопкой писем подле. — Как и их генералы и светоносцы. Арлекино не отвечает сразу, только чуть напрягает пальцы, сложенные в военной выправке за спиной. Коломбина доподлинно знала, что Слуга слишком хорошо выучила этот тон — томный, ласковый, но в нём всегда скользит нечто подвластное только Голубке, что заставляет весь людской род замирать. — Гордыня идёт впереди падения. — сухо замечает Слуга. — Ты рассуждаешь так, будто считаешь, что падение неизбежно. — Коломбина тихо смеётся, звук лёгкий, певучий, точно порыв ветра среди колокольчиков. — Разве не так? — Арлекино выходит чуть ближе, и свет касается её лица, но в тёмных глазах всё та же тень. — Если не сегодня, то завтра. — Завтра не бывает, моя милая Арлекино. — Коломбина мечтательно вздыхает, словно разговор касается чего-то далёкого и едва ли значимого. — Есть только ночь и её истории. Слуга молчит, но Коломбина понимает — это молчание куда выразительнее слов. — Ты остаёшься в городе. — наконец говорит Арлекино, но в её голосе нет вопроса, только констатация. — Конечно. — Голубка чуть склоняет голову набок, точно рассматривает в ней нечто особенное. — А ты? — У меня есть дела. Коломбина улыбается. — Всегда есть. Тишина между ними натягивается, как струна, но не рвётся. — Только не думай, что я не знаю, что ты делаешь. — ровно говорит Арлекино. Коломбина вновь тихо смеётся, но не даёт ответа. Лишь обводит пальцем край чашки, и этот жест кажется таким же лёгким, как её слова. — Как скучно было бы, если бы на самом деле знала. — уголки губ Голубки снова поднимаются в улыбке. Коварном и хищном выражении, съедающем изнутри. Она медленно поднимается на ноги и оказывается подле Арлекино, воздух вокруг них становится густым. Пальцы Голубки ложатся на подбородок Слуги, и требовательным движением она поворачивает голову Арлекино к себе. Та не отстраняется, но в чёрных глазах её холодный огонь — не страх, не удивление, а напряжённое ожидание. Она позволяет Коломбине касаться себя, но в её неподвижности скрыта угроза, точно в любой момент она может сломать момент, разорвать пространство между ними, превратить его в пустоту. Коломбина склоняет голову, рассматривая её из под прикрытых век так, будто видит впервые. Пальцы на коже Арлекино лёгкие, но цепкие, как когти птицы, что сомкнулись на добыче. — Ты не должна беспокоиться. — шепчет Голубка, голос её напевный, дурманящий. — Всё всегда происходит именно так, как должно. Арлекино чуть прищуривается, не сводя с неё взгляда. — Это слишком красивая ложь. — Красота и ложь — одно и то же. — Коломбина улыбается шире, хищно распахивая глаза, пальцы её чуть двигаются, медленно, почти нежно. — Разве ты ещё не поняла? Тишина между ними давит, наполняет воздух, но Коломбина смеётся, словно ничего не происходит, словно мир вокруг — просто игра, пьеса, в которой ей уготована роль кукловода. — Ты всегда так напряжена. — шепчет она. — Разве не скучно? Арлекино не двигается, но напряжение в её теле становится почти ощутимым. — А разве не скучно всегда быть такой самодовольной? Коломбина чуть склоняет голову, её улыбка искренняя, чистая, и оттого ещё более пугающая. — Отнюдь. Пальцы её остаются на подбородке Арлекино ещё мгновение, прежде чем мягко соскальзывают вниз, оставляя после себя ощущение лёгкого холода. Коломбина делает шаг назад, но воздух между ними всё ещё натянут, точно невидимая нить связывает их взгляды. — Ты зря хмуришься. — Голубка чуть качает головой, точно укоряет ребёнка. — Морщины станут глубже, а лицо — строже. Не пугай тем детей.  Арлекино вздыхает, но не отвечает. Она слишком хорошо знает, что любые слова будут использованы против неё, превращены в очередной изящный ход. Но то ей и в Голубке нравилось, разве не так? — Ты остаёшься в городе. — снова повторяет Слуга, будто закрепляя сказанное. — Я хочу посмотреть, как здесь рушатся мечты. — отвечает Коломбина с лёгкостью, словно говорит о погоде. — В каждом городе есть свой момент, когда надежда переламывается, и он становится другим. Мне интересно, когда это произойдёт здесь. Арлекино молчит, но её взгляд становится жёстче. — Ты не собираешься вмешиваться? — О, нет, конечно нет. — Коломбина широко улыбается, качая головой. — Я просто буду петь. Арлекино на мгновение задерживает дыхание, а затем резко отступает в тень. — Тогда пой, Голубка. Но не думай, что никто не слышит. Коломбина усмехается. Тьма захлёстывает их с головой. Мрак не кусает, лишь играется, свиваясь вокруг них. — Моя бедная, безумная, проклятая Слуга… — хмыкает Голубка во всём своём древнем естестве. — Моя падшая, моя порочная… Тебе ли не нравится то пение слышать. — Уж нравится тебе порочить все мои дарованные Её Величеством титулы. — Арлекино говорит ровно, но в её голосе скользит усталость, словно эти слова она слышала уже тысячу раз — и ещё тысячу раз услышит. Коломбина склоняет голову, её улыбка остаётся неизменной, но в глазах пляшет что-то непостижимое, старое, как сама Снежная. — Ах, но разве титулы не созданы, чтобы их искажали? — Голубка протягивает руку, и тьма сама тянется к её пальцам, сплетается вокруг, будто кукольные нити. — Разве не в этом их прелесть? Арлекино смотрит на неё молча, но в глазах её гаснет пламя гнева, оставляя лишь пустоту. — Ты снова играешь. — тихо произносит она. — Всегда. — Коломбина шагнула ближе, тени ласково обвивают её, как шелка. — А ты, Арлекино? Разве не ты та, кто водит детей за руку во тьму? Разве не ты та, кто показывает им, что мир есть только то, что мы в нём создаём? Арлекино напрягает пальцы, но не отвечает. — О, дорогая… — Голубка мягко касается её плеча, точно утешая.  Вместо ответа Арлекино размыкает челюсть, готовая нечто наперекор изречь, но передумывает. Только делает шаг назад, выходя из объятий теней, возвращаясь в собственную ясность. — Спи, Коломбина. — бросает она. — Даже монстры иногда спят. И тогда Голубка тихо смеётся, вновь настигая её. — Я никогда не сплю. Арлекино замирает. Её дыхание прерывисто, но она не отстраняется — не успевает. Коломбина медленно касается её губ своими с той же ленивой мягкостью, с какой говорит, будто поцелуй не более чем очередная забава, как и всё остальное. Но в том прикосновении — тьма. Оно медленное, обволакивающее, как шелк, как ядовитый дым, от которого кружится голова. Арлекино не двигается, только пальцы её судорожно сжимаются, будто удерживают — или пытаются отпустить. А Коломбина улыбается даже в поцелуе, зная, что её касание — не нежность, а клеймо, которым она никогда не устанет пользоваться. Что оно всегда оставляет след, который не сотрётся, что Арлекино будет помнить этот миг, как и сотни других, хотела бы она того или нет. И когда Голубка отстраняется, её глаза всё так же туманны и бесконечно чужды в своём алом свечении. — Видишь. — шепчет она. Костяшки пальцев оглаживают щёку, приласкивая и приручая. — Ты всё ещё здесь. Как и всегда.  Арлекино молчит. Она не отступает, но и не отвечает. Коломбина одним пальцем надавливает на ямочку у подбородка, вынуждая приоткрыть рот. Губы вновь распахиваются, Голубка толкает язык Арлекино слегка, не позволяя забрать власть над этим удовольствием. Испробует вновь, и она не поскупится Четвёртую Предвестницу куснуть. Арлекино вздрагивает, но это не от боли. Её пальцы сжимаются на запястье Коломбины, слишком крепко, точно пытаясь утопить её в этом моменте, лишить той ненавистной лёгкости, с которой Голубка играет с миром. Но Коломбина лишь смеётся против её губ, слишком довольная собой, доподлинно зная — то разжигает в Арлекино нечто ещё, нечто большее. Она с силой толкает Коломбину назад, прижимая к ближайшей деревянной колонне, воздух между ними вспыхивает напряжением. Тени спутываются на полу, ломаясь в свете тусклого лунного сияния. Коломбина улыбается даже сейчас, когда Арлекино грубо перехватывает её лицо, заставляя её отвечать так, как хочется ей. И поцелуи уже не похожи на игру, не похожи на ласку — это битва, это поединок за то, кто возьмёт верх, кто заставит дрогнуть другую первой. Губы Голубки снова касаются её, и Арлекино чувствует, как Коломбина кусает её в ответ — сильно, жадно, со вкусом крови. Арлекино не отстраняется. Она отвечает так же, с яростью, с голодом, которого не хочет признавать. Но Коломбина уже знает, пока во рту терпкость красного вина мешается с собственным горьким вкусом ладана.  Арлекино вжимает её сильнее, крепче, точно хочет растворить этот смех, стереть его с её губ. Коломбина лишь подаётся навстречу, принимая это, принимая её гнев, её голод, позволяя себе быть затянутой в этот вихрь. Их дыхание смешивается, горячее, сбитое. Арлекино не отступает, не позволяет Коломбине вновь захватить власть, но Голубка и не сопротивляется — не так, как можно было бы ожидать. Она смеётся в поцелуе, пальцы скользят вверх по шее Арлекино, цепляются за ворот её одежды, едва касаются её кожи, оставляя за собой ледяные мурашки. Арлекино рычит, глухо, срывается в поцелуе, кусает Коломбину в ответ — и Голубка довольно выдыхает, только этого и ждавшая. — О, Арлекино. — мурлычет она, облизывая собственные губы. Бледная кожа Арлекино сияет сине-зелёным, пока звёздное небо угасало от алого пламени. — Как же ты жадна. Голубка ведёт обеими руками от шеи, оглаживает кожу тыльной стороной ладони и спускается к плечам, не смея отвести взор от её лица и изучая, ловя всякий вздох и угодное мановение губ. Ложе высоко и широко в обе стороны, колено утопает в покрывалах, но перина упруга. Тьма в человеческом обличье хищно толкает Арлекино, так что на падает в мягкость постели на лопатки, с чего стоит создавать рукописные образы и собирать фрески под куполами церквей. Слегка наваливаясь, Коломбина утягивает на себя за талию и, разбирая носом пряди, прихватывает губами мочку уха в никогда не надоедающей забаве. Арлекино задыхается, но не от боли — от переполненности, от того, как с лёгкостью и уверенностью Коломбина проникает в её пространство, в её плоть и в самую суть. Её пальцы вцепляются в покрывало, сминая ткань, но Голубка, даже не глядя, находит запястье и мягко, но властно опускает его вниз, не позволяя сопротивлению возникнуть даже мыслью. — Не прячься от меня. — выдыхает она в самое ухо, и в этом шёпоте звучат древние песнопения и проклятия, от которых давно отвык даже ледяной север. Коломбина не торопится. Она скользит губами вдоль линии челюсти, словно благословенная огнём, пока в другой руке сжимает край одежды, спуская её с плеч Арлекино, открывая светлую кожу, холодную от напряжения, но горящую изнутри. Свет луны рисует тонкие тени по её ключицам, и Коломбина касается их губами, точно подписывает клятвы. — Ты ведь знала, чем это закончится. — произносит она, поднимая взгляд, в котором нет пощады. — Всё равно пришла. Всё равно осталась. Арлекино закусывает губу, в глазах её — ярость, вожделение, страх и обожание, в равных дозах. — Прóклята ты… — шепчет Слуга, и голос её срывается. Коломбина прижимается ближе, нависая, сотканная из лунного света и дурных знаков. — Всегда была. Тебе ли не знать. Ладони вцепляются в одежды Слуги пуще прежнего, пока Коломбина рисует языком дорожку по шее и дразнит холодным дыханием. Голубка одурманенно хватается за её злосчастный воротник, разрывая без сожалений. Плен собственных рук не отпускает, свиваясь на животе Арлекино. От нависающей за плечами тьмы нигде не найти укрытия, не выстроить достаточно плотные стены. Ткань рвётся с приглушённым треском, уступая тому, что должно было случиться. Под пальцами Коломбины — кожа, натянутая, живая, едва подрагивающая. Она проводит по ней ногтями, оставляя следы, как письмена на камне — зловещие, сакральные, непрошеные. — Смотри, как ты дрожишь. — шепчет Коломбина, прикусывая нежную кожу под ключицей, пока тени за её фигурой сплетаются в венец. — Не от холода же, Перуэр? Имя, сказанное вслух, звенит, как проклятие, и Арлекино выгибается, точно пытаясь вырваться, но пальцы Коломбины цепко удерживают её — у талии, на груди, на бёдрах. Она не позволяет уйти. Не позволяет забыться. Слуга стискивает зубы, но уже не сопротивляется — не по-настоящему. Коломбина ловит её взгляд, замирает на секунду, будто вбирая в себя каждый отблеск боли, гнева, желания. — Так красиво… — почти с сожалением выдыхает Коломбина. — И так легко разрушается. Тьма ложится на перины, простираясь из-под подола белого наряда, как живая. Она охватывает ложе, стены, дыхание, и уже неясно, где заканчивается Коломбина и начинается ночь. Голубка тянет на себя в полную меру, сажая Арлекино на колени и тем раздвигая её ноги. Пальцы собирают влагу меж бёдер, мажа меж складок и касаясь чувствительного места вновь. Слуга стремится убежать наверх, взять контроль, но колени норовят разъехаться на покрывалах. Ей смеются в лицо низким раскатистым красивым звуком, неизменно довольствуясь каждым прелестным стоном, что горячим дыханием ложится на чужой лик в очередном поступательном движении.  Коломбина ловит губы Арлекино, сминая мгновение, и отпуская, обрекая потянуться за собой. В очередной кусает, да так сильно, что вкус сечёт оттенком металла, стоит вылизать рот Слуги. Голубка наваливается на её грудь всем естеством, укутываясь жаром чужой кожи и захлёбываясь агонией полыхающей в крови силы алого пламени. Арлекино подтягивается выше — к изголовью кровати, в желании достать до подушек, которых оказывается беспорядочно много. Ох, но Коломбина ей распасться в чувствах не позволит, обостряя всё живое и топя во тьме вновь. Держит крепко. И Голубка открывает глаза, пригвождая к месту, не позволяет отвести взгляд и наблюдает, как Арлекино рдеет, стоит только Коломбине потянуть, направить, возложить одну из её ног на собственное плечо, открывая для себя. Собственные влажные губы приникают к глубоко меж бёдер Слуги, ведя наверх и обжигая прикосновением. Арлекино в её руках ворочает на устах нечто неразборчивое, но в то же время низкое осквернённое. Коломбина стонет, облизывая её складки широкими движениями языка. Она наслаждается мускусным вкусом ее возбуждения, тем, как внутренние стенки сжимаются и трепещут вокруг её языка. — Так же хороша на вкус, как и всегда. — мурлычет Коломбина, пока вибрации её голоса заставляют Арлекино содрогаться. Та стонет, её бедра инстинктивно качаются навстречу.  — Да, вот так! — тянет Слуга, сильнее прижимаясь к лицу. — Не останавливайся, не смей, Архонты побери, останавливаться. — её хватка на волосах усиливается. Похотливые хлюпанья и чавканья наполняют воздух, смешиваясь со все более отчаянными стонами. Дерево скрипит. Немилосердная госпожа всех тварей в тенях не останавливается, даже когда чужое удовольствие переливается через край, так что Коломбина терзает всё живое, заставляя извиваться и рваться с мольбой на устах. И Голубка припадает невозможно близко, желая получить большее. Почему её божественная красота растаяла на ветру, стоило однажды заглянуть в те чёрные глаза с алыми зрачками? Почему разум не обратился в прах, а из останков плоти не появилась фея, что будет вечно скитаться по свету и поглощать бледные тени воспоминаний? Потому что наречения из проклятья владыки к тому чрезвычайно близки. Опасны. Но они вдвоём с Арлекино купаются в крови, преступлениях и гнилой смердящей морали. А наречения посланников небес оказались слишком простыми и человеческими, но сами Предвестницы далеки от этих понятий. Ведь подобная связь ничего людского не терпит.