Счастливое число

1. Чан смотрел на расставленные перед собой баночки и не чувствовал сожаления. Раньше он не понимал самоубийц, потому что как можно лишить себя жизни и оставить родственников справляться с этим, но теперь… Теперь он был тем, кто планировал оставить. Обезбол, накопленный за семь лет упорной работы и травм, теперь был собрал в три небольшие баночки. Баночки, которые Чан собирался в ближайшее время опустошить и остановить наконец биение своего сердца. После года размышлений на эту тему он, вроде как, решился и был готов проглотить сраную сотню таблеток. Даже если будет тошнить, даже если будет очень больно. Чан хотел покончить со всем. Мама, папа, Ханна, Лукас и остальные его друзья сегодня по плану должны были лишиться одного человека. Чан больше не вывозил. Седьмой год стажёрства начался с тревожности и неуверенности в себе. Он всегда переживал за возможность дебютировать, ненавидя себя каждый раз, когда слушал от старших, что его танцы недостаточно хороши, а теперь совсем потерял надежду. Все его друзья дебютировали, оставили его одного тухнуть в этом ужасном общежитии. Чан общался с Чанбином и Джисоном, и ещё несколькими ребятами, но не мог отнести к друзьям ни одного из них. Больше он не допустит такой ошибки. Позволить себе привязаться к кому-то, чтобы потом смотреть на них на сцене и надеяться, что их дружба не распадётся? Чан не хотел. Он так редко имел возможность поговорить со своими старыми друзьями, так скучал по ним, что иногда даже плакал на созвонах, за что позже ненавидел себя ещё больше, чем уже есть. Ёнкей старался появляться как можно чаще. Он лучше всех знал Чана и больше остальных понимал, как ему тяжело. Однажды Чан в момент уязвимости проговорился, что царапает бёдра до крови, чтобы чувствовать себя лучше, а потом несколько месяцев не мог отделаться от бдительного Ёнкея, убирающего подальше острые предметы и проверяющего его тело на наличие травм. На самом деле с одним таким случаем была немного забавная история. Чан усмехнулся и сел на кровати в позу лотоса. Говорят, что семь минут после смерти человек заново проживает свою жизнь. Чан хотел сам составить себе эти семь минут. Когда Чану было пятнадцать, а Ёнкею девятнадцать, Ёнкей по обычаю пришёл к Чану и попросил показать чистую кожу. Сидящий на кровати Чан закатил глаза, но послушно закатал рукава тёмно-серой кофты, расстегнул молнию джинс и приспустил их. Ёнкей внимательно осмотрел запястья и плечи и бережно коснулся бёдер, собираясь снять одежду полностью. Они с Чаном уже обсуждали это, так что проблем не возникало. Тот нормально воспринимал это, позволяя тщательно осматривать ноги с условием того, что нижнее бельё остаётся на нём и прикрывает важные стратегические точки. Кто же знал, что именно в этот момент заскочить в гости решит Джэ. Чан ожидал какой угодно реакции, но не того, что друг с безумными глазами подскочит и буквально скинет Ёнкея с кровати. Грохот удариашегося о пол тела ещё несколько секунд стоял в ушах. — Ты вообще голову потерял?! Чан буквально оглох от крика и весь сжался. Он начал бояться кричащих людей после переезда в Корею, потому что учителя здесь не стеснялись всячески унижать учеников. Дрожащие пальцы подтянули джинсы на место, из горла вырвался слабый хрип. — Всё не так, как ты думаешь, — пропищал он, ненавидя то, с какой яростью смотрел Джэ на Ёнкея. Он не заслуживал такого взгяда. Он хотел как лучше. — Чани, малыш, пожалуйста, не защищай его, ему девятнадцать, а тебе всего пятнадцать. — Джэ словно горел от переполняющей злости, но не трогал сидящего на полу ошеломлённого Ёнкея. — Он не имеет права к тебе так прикасаться. Никто не имеет. — Он и не прикасался… так, клянусь. Я… я… — Чан облизнул губы и подполз на кровати ближе к Джэ, чтобы ухватить его за локоть. Тот тут же развернулся, обнимая Чана и прижимая его голову к своей груди, но не спуская взгляда с Ёнкея. — Он просто проверял, сдержал ли я своё обещание. — Какое? — Осторожно спросил Джэ, но Чан почувствовал в его голосе и теле напряжение. И всё равно в объятьях осталось тепло и безопасно. Как это обычно было, когда Джэ рядом. — Раньше я вредил себе. Ёнкей-хён узнал об этом и теперь при каждой встрече проверяет, не нанёс ли я новых… царапин. — Малыш… — Джэ отстранился, обхватывая Чана за плечи и ловя взгляд увлажнившихся карих глаз. Его губы сжались в тонкую линию. — Прости, что я не знал. Прости, что не был рядом. — Не извиняйся, хён, — прошептал Чан и в следующую секунду хихикнул. — Но перед Ёнкей-хёном лучше извиниться. — О боже. — Джэ смущённо закрыл глаза ладонью. Тогда всё закончилось хорошо: взаимными извинениями и ещё одним человеком, пристально следящим за состоянием Чана. Ёнкей и сейчас так часто, как может, просит по видео показать чистоту кожи, но больше как меру предосторожности, а не как акт неуверенности в словах своего донсэна. Чану очень неловко каждый раз и он думал попросить прекратить это мероприятие, потому что становилось некомфортно. Но сейчас ничего уже не имело смысла. Следующего разговора не будет. Сейчас Чан иногда задумывался, а не стоило ли ему быть более сильным и не рассказывать Ёнкею свою привычку. Может тогда он бы не почувствовал тепло от друга и с самоповреждения перешёл на что-то более серьёзное, что закончилось бы не в пользу жизни. Возможно тогда ребятам, с которыми Чан общался, было легче пережить его смерть. Теперь после стольких лет с некоторыми он был ближе и не беспочвенно мог переживать за их реакцию на самоубийство друга. Это была близость, которой не требовались разговоры. Но Чан был тем, кому это требовалось. Он хотел этого: разговоров, объятий, совместных обедов и всего, что обычно включала дружба. Всего, что было у него раньше. Очень сложно. Всё это очень сложно. Чан закрыл лицо руками и согнулся. Так тяжело решиться. Он сидит тут перед таблетками уже час, но вместо действий придаётся воспоминаниям, используя их как отговорку. Может следует позвонить Ёнкею? Нет, нет, он точно этого не сделает. Не стоит беспокоить друга попусту. Итак сейчас тренируется много. Только рука потянулась к первой баночке таблеток, как справа раздалась знакомая мелодия. Чан облегчённо выдохнул и потянулся к телефону, лежащему на подушке. Почему-то отвлечение отдалось в груди тихой радостью. Звонивший номер оказался знакомым и очень пугающим. Зачем ему звонят из компании? Он знал, что недостаточно хорош для них, неужели его устали терпеть и решили сказать об этом лично? Если так, то Чан не удивлён. — Здравствуйте. Через час он уже думал, согласятся ли Джисон и Чанбин быть с ним в группе. 2. Чан читал комментарии пользователей твиттера и кусал запястье, чтобы не завыть от внутренней боли. Мальчики уже спали, вымотанные последними тяжёлыми месяцами, и Чан свято верил, что во всём виноват сам. Он знал, что Уджин больше стремится к сольной карьере, но всё равно предложил стать частью группы. И теперь всё вылилось в то, что вылилось. Чан ненавидел себя. Он подвёл своих мемберов и не справился с позицией лидера. Не смог сохранить девятерых, которых изначально должно было быть восемь. Он никогда не должен был приглашать Уджина. Никогда. Сделанного не воротишь, поэтому сейчас им приходиться сталкиваться с усиленными тренировками и тонной хэйта со стороны нетизенов. И всё по вине Чана. Как же он чертовски плох. Экран телефона становится мокрым от слёз. Чан нажимает на кнопку выключения и отбрасывает гаджет в сторону, морщась, когда тот громко падает на пол. Он встаёт с кровати, пальцами пробегается по волосам спящих рядом Чанбина и Джисона, и на носочках идёт в сторону кухни. Похоже, пора. Группе будет лучше без него. Он уже натворил дел и заставил пройти через ужасные муки. Включать свет на кухне Чан не решился. Подхватил с пола упавший ранее блокнот и сел за стол. Слабый свет с той стороны окна лишь слегка освещал крайнюю столешницу. Прищурившись, Чан раскрыл блокнот на первой пустой странице. Иронично, но на последней исписанной был набросок песни о страсти к жизни. Письмо мальчикам полилось из-под руки легко. Чан думает, что не найдёт слов и просидит с ним почти до самого утра, но всего лишь через полчаса отрывает лист и откладывает на середину стола. В горле встал ком. Чан вздрогнул и поднялся со ставшего слишком жёстким стула. Надо попить воды. Стакан в мелко трясущейся руке напомним о том, как всего несколько часов назад Минхо разбил свою любимую кружку, потому что перенапряжённые мышцы сводило в судорогах. И тут виноват Чан. В последних месяцах виноват никто иной, как Чан. Чан всегда виноват. Еле заставив себя выпить половину стакана воды, Чан принялся за письма родителям. Они поддерживали его на протяжении всей жизни и не должны были лишиться шанса «поговорить» с сыном в последний раз. Мама и папа заслуживали знать, почему хоронят сына. Когда второй лист оказался вырван и отложен, Чан испытал желание позвонить Лукасу, а не отделываться жалкими строками на белой бумаге с разводами от слёз. Но телефон был брошен в комнате, а вернуться туда означало увидеть разбитое состояние мальчиков и передумать. Чан задумывался о самоубийстве не второй и не третий раз. Но пока что до планов о его совершении дошло лишь дважды, потому что всё остальное время он чувствовал себя нужным. Теперь он ощущал себя лишним. Помехой. Передумать было нельзя. Закончив с горем пополам письмо Ханне и Лукасу, Чан посмотрел в окно. Начинало светать. Лучше уже начать. Скоро мальчики начнут просыпаться. С трудом поднявшись на затёкшие ноги, Чан пробежался по своим действиям ранее, чтобы убедиться, что оставлял пачку лезвий в ванной. Не очень хорошо резать руки кухонным ножом. Или ноги. Он остановился и осмотрел стол. Нет, так не пойдёт. — Надо сложить листы пополам… Шёпот звучал громко в тишине раннего утра. Непослушными пальцами ухватившись за ближайший листок, подписанный: «для мамы и папы», Чан согнул его и недовольно рыкнул, когда уголки оказались не идеально сходящимся. — Чёртова бумага, даже с ней справится не могу. — Слёзы вновь собирались вырваться из глаз, но за секунду до на кухне включился яркий свет и ослепил непривыкшие глаза. — Хён? — Удивлённо спросил дёрганный Джисон. — Что ты здесь делаешь? — Пить захотелось. — В доказательство Чан кивнул на неубранный недопитый стакан воды, запихивая листки с предсмертными записками в блокнот, чтобы подходящий ближе Джисон не мог разглядеть слова. Не стоило ему знать заранее. — Ты в порядке? У тебя глаза красные. — Да это от света. Я же в темноте сидел. А сам чего не спишь? — Чан положил руки на плечи Джисона и начал мягко разминать мышцы. — Кошмар приснился, — признался Джисон и прикрыл глаза. — Чуть Чанбина и Феликса не разбудил. — Прости, что меня рядом не было. — Чан поджал губы и притянул Джисона в объятия, желая защитить от всего мира. Опять он налажал. Позволил чувствам взять вверх и не смог помочь Джисону, хотя знал, что ему сейчас очень сильно нужна поддержка. Кто-нибудь, убейте уже его. Джисон в его руках не сразу, но расслабился и уткнулся носом в горячую кожу шеи. Его пальцы на несколько секунд сжали спальную рубашку Чана и поползли вверх, застывая на лопатках. — Пожалуйста, не вини себя, — на грани слышимости произнёс Джисон, заставив сердце Чана сжаться. Они не были сильно близки, медленно налаживая отношения после бурного преддебютного времени, и Чан не ожидал, что Джисон сможет раскусить его ложь. В своё время удавалось обмануть даже очень чутких папу и Чанбина. — Не переживай обо мне. Он не хотел добавлять лишнее волнение в и без того сложную жизнь мальчиков. — Ты мой друг, — тихо сказал Джисон и уткнулся лбом в плечо. — И я не хочу, чтобы ты забывал о себе из-за заботы о нас. Мы справимся, Чан. Все вместе. — Конечно справимся, я никогда в вас не сомневался. — А в себе? Чан не мог ответить на вопрос. — Пойдём спать, нам лучше воспользоваться каждой минутой, что отведена на отдых. Джисон вздохнул, явно разочарованный ответом, но перечить не стал; лишь согласно кивнул и переплёл пальцы рук, чтобы повести за собой в спальню. Чан прихватил блокнот с заветными листами и закинул в свою открытую сумку, стоящую около двери. Он доверял участникам и знал, что никто не залезет в чужие вещи. Кровать оказалась более мягкой, чем несколько часов назад, когда Чан покидал её. Джисон лёг рядом и положил ладонь на чужую грудь прямо над сердцем. — Спи. Я отгоню любой твой кошмар. — Чан оставил мягкий поцелуй на виске Джисона и сам закрыл глаза. Сегодня ночью ничего не получилось. Лезвия остались нетронутыми спрятанные в ванной. Чан сосредоточился на ощущении второго тела рядом, чтобы заземлиться. Не сейчас, но ещё есть время. В этот час он понадобился своему другу, но Джисон прав: они есть друг у друга. Если не он, то любой участник группы поможет справиться другому с проблемами. Оставались ещё семьи и друзья вне Stray kids. Ребята справятся без Чана. Просто пока им не придётся этого делать. 3. Последнее время Чан не понимал, что с ним происходит. Всё было хорошо — даже очень хорошо, — но в голову постоянно лезли совершенно не те мысли, которые должны быть у человека, возымевшего успех в работе и в том, какие люди его окружают. У Чана была хорошая, пусть и выматывающая работа. У него были лучшие друзья, которые только могли быть, и поддерживающая семья. Чан считал, что не имеет права чувствовать себя так плохо. Не был ли он эгоистом, раз оставался недоволен своей жизнью настолько, что сидел сейчас на крыше здания компании, свесив ноги с края и с умиротворением наблюдая за движением внизу. Разглядеть что-либо не представлялось возможным, но Чану нравилось добавлять детали самому. Две небольшие быстро двигающиеся чёрные точки могли быть влюблёнными, опаздывающими на свою бронь в ресторане. Или родители, которые спешат в больницу к своему умирающему ребёнку. За рулём синей машины, проехавшей едва ли на половину разрешённой скорости, мог сидеть парень, которого отец впервые учит водить. Или безутешная сестра, потерявшая своего брата в автомобильной аварии. Ярким неподвижным пятном могла быть девушка, ожидающая свою подругу для прогулки. Или дочь, приходившая скорбеть к некогда любимому кафе матери. Столько возможных вариантов, столько разных судеб. И Чан, который своим прыжком собирался испортить день всем, кто будет проходить мимо и увидит изломанное падением мёртвое тело. Он надеялся, что никто особо чувствительный — особенно его мальчики — не увидит ничего. Лучше бы он не испортил никому психику даже после смерти. Чан хмыкнул. Был бы он действительно хорошим и заботливым человеком, выбрал бы другое место, а не здание компании, в котором работать ещё тысяче людей. В которое приходить его друзьям и работать, каждый раз проходя мимо того места, где однажды физически умер их друг. Умер Бан Кристофер Чан. Закат был близок, и Чан хотел насладиться им в последний раз. Как только солнце полностью скроется, Чан оттолкнётся от края крыши и полетит вниз. В этот раз без отговорок. Чан помнил, как откладывал всё в первый раз и как безответственно подошёл к делу во второй, начав писать письма непосредственно перед так и не свершившийся попыткой, что задержало его и дало Джисону возможность невольно остановить. Чан так и не рассказал ему, что было в том блокноте и каким мальчики нашли бы его утром. К сегодняшнему дню Чан готовился и учёл все ошибки. Прощальные письма были написаны заранее и оставленные под ноутбуком в комнате, а в выбранное место просто так не попадёшь. Никто из группы никогда на крышу не поднимался, хотя раньше Чан бывал здесь пару раз с БэмБэмом. Пальцы сжали чёрные брюки на коленях. Солнце начало исчезать за горизонтом. Ещё чуть-чуть и Чан больше не будет чувствовать себя так плохо. Он вообще ничего не будет чувствовать. В животе стало приятно от этой мысли. Хотелось уже покончить со всем. С ненавистью к себе, страхом разочаровать всех, болью во всём теле, невидимой плитой на груди и ворохом ужасных мыслей. Чан прикрыл глаза и поднял подбородок, позволяя последним лучам солнца осветить лицо. Несколько минут. Несколько минут и всё закончится. Мягко улыбнувшись, Чан с тоской оглядел неутихающую жизнь под собой. Всё было так светло и полно любви, но он не мог этого почувствовать. Вместо этого тоска сменилась безразличием. — Чан? — Послышался знакомый и до боли родной голос. Чан повернулся, но ничего не ответил медленно приближающемуся Чанбину. Тот старался скрыть искру страха в глазах, но слишком плохо с этим справлялся. — Отойди от края. Чан тяжело выдохнул, опёрся на ладони и подвинулся назад. Ощутив на спине недовольный взгляд, он поднялся на ноги, сделал поворот на сто восемьдесят градусов и шагнул вперёд. Взгляд Чанбина стал светлее. — Что ты тут делаешь? — Наблюдаю за закатом, — сказал полуправду Чан. — Вспомнилось, как мы с БэмБэмом любили приходить сюда и любоваться небом. А ты что тут делаешь? — Почувствовал, что нужен тебе. Чанбин сел на задницу и выпрямил ноги, снизу наблюдая за возлюбленным. — А как узнал, что искать надо на крыше? — Кое-кто, кто тебя видел, подсказал. — Чанбин похлопал по своему бедру, и Чан смущённо улыбнулся. — Спасибо ему, что ли. Он подошёл к Чанбину и улёгся ему на колени, руками обвивая талию и носом тычась в скрытую тканью штанов бедренную косточку. — Я пришлю ему пончики за помощь, — прошептал Чанбин и вплёл пальцы ему в волосы. Чан понял, что ошибался. Настоящее удовольствие расплылось в животе от того, с какой нежностью Чанбин перебирал его волосы, с какой любовью гладил шею второй рукой. То «приятно» ни шло ни в какое сравнение с ощущением того, что тебя любит. Любит Чанбин. — Я так рад, что ты есть на этом свете. Благодарен каждой секунде, что ты проводишь со мной. — Да, я тоже, — на выдохе кивнул Чанбин. Его рука спустилась с шеи на плечо. — Пожалуйста, не оставляй меня никогда. Я не хочу без тебя. Чан поджал губы. Он не любил врать. — Я не оставлю. Насколько это можно было считать враньём, если Чан внёс в слова не тот смысл, который просил Чанбин? Чан имел в виду, что всегда будет рядом после смерти, будет гордиться и радоваться каждому из многочисленных успехов. Пусть он и не верит в души, ад и рай, но знал, что так будет легче. Верить в то, что умерший человек никогда тебя не покидает. — Хорошо. Чанбин остановил движение пальцев в волосах, просто держа их там. Чан не был против, на самом деле наполовину уже находясь во сне. Уставший от бессонных ночей и изматывающих дней организм наконец оказался в комфорте и позволил себе расслабиться. Чан сильнее обнял Чанбина за талию и повёл носом по ткани, силясь уловить запах кожи. Сверху полился тёплых смех и футболка приподнялась, позволяя Чану ткнуться в живот и вдохнуть так глубоко, как позволяли лёгкие. Так… оживляюще. Закат подождёт, Чан хочет насладиться Чанбином сполна. Так, чтобы запах стоял в носу, чтобы образ отпечатался на веках, чтобы под пальцами ощущалась гладкая кожа и на губах сохранился след чужих губ. Закат подождёт, Чан хочет уснуть и проснуться в объятьях Чанбина. Как это было последние несколько лет. Как последние несколько лет вместе готовился завтрак и как разогревалась порция поздно встающему Хёнджину. Как переплетённые пальцы в общие вечера, как поцелуи украдкой в студии, как неловкие касания на съёмках, как дурачество под камерами. Закат подождёт, Чан здесь ради Чанбина. +1. И снова Чан сидел на знакомой крыше. В ночной тишине по щекам текли слёзы, пострадавшие при падении с лестницы ладони кровоточили, но он этого не замечал. Отношения с Чанбином рушились на глазах: Чан не хотел делиться проблемами и уходил в работу, совсем не в силах уделять внимание возлюбленному, а Чанбин расстраивался из-за этого и сам уже не пытался инициировать не то, что свидания, а элементарный физический контакт. Чан не помнил, когда они в последний раз целовались. Всё было так чертовски плохо, и во всём был так чертовски виноват Чан. Ненависть к себе съедала изнутри, изнуряла тело и истощала организм. Чанбину приходилось мириться с его отношением и несостоянием даже нормально поговорить. Это не было тем, что заслуживал Чанбин. Чанбин заслуживал всего мира. Самых красивых садов, идеально приготовленных блюд, удобной одежды, комфорта жизни и любви всей вселенной. Чан же… Чан приносил только боль и переживания. Противоположность того, что должно было быть у Чанбина. Остатками своей человечности он надеялся на лучшее будущее для возлюбленного. Крыша с того дня, когда последний закат не стал таковым, стала ещё привлекательнее. Окружение наоборот потеряло краски. Чан больше не хотел любоваться последним закатом. Теперь он не сдался ему. Ничего особенного не было. Прощальных писем тоже никто не писал. Чан просто больше не волновался ни о чём. Мальчики были достаточно взрослыми, чтобы справится самостоятельно. Никто из них давно уже не нуждался в Чане. Чан больше никому не был нужен. Только доставал своими приступами тактильности. Не то чтобы кто-то заметил их отсутствие в последние месяцы. Пальцы нашли дырку на штанах, полученную во время падения. Нога болела, но Чан не собирался ничего делать. Через несколько минут боли больше не будет. Никогда. Спустя столько лет Чан это сделает. И если раньше Чан ещё позволял себе радоваться тому, что все три попытки были остановлены, то теперь глубоко сожалел об этом. Множество счастливых воспоминаний теперь не стоили ничего. Какой в них толк, если они делают только больнее? А Чан не хотел больше чувствовать. Как вампиры в сериале, который однажды смотрел Лукас, Чан отключил человечность. Из памяти совсем ушло, как пахнет Чанбин, с век стёрся любимый образ, пальцы больше не искрились от ощущения кожи под ними, губы не помнили поцелуев. Всё было покончено. По его вине. Но теперь сожаление и вину вытеснило безразличие. Чан хмыкнул, смотря на разрывающийся от звонков телефон, сбросил вызов Минхо и скинул гаджет с крыши. Секунду пронаблюдав, как тот стремительно приближается к земле, он закрыл глаза, представляя, каким приятным будет полёт. Идеальным. Завершающим. На лице расплылась широкая улыбка. Наконец-то. После столько времени ожиданий. Вот они – его последние минуты перед желаемой смертью. Последние вдохи и выдохи. Рот скривился, когда ногу пронзила вспышка боли. Наверное, всё-таки трещина в кости. Вот только значение это не имело. Чан упёр окровавленные ладони в покрытие крыши и оттолкнулся. История Чана была закончена. Что ж, четыре было его любимым и счастливой цифрой, пока на замену не пришла восьмёрка. Чан думал, что отключил человечность, но именно это и было её проявлением.