Сомнений полны души

Юнги молча отвёз Хосока домой, оставив задержанных на Ёсане с Тэхёном. Машина ехала по тихим вечерним улицам, в салоне царила гнетущая тишина, которую нарушали лишь редкие звуки проезжающих мимо автомобилей и стук дождя по лобовому стеклу. Дождь полил как из ведра почти сразу после того, как они отъехали от места задержания, словно сама погода отражала напряжение между ними. Юнги сжимал руль обеими руками, пытаясь сохранять невозмутимость, но внутри всё переворачивалось. Он прекрасно понимал, что сейчас бесполезно пытаться заговорить с Хосоком. Тот был не просто зол — он был обижен, оскорблён, разочарован. Юнги слишком хорошо знал Хосока. Знал, что, несмотря на хрупкий вид и образ цветочного принца, внутри у него стальная воля и бурные эмоции. Когда Хосок злился, он не кричал и не швырялся вещами — он замыкался, отдалялся, и в этом молчаливом отчуждении было больше боли, чем в любом скандале. Его сердце, мягкое и доверчивое, требовало взаимности, а не условных объятий, не формальных поцелуев перед сном, не сухих «я дома» и «пока». А Юнги всё чаще оказывался не в состоянии этого дать. Его разум был занят расследованием, уликами, показаниями, смертью, которую нужно было осмыслить. Он привык жить в постоянном напряжении, и отношения с Хосоком, которые когда-то были для него островком спокойствия, теперь превратились в ещё одну вещь, требующую ресурсов, которых у него не оставалось. Когда они подъехали к дому Хосока, тот попытался открыть дверь сам. Но руки, скованные верёвкой некоторое время, до сих пор немели, а правая — та, что была вывернута, — болезненно ныла. Он потянулся к ручке, но пальцы не слушались, и с губ сорвался лишь слабый стон. Он не хотел просить о помощи. Он хотел, чтобы Юнги ушёл. Чтобы больше не видеть его лица, на котором читались стыд, вина и эта усталая, бессильная нежность. — Хосок, давай поговорим нормально, — сказал он, слегка придерживая его за локоть. Его голос звучал тихо, почти умоляюще. Он чувствовал, что это может быть последний шанс. Что, если не сейчас, то Хосок действительно скажет «хватит» — и в следующий раз они не поговорят. — О чём? — резко бросил Хосок, не глядя на него. — О том, как ты снова будешь оправдываться? Как в прошлый раз? — В смысле? — Юнги нахмурился, не сразу поняв, о чём речь. — Когда нас чуть не застукала твоя сестра. Тогда ты сказал, что я твой друг. Друг. — Хосок горько усмехнулся. — А сейчас что скажешь? Что ты любишь меня из благодарности? А может, из жалости? Я — бедный, ранимый флорист, у которого брат — убийца. Ты ведь именно так меня воспринимаешь, да? — Хос, я... — Юнги, лучше молчи, — перебил его Хосок, и его голос задрожал. — Ты думаешь, я слепой? Что я не вижу, как ты приходишь домой под утро, с тёмными кругами под глазами, как будто ты не со мной живёшь, а в палатке на задании? Ты не замечаешь, как я жду тебя? Как готовлю твой любимый суп, как убираюсь, чтобы было уютно, когда ты вернёшься? А ты? Твои поцелуи теперь — как долг. Твои объятия — как привычка. Даже голос у тебя другой. Холодный. Рассеянный. Ты не спрашиваешь, как у меня прошёл день. Не интересуешься, как проходит конкурс, хотя я каждый раз интересуюсь ходом следствия. Даже если поначалу мне было всё равно, я старался. Я пытался быть рядом. Я хотел быть частью твоей жизни, а не просто украшением интерьера. Он замолчал, тяжело дыша. В горле пересохло. Ему хотелось закричать, но голос отказывался звучать громко. Вместо этого в глазах заблестели слёзы, которые он упорно сдерживал. — Ты ставишь всё это выше нас, — прошептал он. — Следствие, работу… всё. Я знаю, ты чувствуешь ответственность. Но я тоже живой. Я больше так не могу. Я люблю тебя, чёрт возьми. Но это чувство не может существовать само по себе. Юнги сидел, сжав губы, и чувствовал, как каждое слово Хосока вонзается в его сердце, словно нож. Он опустил глаза, пытаясь найти ответ, оправдание, хоть что-нибудь, но видел лишь пустоту. — Да, наверное, ты прав, — наконец хрипло произнёс он. — Я действительно ставлю работу превыше всего. Прости. Может, будет лучше, если я заберу свои вещи и больше не буду тебя беспокоить. — Нет, — резко ответил Хосок, и в его голосе вдруг прозвучала горечь, почти яд. — Завтра ты меня побеспокоишь. Насчёт показаний. Это ведь твоя работа, да? — Прости… — Юнги сжал виски, чувствуя, как возвращается тот самый кошмар, который он уже пережил с Чимином. Точно так же он тогда услышал: «Ты работаешь как одержимый. Ты не живёшь — ты функционируешь. А я не хочу быть частью системы, где я — опция». Он не хотел повторения. Но история повторялась снова, словно издеваясь над ним. Он не хотел терять Хосока. Но не знал, как его удержать. Хосок лишь фыркнул и резко отвернулся к окну, в котором отражалось их тусклое, размытое дождём отражение. Юнги глубоко вдохнул, вышел из машины и, обойдя её, открыл дверцу с другой стороны. Хосок не шевелился. Только когда Юнги мягко, но настойчиво взял его за руку и помог выбраться, он пошевелился. И тут Юнги почувствовал, как он дрожит — не от холода, а от сдерживаемого напряжения, боли, разочарования. Он подвёл Хосока к двери квартиры, достал ключи из его кармана — они лежали на том же месте, что и всегда, в левом кармане куртки, — и открыл замок. В квартире было тихо, почти безжизненно. Юнги включил свет в прихожей, но Хосок уже прошёл в гостиную, не оборачиваясь. Он плюхнулся на диван, скрестил руки на груди, поджал губы и уставился в одну точку. Юнги медленно последовал за ним и остановился в дверном проёме, словно незваный гость. Он чувствовал себя гостем в доме, который когда-то называл своим. Гостем, которого больше не ждут. — Я заберу свои вещи завтра, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Отдохни. Пожалуйста. Хосок не ответил. Не пошевелился. Только его плечи едва заметно дрогнули. Юнги постоял ещё секунду, глядя на него — на этого хрупкого, сгорбленного парня, которого он когда-то поклялся защищать от всего мира. И не смог. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как удар. Он спустился по лестнице, сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Смотрел в лобовое стекло, по которому, как слёзы, стекали капли дождя. Сердце сжималось от боли, от ощущения потери. Он терял не просто Хосока — он терял себя. Ту версию себя, которая умела любить, умела быть рядом, умела выбирать кого-то важнее дела. Он стал тем, кем клялся никогда не становиться, — человеком, поглощённым работой, который не замечает, как рушится его личная жизнь. Он резко ударил ладонью по рулю — не удар, а скорее жест отчаяния, всплеск бессилия, застывшего в груди тяжёлым комом. В этот момент его пальцы случайно задели клавишу клаксона, и резкий, пронзительный гудок раздался в тишине ночного двора, отразившись эхом от бетонных стен близлежащих домов. Звук повис в воздухе, раздирая тишину, будто вмешавшись в какой-то хрупкий, невидимый диалог между ним и той тёмной квартирой напротив. Его взгляд мгновенно метнулся к окну — и он увидел это: лёгкое, почти незаметное движение за занавеской. Кто-то отпрянул. Юнги не сомневался — это был Хосок. Он, должно быть, стоял у окна, наблюдал. А теперь, напуганный внезапным, агрессивным звуком, быстро скрылся из вида. Он медленно сложил руки на коленях, пальцы сжались в твёрдые кулаки, ладони упирались в ткань джинсов. Глаза устремились в лобовое стекло, но он ничего не видел — перед взором был только внутренний пейзаж: образы прошлого, слова, которые так и не были сказаны, мгновения, упущенные навсегда. Холод за окном проникал в салон машины, стёкла уже запотели, на улице шёл мелкий, назойливый дождь. Ему было наплевать. Наплевать, что ветер пробирает до костей, что холода могут простудить. Наплевать, что уже поздно, что нужно ехать домой, что завтра — рабочий день, что надо оформлять документы, отчитываться, вести дела, быть кем-то, играть какую-то роль в этом бесконечном спектакле взрослой жизни. Ему было наплевать на всё — кроме одного. На Хосока. Он не хотел уезжать. Физически, морально, душевно — не мог заставить себя повернуть ключ, завести двигатель и уехать прочь. Он боялся, что если уедет сейчас, если оставит это окно, этот дом, эту тишину — это будет конец. Окончательная точка. Не просто разлука, не пауза, а именно конец — как будто их отношения, и без того хрупкие, исчезнут навсегда, растворятся в этой дождливой ночи, как следы на мокром асфальте. В отчаянии он резко распахнул дверцу машины, хлопнув ею с такой силой, что звук эхом отразился от стен соседних домов. Холодный вечерний воздух обжёг лицо, но он не обратил на это внимания — вся его воля, всё его сознание были сосредоточены на одной мысли: он не может уехать. Не сейчас. Не так. Не оставив Хосока одного, не попытавшись в последний раз донести до него то, что давило ему на грудь, как тяжёлый и неподъёмный камень. Он боялся потерять Хосока. Человека, который, как он только сейчас начал понимать, стал для него всем. Он остановился перед дверью, закрыл глаза, глубоко вдохнул, словно готовясь прыгнуть с высоты, и нажал на звонок. Пальцы дрожали. Он не знал, что произойдёт дальше, но был уверен, что не уйдёт, пока всё не скажет. — Я думал, ты уже уехал, — раздался голос Хосока, когда дверь наконец открылась. Он выглянул, и выражение его лица мгновенно сменилось с раздражённого на удивлённое, когда он увидел перед собой Юнги. — Нет, как видишь, — ответил Юнги, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё дрожало. — Это я, если что, нажал на клаксон. Прости, если напугал. — Я так и подумал, — сухо отозвался Хосок, не отходя от двери. — За вещами пришёл? — Нет. Я хочу... я хочу поговорить ещё раз. Хосок вздохнул и с явным недовольством провёл рукой по волосам. — Юнги, боже... Мы уже всё обсудили. Хватит, пожалуйста. Достаточно. Он начал закрывать дверь, и в этот момент Юнги инстинктивно подался вперёд, схватившись за дверь левой рукой. Резкая, острая боль пронзила плечо — старая травма, казалось, напомнила о себе в самый неподходящий момент. Он сдержал стон, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Нет, — прошипел он сквозь зубы, — мы не всё обсудили. — Хочешь добить, да? — язвительно бросил Хосок, но в его глазах мелькнуло что-то другое — не только гнев, но и тревога. — Ну так давай, я приглашаю! Он резко распахнул дверь, и она с силой ударила прямо в больное плечо. Юнги почти бесшумно вскрикнул, согнулся, прислонился к стене, сжимая плечо обеими руками и стиснув зубы, чтобы сдержать стон. — Юнги? Что с тобой? Я тебя дверью задел, да? — растерянно бросился к нему Хосок, и его лицо изменилось. Он осторожно положил ладонь на плечо Юнги, словно боялся ещё больнее сделать. — Нет... ты не виноват, — прошептал Юнги, медленно выпрямляясь. — Это... это старая травма. Просто начала напоминать о себе. Не обращай внимания. — Как не обращать внимания? — почти закричал Хосок, его голос дрожал. — Что ты несёшь? А если ты сейчас упадёшь, если тебе станет плохо у моей двери? Я себе этого никогда не прощу, понимаешь? С этими словами он бережно, но настойчиво взял Юнги за правую руку и повёл в квартиру. Юнги позволил себя вести, тихо ступая и чувствуя, как боль в плече постепенно сменяется странной тёплой благодарностью — не за свою травму, а за то, что именно она, эта слабость, вернула его в этот дом, за эту дверь, с которой он уже попрощался. Хосок усадил его на диван, быстро захлопнул дверь, вернулся и спросил: — Может, дать обезболивающее? Или... может, вызвать скорую? — Не надо, Хос, — Юнги слабо улыбнулся. — Правда. Это пройдёт. Я просто... перенервничал. Это старое. Я же... я хотел поговорить. Сядь, пожалуйста. — Он похлопал по дивану рядом с собой. Хосок медленно опустился рядом, не сразу взглянув на него. Но теперь в его взгляде не было ярости. Только усталость, тревога и, может быть, осторожная надежда. — Хорошо, — сказал он наконец. — Давай поговорим. Юнги глубоко вдохнул. Это был момент истины. — Хос… нет, Хосок, — начал он, подбирая слова, словно они могли убить или спасти. — Ты прав. Всё, что ты сказал, — правда. Всё. Возможно, я сейчас добиваю тебя, достаю, не даю покоя. Но, пожалуйста, выслушай. Я... я такой человек, который, кажется, не умеет любить по-настоящему. Я начинаю — искренне начинаю, пытаюсь быть внимательным, заботливым. Но потом... работа, дела, мысли — и я потихоньку погружаюсь в себя. Забываю смотреть по сторонам. Забываю чувствовать тебя. Он замолчал и сглотнул комок в горле. — Последний месяц я жил как в тумане. Я был рядом, но меня не было. Я не замечал, как ты страдаешь. Как тоскуешь. Как теряешь меня... по кусочкам. И, возможно, я сам этого хотел, ведь я согласился с Ёсаном — что между нами всё кончено, что это уже не любовь. Но это ложь. И теперь я понял — я согласился, потому что мне было легче сдаться, чем признать, что я теряю тебя. Юнги повернул голову и посмотрел Хосоку прямо в глаза. — Я не оправдываюсь. Я ошибся. Я поступил мерзко. Я позволил себе то, чего не должен был позволять, — эмоциональную отстранённость, безразличие, почти... измену, даже если физически ничего не было. Я изменил тебе сердцем. И ты имел полное право на гнев. На крик. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Ты был прав. Его голос дрогнул, но он не остановился. — Прости меня. Прости за всё. За молчание. За отсутствие. За то, что я был не тем, кем должен был быть рядом с тобой. Я должен был слышать тебя. Должен был чувствовать боль, которую ты скрывал. Я должен был быть здесь. Он замолчал и задержал дыхание, словно нырял на глубину, где давление сжимало грудь. — Но... я не хочу тебя терять, Хос. Я не хочу, чтобы мы расстались и остались одни — ты с обидой, я — с раскаянием. Не хочу, чтобы потом мы смотрели в прошлое и думали: «Было бы... если бы...». Не хочу этого. Я не смог уехать, потому что мне стало не по себе от одной мысли, что тебя больше не будет рядом. Что я не увижу твоего лица, не услышу твоего голоса, не смогу прикоснуться... Он наклонился вперёд и взял Хосока за руку — холодную, неуверенную. — Я не знаю, вернётся ли это. То, что у нас было. Может, оно уже сгорело. Но я хочу попробовать. Хочу стать лучше. Хоть на коленях, хоть ночами, хоть годами — я хочу доказать тебе, что ты важен. Что ты — важнее всего. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец покатились по его щекам. Он не пытался их скрыть. — Останься — это единственное, о чём я сейчас прошу. Не для себя. Для нас. Пожалуйста. Он медленно опустил взгляд, уставившись в пол, словно в трещинах между плитками искал оправдание своим чувствам. Ему было страшно поднять глаза, посмотреть Хосоку в лицо и увидеть там боль, разочарование или — что было хуже всего — равнодушие. Он боялся, что их ссора, слова, сказанные в порыве гнева, уже разрушили то хрупкое равновесие, которое они с таким трудом выстраивали. В голове всё ещё звучали слова и теперь Юнги чувствовал, как внутри всё сжимается от стыда и боли. Но вместо гнева или холодного молчания он вдруг почувствовал, как его обнимают. Хосок подсел ближе и осторожно обнял его, словно боясь причинить боль, особенно учитывая его травмированное плечо. Он прижался лбом к шее Юнги, глубоко вдыхая его запах, словно пытаясь убедиться, что тот действительно здесь, рядом, живой. Его дыхание было тёплым и слегка прерывистым, как будто он с трудом сдерживал слёзы. Юнги на мгновение замер, не зная, как реагировать. Осторожно, почти робко он поднял руки и обнял Хосока в ответ — сначала неуверенно, потом крепче, словно боясь, что тот в любой момент исчезнет. Он успокаивающе погладил его по спине, проводя ладонью по ткани свитера, и в какой-то момент переплел пальцы у него за спиной, словно скрепляя их обоих этим тихим, безмолвным обещанием: «Я здесь. Я не уйду». — Юнги, — тихо произнёс Хосок, и его голос дрогнул. — Я тоже не хочу тебя терять. Понимаешь… наверное, поэтому я не смог сразу выйти из машины. Я накричал на тебя, потому что был зол — на ситуацию, на себя, на эту проклятую работу, на похищение. Я себя не оправдываю. Я понимаю, что перегнул палку. Просто… сегодняшнее… оно меня сломило. Я больше не хочу терять тебя из-за чего-то, что можно исправить. Дальше он договорить не успел — Юнги мягко, но решительно приложил палец к его губам, прерывая поток слов. — Всё, хватит, — сказал он, — Давай больше не будем это прокручивать и переигрывать. Давай просто закроем эту главу. Забудем гнев, обиды, слова, сказанные не к месту. Давай лучше продолжим писать нашу историю — правильно, по-новому. Без лжи, без страха. Он приподнял голову, и их взгляды встретились. Хосок, не говоря ни слова, кивнул, и в этом кивке было всё: согласие, надежда, обещание. Он крепче прижал Юнги к себе, и они так и остались сидеть — обнявшись, не произнося ни слова, просто дыша друг другом. Время замедлилось. Мир за окном перестал существовать. Важны были только они двое, их тепло, их близость, эта хрупкая, но такая настоящая идиллия, в которой не было места сомнениям. И вдруг эту тишину разорвал резкий, настойчивый звонок телефона. Юнги вздрогнул и почувствовал, как к нему возвращается напряжение. Звук доносился из кармана его джинсов. Он неохотно отстранился, потянулся к телефону и с раздражением вытащил его из кармана. На экране высветилось имя: «Ёсан». — Чёрт, — тихо выругался он, поднося палец к экрану, чтобы отклонить вызов. Он не хотел ничего слышать от человека, который уже дважды предал его — в деле, в доверии. Но Хосок остановил его, накрыв его руку своей ладонью. — Ответь, — мягко сказал он. — Может быть, это что-то важное по делу. Работа… она всё равно тебя преследует. — Если это не по работе, — процедил Юнги, — я сразу сброшу. Я больше не намерен с ним разговаривать. Он принял вызов и поднёс телефон к уху. — Алло, — произнёс он сухо, без тени прежней теплоты, которую когда-то испытывал к этому человеку. — Ещё раз привет, — раздался приглушённый и, казалось, слегка усталый голос Ёсана. — Я звоню с важной новостью. Знаю, что уже поздно, но… это не может ждать. — Тогда быстро, — отрезал Юнги, потирая висок, словно пытаясь снять напряжение, которое снова нарастало. — В общем… Минхо умер. Его пытались откачать, но сердце не выдержало. Завтра будет вскрытие, но врачи уже говорят, что это была остановка сердца. Юнги на мгновение замер. Плечо, и без того ноющее после ранения, вдруг пронзила резкая боль, словно тело отреагировало на эту новость. Он закрыл глаза, пытаясь сохранять самообладание, но внутри всё перевернулось. Минхо. Его подозревали. Его преследовали. А теперь он мёртв. — Замечательно, — язвительно бросил он. — Надеюсь, других новостей, похуже этой, у тебя нет? Ёсан на мгновение замолчал. — Есть ещё одна. Это даже не новость… а просьба. — Он сделал паузу, словно боясь что-то сказать. — Пожалуйста… не упоминай в своём отчёте моё признание. Про… про подкуп. То, что я тебе сказал. Я знаю, это важно, но… я прошу тебя как друга. Не включай это в дело. Юнги не сдержался. Весь накопившийся гнев, чувство предательства, усталость — всё вырвалось наружу. — Да как ты вообще смеешь просить меня об этом?! — взорвался он, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Я уже не знал, включать это или нет! Я думал — может, стоит всё написать и дать тебе почувствовать, каково это — быть преданным! Не смей больше мне звонить! Не называй меня другом! Я больше не хочу тебя видеть, слышать, знать! Он бросил телефон на диван, как будто тот обжёг ему руку. Грудь тяжело вздымалась, в висках стучала боль. Хосок молча наблюдал за ним, но в его глазах читалась тревога. — Юн, всё в порядке? — спросил он, коснувшись его руки. — Нет, — коротко ответил Юнги, закрыв лицо ладонями. — Ничего хорошего. Я ненавижу это дело. Я ненавижу всё, что с ним связано. Ёсан… его лицемерие, предательство. Наша ссора… и это постоянное чувство, что я должен выбирать — между работой и тобой… между долгом и сердцем. И Тэхён… ты помнишь, что я говорил? Как он влюблён в этого Минхо. Как будто всё происходящее специально разрушает мою жизнь. — А можно… поподробнее? — мягко спросил Хосок. — Насчёт Тэхёна я примерно понимаю, но Ёсан… что всё-таки произошло? Юнги посмотрел на него так, словно увидел впервые за сегодняшний день. Взгляд Хосока был спокойным, искренним, тёплым. Не осуждающим. — Тебе... правда интересно? — спросил он дрогнувшим голосом. — Ну да, — просто ответил Хосок. — Я хочу понимать. Хочу быть рядом. Ты не должен держать это в себе. Разве не об этом мы только что говорили? Давай напишем нашу историю заново — честно. Без секретов. Юнги откинулся на спинку старого, слегка потрёпанного дивана, который, кажется, помнил уже несколько десятков ночей, проведённых в этом скромном уголке квартиры. Он медленно протянул руку вперёд, приподнял ладонь и, словно пытаясь разогнать облако мыслей, слегка, но настойчиво потёр виски. Пальцы скользнули по коже, вызвав лёгкое покалывание, а в голове начали всплывать обрывки воспоминаний, словно мутный поток, который он пытался заставить превратиться в чёткую речевую линию. — Ладно, слушай, — начал Юнги, чуть понизив голос, но уже чувствуя, как в груди отзываются стальные отголоски слов. — Дело в том, что Ёсан — предатель. Я не хотел сегодня в этом разбираться, но завтра, видимо, это сделаю. Он замолчал, глядя в пол. — Выяснилось… — Юнги печально ухмыльнулся, глядя Хосоку в глаза, — выяснилось, что Ёсана подкупили. Эти уроды, преступники, заплатили ему кучу бабла, чтобы он… ну… признался мне в любви. Типа, чтобы разрушить наши с тобой отношения. Он попросил к нему домой приехать, чтобы насчёт дела поговорить, и там сказал, что влюблён, и это было так внезапно, так что… что я поверил. Я подумал, что, может быть, в его сердце действительно что-то накопилось. Юнги тяжело вздохнул, словно пытаясь проглотить собственный стыд. Третий раз за день Хосок слышал о его измене, но теперь из уст Юнги. — Мы с тобой поссорились, — продолжил он, и в его голосе прозвучали звонкие нотки боли. Хосок сжал кулаки, лежавшие на коленях, его пальцы напряглись, как будто он пытался удержать что-то важное. Его брови сошлись в строгом, почти грозном изгибе, когда он произнёс: — Подожди, подкупили? Чтобы он тебе в любви признавался? Это же бред какой-то. Зачем им это? И ты только сейчас об этом узнал? Юнги кивнул, поморщившись от боли в плече, которая накатывала всё сильнее, как волна. Внутри его тела, в том месте, где был старый перелом, ещё не до конца заживший, из-за чего в нём постоянно раздавался глухой щелчок, казалось, уже не раз подступала боль. — Да, только сегодня, — прошептал он дрожащим от волнения голосом, — я был в шоке, когда он сам во всём признался. Он разрушил нашу жизнь, Хос. А теперь, после смерти Минхо, звонит и просит: «Не упоминай в деле о моём признании». Типа, чтобы не светить его подкуп. Он запрокинул голову, и в его глазах отразилось далёкое светлое пятно, словно маленькая искра в кромешной тьме. Слова, которые он произнёс, почти освободили его от кристаллической клетки обиды, от которой он давно пытался избавиться. Внутри него раздавался тихий гул: «Что дальше?». — И ты хочешь об этом всё же написать в деле? — спросил Хосок, сжимая пальцы Юнги. Юнги слабо кивнул, сцепив пальцы в замок. — Пока думаю над этим, — ответил он, — потому что знаю, что последует за этим. Я сам через подобное прошёл. Меня тогда, конечно, оклеветали, но сейчас не знаю. Увольнение, плохая репутация, осуждение, невозможность никуда не устроиться и всё остальное. Хосок крепче сжал его пальцы в знак поддержки. — Значит, это вопрос не только справедливости, но и сочувствия? Ты боишься, что сломаешь ему жизнь, даже если он этого заслуживает? Юнги прикрыл глаза, чувствуя, как тяжесть выбора давит на него со всей силой. Он знал, что должен поступить по справедливости, но в то же время понимал, какие последствия это может иметь для Ёсана. Человек, предавший его, человек, чуть не разрушивший его отношения с Хосоком… и всё же он был человеком. — Я не знаю, что делать, — признался Юнги, открывая глаза и встречаясь взглядом с Хосоком. — Я действительно не знаю. Я устал от этой грязи, от этих компромиссов. Хочу просто жить спокойно. Хочу, чтобы ты был рядом. Хосок поднёс его руку к своим губам и нежно поцеловал костяшки пальцев. Мин отпустил его руку и встал с дивана, пройдя к окну. За окном сгущались сумерки, небо окрасилось в багряные и фиолетовые оттенки. Город засыпал, погружаясь в мягкое, убаюкивающее мерцание огней. — Давай сделаем так, — предложил Хосок, повернувшись к нему. — Завтра утром, когда проснёшься, ты почувствуешь себя лучше. И тогда ты примешь решение. Не на эмоциях, не под давлением, а спокойно и взвешенно. А до тех пор… забудь обо всём этом. Просто будь со мной. Он подошёл к нему и заключил его в объятия. Юнги крепко обнял Хосока в ответ, чувствуя, как напряжение постепенно покидает его тело. В его объятиях всегда было так спокойно и безопасно. Здесь не было места сомнениям и тревогам. Только любовь. Только надежда. Только обещание быть рядом, несмотря ни на что. — Да, ты прав. Да и тем более я кое-что вспомнил. Полгода назад против меня было внутреннее расследование возбуждено. Помнишь? Хосок кивнул. — Так что я не могу покрывать Ёсана, как бы ему этого ни хотелось. Тут либо я, либо он. Выбор очевиден, понимаешь? — Ну да, но давай реально отложим это на завтра. Сегодня тебе лучше отдохнуть. — Тебе тоже стоит. И может, тебе перебинтовать руку? — Юнги осторожно прикоснулся к правой руке Хосока. — Не надо, это точно пройдёт. А вот твоё плечо меня беспокоит. Что это за старая травма? — Хос, это долгая и неприятная история, давай потом как-нибудь. — Окей, но хотя бы скажи, что с плечом? — Ладно…. Оно было прострелено пять лет назад. Была операция, и врач говорил, что если буду перегружать его, то оно будет болеть. Хосок замер, его глаза расширились от шока. Он осторожно коснулся плеча Юнги, словно боялся причинить боль одним прикосновением. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь далёким гулом уличного движения за окном. Юнги отвёл взгляд, не желая видеть жалость в глазах любимого, но Хосок мягко повернул его лицо к себе. — Прострелено? — прошептал Хосок, голос его дрогнул. — Юнги, почему ты никогда не рассказывал? Это… это из-за работы? Кто-то стрелял в тебя? Юнги кивнул, сглотнув ком в горле. Воспоминания нахлынули, как холодный дождь: сначала погоня, выстрел, резкая боль в плече, потом он управлял машиной несмотря на боль и авария, где он чуть не погиб. — Да, на задании, — тихо ответил он. — Пуля прошла навылет, но плечо так и не стало прежним. Врачи сказали, что это навсегда — слабое место. Я просто… не хотел, чтобы ты волновался. Ты и так слишком много для меня делаешь. Хосок прижал его ближе, его объятия стали крепче, защитнее. Он знал, что Юнги — сильный, но в такие моменты видел трещины в этой броне. «Мы пройдём через это вместе», — подумал он, целуя его в висок. Сумерки за окном сгущались, и в их объятиях мир казался чуть менее жестоким. — Ладно, хватит историй на сегодня, — сказал Хосок, отстраняясь с лёгкой улыбкой. — Давай поедим что-нибудь и ляжем спать. Завтра новый день, и ты справишься. А плечо… обещаю, я буду осторожен с ним. Юнги улыбнулся в ответ, чувствуя, как тепло разливается по груди. Они направились на кухню, где Хосок, не размыкая объятий, потянулся к шкафчику и достал пачку лапши быстрого приготовления — их любимое «спасение» в такие вечера, когда они поздно приходили с работы и Чон не успевал что-то приготовить. Юнги опустился на стул, наблюдая, как вода закипает в кастрюле, а пар поднимается вверх, размывая контуры комнаты. Запах специй начал распространяться, смешиваясь с ароматом дождя, проникающим через приоткрытое окно. Хосок ловко размешивал лапшу, бросая на Юнги заботливые взгляды, и в этой простоте было что-то исцеляющее, словно они заново строили свой маленький мир. — Помнишь, как мы в первый раз готовили это вместе? — спросил Хосок, разливая по тарелкам. — Ты тогда обжёг палец и ругался на всю кухню. Я думал, ты никогда не научишься. Юнги усмехнулся, беря палочки. — А ты меня утешал, как ребёнка. С тех пор ничего не изменилось. Ты всё ещё мой якорь. Они ели молча, но это молчание было комфортным, наполненным невысказанной близостью. Юнги чувствовал, как усталость отступает, уступая место тихой благодарности. За окном город полностью погрузился в ночь, огни небоскрёбов мерцали, как далёкие звёзды, напоминая, что жизнь продолжается, несмотря на бури. После ужина они перешли в спальню. Хосок помог Юнги снять рубашку, осторожно обходя плечо, и нанёс мазь, его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Юнги лёг первым, и Хосок устроился рядом, прижимаясь к его спине. В темноте комнаты, под одеялом, мир сузился до их дыхания и сердцебиения. «Завтра разберёмся», — подумал Юнги, засыпая в объятиях, где предательство и боль казались далёкими тенями. Утро пришло с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь шторы. Юнги проснулся первым, чувствуя лёгкую ноющую боль в плече, но разум был ясным. Решение о Ёсане сформировалось ещё вчера — правда должна выйти наружу, но с долей человечности. Он повернулся к Хосоку, всё ещё спящему, и тихо поцеловал его в лоб. Новый день обещал не лёгкость, но надежду.