Письмо

      Противный звук будильника настойчиво сообщил, что пора вставать. Адачи поморщился и потёр глаза. Он не выспался, тело ужасно затекло — снова заснул в костюме. И чувствовал он себя просто отвратительно: вчерашний день забудется нескоро. Если вообще когда-нибудь забудется.       «Я… Ты мне нравишься», — Слова отпечатались в его сознании так ясно, как если бы их вырезали в камне. Он помнил каждое мгновение, каждое дрожание мускулов на лице Куросавы, его голос, каждое слово трогательного признания. Время как будто остановилось, сердце отчаянно пропускало удары. И пока Куросава признавался ему — он молча стоял. И после, когда так нужно было что-то сказать, что-то предпринять, проявить себя — продолжал стоять, как чёртов истукан, как вросшее в асфальт дерево, не в силах ничего сделать. Его хватило только на крошечный шаг на ватных ногах в сторону решительно удаляющегося мужчины. И всё. Как же он жалок. Адачи закрыл лицо руками и шумно выдохнул.       — Чёрт… Что же теперь делать? — простонал он, жмурясь и потирая глаза.       Что теперь делать? Хороший вопрос. Забавно, что он не задал его себе раньше. Он слишком увлёкся этой игрой с чтением мыслей. И очень глупо было думать, что так всё и останется. Куросава продолжил бы его тайно любить, а Адачи почитывал бы его мысли и ничего не предпринимал, будто всех всё устраивает. Рано или поздно этот момент должен был наступить: Куросава вообще-то живой человек, со своей болью и горестями. За идеальной аурой лучшего работника, красавчика и прочего по списку — просто человек со своими чувствами.       Какой же ты придурок, Адачи. И эгоист.       Поток мыслей в голове не утихал ни на секунду. Он даже не понял, как оказался на работе: машинально собрался, всю дорогу провёл в трансе размышлений, очнулся только перед лифтом, когда тот издал звук прибытия на нужный этаж. В лифте он по привычке держался подальше от остальных, но когда он переполнен — это почти невозможно. Адачи снова знал, кто вчера пил и с кем спал, кто поругался со своей половинкой. Половинкой, хах. Раньше его это забавляло, теперь же стало просто шумом на заднем плане.       Что теперь делать? На этот вопрос он должен найти ответ. Куросавы в офисе не было — он уехал в однодневную командировку. Это даже хорошо. Кажется, он снова предугадал нужный момент. Адачи не знал — просто не представлял, как смотреть ему в глаза после всего. Тот бы, он уверен, вёл себя абсолютно обычно: учтиво, вежливо, улыбался бы — ведь он его коллега. Но хотел бы он, чтобы было именно так? Чего вообще хотел Адачи?       Рабочий день тянулся, как пластилин. Фуджисаки несколько раз выразительно смотрела на него, пару раз учтиво спросила, что случилось. Адачи дежурно отнекивался, что просто не выспался, не замечая искреннего беспокойства в глазах коллеги. Даже Урабе в какой-то момент хлопнул его по спине (и, о господи, лучше бы он этого не делал — Адачи не был готов узнать, чем занимался Урабе-сенпай с женой вчера вечером) и сказал не киснуть.       Как назло, работы было немного. Если бы загрузили по уши или случился очередной коллапс, требующий полного включения, было бы проще. Адачи уходил в себя всё глубже, задавая новые вопросы и тщетно пытаясь найти на них ответы, спиной чувствуя пустоту — там, где обычно сидел Куросава.       Он должен что-то сделать. Его так увлекли мысли и чувства Куросавы, что он совсем забыл задуматься о собственных. И наоборот — за всем этим упустил, что причиняет Куросаве боль своим бездействием и молчанием.       «Я напишу ему письмо», — мысль вспыхнула так ярко, что оттеснила всё остальное. — «Да, точно, письмо. Я извинюсь и всё объясню.»       В спешке, чтобы не потерять эту идею, Адачи судорожно открыл ящик стола и вытащил блокнот. Захлопнул ящик, пожалуй, слишком громко — весь офис на него обернулся, но он не заметил. Он был поглощён. Точно, это лучший способ донести чувства. Как сказать всё Куросаве в лицо — он не представлял. А на бумаге будет проще.       «Куросава, я…» — он тут же зачеркнул, скомкал и выбросил. Быстро огляделся, чтобы никто не заметил, чем он занимается. Урабе ушёл на обед — можно не беспокоиться, что станет задавать вопросы. Но времени оставалось мало.       «Куросава, я приношу свои извинения. Я не хотел, чтобы всё произошло таким образом.       Честно, я не уверен, чего бы вообще хотел. Твоё признание застало меня врасплох — не потому, что показалось мне чем-то неправильным, а потому, что я совсем не ожидал.       Я растерялся. Мне следовало сказать что-то сразу, дать понять, что я ценю твою искренность. Но вместо этого я замкнулся в себе и не смог нормально отреагировать.                    Прости меня за это. Правда, прости.              Ты для меня важен. Не хочу, чтобы между нами появилась стена или чтобы ты чувствовал себя отвергнутым.       Я просто всё ещё…»       Адачи на мгновение остановился. Перед глазами всплыло внимательное, понимающее лицо Куросавы. Во рту пересохло. Он быстро продолжил:       «…разбираюсь в себе. Мне нужно немного времени, чтобы понять, что я чувствую — не из вежливости, не чтобы не обидеть тебя, а по-настоящему.              Ты проявил мужество, открывшись. И я очень уважаю это.              Надеюсь, ты поймёшь, что моё молчание не было отказом — скорее, это был страх. Не перед тобой, а перед тем, что может измениться.              Я не прошу ничего, кроме терпения. Пожалуйста, прости меня за это.»       Обед заканчивался, надо было действовать. Отложив ручку, Адачи нервно сжимал лист в руках, перечитывая написанное снова и снова. Изначально он хотел незаметно подложить письмо в ящик стола Куросавы, но теперь ему казалось, что это будет только больнее. И вообще — будет странно, если он станет копаться у него на столе в его отсутствие.       Слова не те. Всё не так. Несколько помарок… Чёрт. Куросава смог бы подобрать нужные, а он…              — Адачи-и, — раздалось над ухом. Он резко выпрямился, спрятав лист в карман. Урабе-сенпай вернулся с обеда и, кажется, был готов загрузить его работой.              Адачи немного тупо смотрел, как открывается и закрывается рот сенпая. Тот даже положил руку ему на плечо — но Адачи ничего не слышал. Его собственные мысли были слишком громкими.       «Я должен сказать всё сам».              Решение пришло само. Ещё пару часов назад он и подумать не мог, что заговорит с Куросавой лично. При встрече. Глядя ему в лицо.                    Бросив взгляд на часы, убедившись, что ещё успевает, он поднялся, пробормотал ничего не понимающему Урабе, что закончит пораньше, и бросился к двери, на ходу надевая рюкзак.       На улице было довольно прохладно, но Адачи этого не чувствовал. Сорвавшись на бег, он думал только об одном — успеть вовремя.              — Куросава!

* * *

      После того разговора на мосту прошла неделя. Адачи всё ещё не мог привыкнуть к мысли, что он и Куросава теперь вместе. Собрав остатки уверенности, он признался в своих чувствах. Хоть они и не жили вместе официально, Куросава так часто оставался у него ночевать, что это могло бы вызвать вопросы на работе.              — Адачи, я относил твой костюм в химчистку, — Куросава вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Готовка как-то по умолчанию легла на его плечи — точнее, он сам её туда взвалил. Адачи, конечно, не возражал: Куросава отлично готовил.              — Ага, — повернувшись к нему, Адачи кивнул, — спасибо. Я всё забывал это сделать.       Присаживаясь рядом на диван, Куросава смотрел на него внимательным взглядом и мягко улыбался.              — Что? — Адачи занервничал. «Я странно выгляжу? Почему он так смотрит?»              — Прости, мне нужно было проверить карманы, прежде чем сдавать костюм, — Адачи почувствовал, как похолодело внутри, когда Куросава достал из кармана домашних штанов аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги и протянул ему. Неужели…              — А… — пробормотал он, забирая бумагу. — Это, наверное…       Куросава подался вперёд и заключил его в объятия.              «Спасибо, что решился», — услышал в своих мыслях Адачи.