Darkness loves light

У Аканэ очень красивые глаза. Но не в том, банальном, смысле, как принято говорить. Они не сверкают, не ослепляют. Они глубже. Мягкие и упрямые. Смотрят прямо в тебя, будто знают — ты врёшь. И себе, и ему. Они пахнут доверием, горьким смехом и чем-то, чего я не умею называть. Когда он смеётся — это не смех, а утренний ветер. Свободный. Рвущий занавес привычных мне рамок, запугивающий дисциплину и порядок, по которым я жил так долго. Он никогда не подходит ко мне прямо — только наискосок, с шуткой, с полуулыбкой, с вызовом. Он никогда не слушается. Никогда не сдаётся. И никогда — не уходит. Какое-то время я пытался себя обманывать. Говорил, что он всего лишь ангел. Всего лишь ещё один ученик. Всего лишь. Смешно. Он стал мне необходим, как воздух. Как утренний чай. Как оружие в руке. Только куда страшнее: от него нет защиты. Ни печатей, ни барьеров, ни демонических масок — ничего не помогает, когда Аканэ смотрит и говорит: — Я не боюсь твоей тьмы. Мне в ней даже... тепло. Я демон. Пал давно, упал громко, остался с пеплом вместо крыльев и с клеймом за спиной, которое не смывается никакими извинениями. А он — свет. Но не ослепляющий, а тёплый, домашний. Который остаётся включённым в пустой комнате, когда никто не должен ждать. А он — ждёт. Когда я рядом с ним — моя тьма шевелится. Не с яростью, не с голодом. С любопытством. Она тянется к нему. Медленно, с осторожностью, будто ребёнок, протягивающий руку к звезде. И Аканэ не отстраняется. Никогда. Он касается меня, словно знает, где именно я трещу по швам. Где больнее всего. И лечит. Просто своим присутствием. Словом. Пальцами, что щекочут мой затылок, когда я устаю и падаю головой ему на плечо. Я должен был его прогнать. Отгородиться. Защитить. Но тьма моя — не хочет защиты. Она хочет его. А свет… Он, кажется, хочет меня тоже. — Ты думаешь, мы несовместимы? — однажды спросил он. — Думаю, ты слишком яркий для такого, как я. Он улыбнулся. Грустно, с теплом, как он умеет. — А я думаю, ты — ночь. А я — тот, кто зажигает звёзды. И я не смог ничего ответить. Только потянулся ближе. Далеко не по правилам. Не по кодексу. Не по разуму. По сердцу. *** Аканэ стоял ко мне спиной, опершись руками о перила балкона. Ветер трепал его рубашку, срывал прядки с затылка, и я смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он такой… живой. Не сияющий, не божественный — нет. Он настоящий. Не ангел. Просто — Аканэ. Слишком упрямый, слишком добрый, слишком рядом. Я слишком долго пытался держать дистанцию. Пытался убедить себя, что всё это — временно. Что он всего лишь очередной курсант, не более. Что всё пройдёт. Но ничего не проходило. — Ты всегда молчишь, когда хочешь что-то сказать, — нарушил тишину он, не поворачиваясь. — Потому что, если я начну говорить — я не остановлюсь. Он обернулся. Его глаза были внимательными. Тихими. Готовыми принять. Я шагнул ближе. Не быстро. Осторожно. Как будто он был чем-то хрупким, что я мог разрушить одним словом. Он не отступил. Только выпрямился, пытаясь казаться выше меня. — Скажи, — прошептал он. И я сказал. Не словами. Я наклонился, вдохнул его тепло, его запах — чуть солёный от ветра, с оттенком мыла и чего-то сладкого, как ваниль. Мои пальцы скользнули по его щеке, коснулись шеи, замирая у ключицы. А потом — его губы. Тёплые. Мягкие. Удивлённые — на миг — и затем поддающиеся. Это был не резкий, не голодный поцелуй. Он был… медленным. Осторожным. Слишком долгожданным, чтобы спешить. Он поцеловал в ответ. Нежно, но с доверием, с огнём. Как будто всё это время знал, что так будет. Что я не удержусь. Что он — будет ждать. Когда я отстранился, не отпуская его лица из ладоней, он выдохнул: — Ты... горишь. — А ты — светишься, — прошептал я. — И я наконец не боюсь ослепнуть.