Не один

      В комнате было слишком холодно. Окна, наспех заколоченные фанерой и досками, едва держали тепло; задутый через щели снег лежал на узком подоконнике небольшим сугробом. Новые снежинки скатывались по нему на пол, образовывая постепенно второй сугроб на старом вздутом линолеуме.       В дальнем углу притулилась небольшая печка-буржуйка, труба которой выходила в дыру в стене рядом с окном. Предыдущий жилец заткнул щели старыми тряпками, как мог. Они были твердыми, покрытыми тонким слоем льда – тепла от трубы едва хватало, чтобы растопить его, стоило только языкам пламени в печке спрятаться в углях, как только образовавшаяся вода снова начинала замерзать.       Крюгер вырвал из старой книги – издание 1958 года с лицом женщины на обложке, изображенной грубыми мазками, и инициалами автора И. Е. – несколько страниц, скомкал их и бросил в открытую дверцу. Он бросил бы всю книгу целиком, но плотные, отсыревшие страницы не загорелись бы сразу, лишь затушили бы и без того неровное пламя. Кроме того, вырывая листы, он мог хоть чем-то себя занять.       Пружины, торчащие из брошенных на пол старых диванных подушек, чувствовались даже через несколько слоев одежды. Парочка пуховиков, почти лысая шуба, какие-то свитера, протертые джинсы, прожженная и облитая краской спецовка – Крюгер свалил на импровизированную постель все, что смог найти в этой и двух соседних квартирах, и придал форму, напоминающую птичье гнездо. Когда буржуйка впервые разогрелась достаточно сильно, чтобы дыхание рядом с ней не вырывалось изо рта облачком пара, он забрался туда с ногами, набросил какой-то старый плед сверху и мерзко захохотал, представляя себя не иначе как голубем.       От книги осталась только обложка; Крюгер отправил в печку сначала ее, а потом и ножку от табуретки. Вся старая мебель, более-менее пригодная для огня, была разломана и свалена в кучу в центре комнаты, словно он пытался выстроить дополнительную защиту от сквозняка. Добротные советские шкафы, тумбочки и кресла, с местами расслоившейся, погрызенной жуками древесиной, с трудом удалось превратить в дрова. Такого количества разнообразных ругательств на немецком и русском эти стены вряд ли когда-либо прежде слышали. Простые шканты, а столько проблем и такая возможность хотя бы немного согреться!       Вместо воды – талый снег, вместо еды – морозный воздух. Крюгер не представлял, что ему делать и как выбраться из этого города-призрака почти у Полярного круга. Аварийный маяк должен был проработать еще несколько дней, но успеет ли кто-то добраться в эту всеми богами забытую глушь до того, как он умрет от голода или холода? Да и станет ли вообще кто-то его искать?       Все пошло не по плану. Вся миссия пошла не по плану. Одна мелочь, одна незначительная ошибка, и все посыпалось, как карточный домик. Цель ушла, партнер растворился в сумерках и метели, навигационное оборудование и часть снаряжения оказались безнадежно испорчены. Крюгер сбился с легкого, казалось бы, маршрута, сутки плутал по тундре, пока не наткнулся на серое, едва заметное в практически вечных сумерках здание с темными провалами окон. За ним было еще одно, и еще, и еще… Его укрытием стала крупная пятиэтажка.       Четвертая ночь подряд почти без сна – огонь требовал постоянного внимания, и спать приходилось урывками, по сорок-пятьдесят минут. Тренированный солдат, профессиональный снайпер, даже он начал уставать. Слабость, вызванная голодом, дополнительно тянула жизненные силы, но сложнее всего почему-то оказалось смириться с мыслью, что он остался один. Обычно Крюгера не волновало наличие других людей поблизости, но именно сейчас, в давно покинутом даже духами городе, без партнера, впервые за долгое время, он отчетливо ощутил это.       Одиночество.       Возможная смерть не пугала. Не пугало и то, что встретит он ее тоже один – в конце концов, все люди рождаются и умирают в одиночестве, это известная истина. И он понимал, что после смерти его тело так и останется здесь, в куче старого тряпья на драных диванных подушках. Никто не найдет. Никто не позаботится о погребении. Никто не будет приходить на могилу. Никто.       Каламбур на родном языке партнера вызвал неконтролируемый приступ смеха. До слез, до першения в горле, переросшего в дикий кашель. Крюгер зубами стянул с руки перчатку и коснулся собственного лба, а затем шумно выдохнул сквозь зубы и в ярости пнул ногой стопку книг, приготовленную для растопки. Его тело, вслед за разумом, постепенно сдавалось.       Под утро Крюгеру стал мерещиться шум вертолета, шаги и голоса с лестницы. Несколько раз он подрывался с места, все еще будучи в полудреме, в болезненном бреду, выходил из комнаты, из квартиры, порывался спуститься на первый этаж. Ему казалось, что его уже ищут, что надо лишь подать явный сигнал, ведь аварийный маяк – такая мелочь…       К вечеру сил стало хватать только на то, чтобы поддерживать огонь и собирать с подоконника снег. Голоса все еще преследовали его, но он уже понял – это все плод его воспаленного воображения, уставшего от чрезмерной нагрузки мозга. Всего лишь бредни, не более того.       Мир окончательно сузился до треска дерева в печке, завывания ветра в щелях, запаха дыма и старой одежды. Снаружи, за пределами его гнезда, были лишь тишина и вечный покой. Еще немного – и потухнет огонь, и ледяной ветер проникнет в комнату, неся с собой снег, и тьма когтистыми лапами коснется его души и заберет ее за грань.       Когда в этот мир тишины проник грохот ударившейся о стену двери и хриплый голос, в отчаянии зовущий его по имени, Крюгер решил, что это лишь очередная фантазия – предсмертная. Ведь так хотелось еще раз его услышать…

***

      Для Ада, в который он непременно должен был попасть, здесь было слишком холодно. И слишком мягко. И слишком пахло смесью лаванды с нафталином. Веки были словно свинцовые, единственным, что удалось разглядеть прежде, чем пришлось зажмуриться от ввинчивающейся в голову из-за яркого солнечного света боли, была белая ткань постельного белья в жуткий голубой цветочек.       Себастьян с опаской пошевелился, тело отозвалось болью – ломило кости, ныли мышцы. Он чувствовал себя уставшим, но хотя бы чувствовал. В целом состояние было бодрее, чем ожидалось для того, кто каким-то чудом так и не расстался с жизнью.       Из-за стенки доносился шум радио, передавали старую песню о ландышах, пошлую версию которой Себастьян как-то выучил от скуки на одной из миссий. Кто-то крупный грохотал посудой и набирал воду для чайника. С трудом сглотнув слюну, Себастьян сел на постели, прислоняясь к ковру на стене. Мягкий ворс приятно щекотал бритый затылок, мужчина закрыл глаза, постепенно осознавая, что произошло.       За дверью послышались тяжелые шаги, тихо скрипнула дверь. Кир старался не издавать лишнего шума, но, увидев партнера сидящим, перестал осторожничать. Постель скрипнула под его весом, когда он сел на край так, чтобы его нога касалась ноги Себастьяна.       - Очнулся.       - Угу.       - Мы тебя долго искали.       - Ты меня бросил.       Слова прозвучали грубо, с ноткой напускного безразличия, но за ними отчетливо слышались обида и разочарование. Кир не шелохнулся, продолжая смотреть на Себастьяна и оставаясь внешне холодно-спокойным. Глаза едва-едва сузились, и он только тихо вздохнул, выбирая для выражения своих мыслей между вербальным и невербальным второе.       - Еда скоро остынет. Идем.       Не дожидаясь ответа, Кир поднялся сам, рывком сдернул с постели Себастьяна, позволяя ему опереться на себя – тот был еще слишком слаб, чтобы самостоятельно проделать путь до кухни.       Сидя за столом с кружащейся головой, вдыхая аромат вареной картошки с укропом и маслом и блинов, Себастьян чувствовал себя все лучше и лучше. Холод, сжавший сердце там, в городе-призраке, окончательно отступил, стоило только сделать несколько глотков черного чая с клюквенным вареньем.       Единственным голосом на кухне был голос диктора радио, сообщающий прогноз погоды на ближайшие несколько дней – яркое солнце, выше нуля, то, что нужно после снега и вечных сумерек. Кир тихо поставил перед Себастьяном наполненную едой тарелку и опустился на соседнюю табуретку. Ножки издали противный скрип, звякнула чашка, случайно задетая вилкой. Наброситься на еду сразу мешал здравый смысл, пришлось буквально заставить себя смотреть в окно на голые ветви деревьев с набухающими почками.       Внимание Себастьяна привлекло какое-то движение на краю стоящей у окна тумбы. Все, что он успел разглядеть – маленькое серое тельце и длинный хвост, скрывшиеся за стопкой книг.       - У тебя завелись мыши.       - Одна, - Кир завернул красную засоленную рыбу в блинчик, специально для Себастьяна. – Она тихая и безвредная.       Из-за книг послышался писк, словно мышь была не согласна с такой оценкой. Сначала показалась ее мордочка, потом и вся она высунулась и быстро засеменила лапками, направляясь к другому краю тумбы, пробегая прямо по небрежно брошенным бумагам. Часть из них лежала, свисая, и мышь упала на пол вместе с ними. Перевернулась на лапки, махнула хвостом и исчезла за веником.       Пока Кир вытирал руки, чтобы не оставить жирные пятна, Себастьян поднял бумаги сам.       Несколько конвертов, разного формата и толщины, с разными марками и адресами отправления, но одним и тем же именем в графе «кому». Его позывной.       - Долго я был без сознания?       - Нет. Вся почта была отправлена по нашим каналам. Это быстро. Ешь, посмотришь потом.       «Потом» наступило спустя почти час, когда Кир убедился, что партнер накормлен, доволен, обогрет, не пытается уснуть, сидя на стуле, посуда убрана, крошки со стола вытерты. На потертую клеенку, тоже в жуткий синий цветочек, легли фотографии, письма разного объема и карандашные наброски. Себастьян смотрел на подписи, представляя лицо каждого, кто их ставил. Большинство было простыми инициалами, немного схожими между собой, но легко узнаваемыми: J.D.T., S.Sh.Co, S.J.T., R.J.K., T., D… И смысл у всех посланий был один.       - За тебя волновались не только мы, - нарушил тишину Кир, внимательно наблюдая за выражением лица своего партнера. – Тебя любят, тебя ждут, тебя ищут. Не потому, что «долг», а потому, что «желание». Порой ты бываешь той еще занозой в заднице, но твои люди уже есть рядом, даже если физически вас разделяют километры. Ты не останешься один. Я бы нашел тебя и без аварийного маяка. Я бы успел – я всегда буду успевать, как бы тяжело и сложно не было бы. Тебе не обязательно отвечать на все эти письма быстро. Тебе не обязательно отвечать им вообще. Просто знай, что есть те, кто хочет, чтобы у тебя все было хорошо.       Не дожидаясь ответа, Кир поднялся, чтобы снова поставить чайник и дать Себастьяну немного времени подумать в мнимом одиночестве. Нарочно медленно, он заваривал свежий чай, разливал его по чистым чашкам, выкладывал на блюдечках новые порции печенья с джемом, прислушиваясь к тому, что творится за его спиной. Себастьян не был неподвижен, хотя двигался еще с трудом.       - Что там с чаем? – голос австрийца звучал живее, чем раньше.       - Сейчас.       Кир подхватил обе чашки и повернулся к столу. Его губы растянулись в кривой из-за шрамов улыбке. Уверенность, что все теперь точно будет хорошо, появилась в сердце.       На коленях Себастьяна лежал блокнот. Карандаш скользил по бумаге, оставляя пока еще неровные линии, скорее штрихи, набросок будущего портрета.       Кир знал, что одного из многих.