Под давлением

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;)

***

      Америка, Эмпайр-Бэй,       февраль 1945       00:07       Кругом простирался бескрайний снег. Паршивая погода. И повсюду — белый цвет.       Белый снег, белая кожа сидений, белая сигарета.       Багровый «Хадсон Коммодор» укрывал их от высотных серых гигантов Эмпайр-Бэя, что сжимали город в своих каменных тисках. В салоне тихо звучал приглушенный голос Фрэнка Синатры. Он чиркнул зажигалкой, прикуривая новую сигарету, и слегка приоткрыл окно. Porca miseria!       Ледяной ветер ворвался в машину, обжигая лицо, оставляя на алых щеках холодный, почти ласковый поцелуй. Как же чертовски холодно, святая Мадонна.       Легкий дым вырывался из его губ, когда он вдыхал терпкий вкус табака. Горечь оставляла мимолетное послевкусие на языке, заставляя слюну накапливаться в его горле. Ветер играл с его черными кудрями, принося с собой запах океана и холодный океанский бриз. Он смотрел на высокий мост и мимо проезжающие машины с включенными фарами, отражающимися в темной воде.       Побережье перед ним было спокойным, тихим и в то же время пугающе опасным, как он, его amato — такой же глубокий и холодный, как бескрайний океан.       Сигарета была подхвачена ветром и исчезла за окном, стекло с глухим звуком закрылось, в машине стало теплее. Он перевел взгляд, и глаза затуманило беспокойство. Dio mio…       — Что-то не так, Вито? — его дыхание оборвалось, когда низкий голос прошелся по его позвоночнику, словно невидимая рука. Ворот рубашки вдруг стал слишком тесным, как будто сжал его шею — или это только в его голове? Черт, Вито, да проснись ты! Он резко дернул головой, слегка прикусил губу, чувствуя, как кончик языка скользит по нижней, оставляя шероховатый вкус табака. — Неужели ты приболел?       — Нет, Генри, просто задумался, — голос его звучал немного резче, чем обычно. — Знаешь, иногда мысли не дают покоя... но я сам выбираю, что мне делать.       Темные глаза Генри слегка прищурились, уголки рта поднялись в легкой усмешке, а в его взгляде появилась какая-то едва заметная острота. Он не мог оторвать взгляда от этого дьявольского лица. Оно было таким... заманчивым, как у змеи-искусителя. Какой черт дернул его пойти вместо Джо? Как выбраться из этой железной сети, в которую он сам прыгнул, как глупая рыба, не замечая крючка?       Ему нравятся женщины, да... но Генри — это что-то другое. Сложно понять и объяснить. Он всё-таки не должен об этом думать, правда? Люди кричат что это болезнь, но разве… Никто не должен знать.       — Неужели сожалеешь? Кажется, даже этот мир, полный криминального дерьма, оказался слишком жесток для такого стойкого парня, как ты?       Вито почувствовал, как по телу прокатился жар, когда Генри вдруг повернулся к нему лицом. Это было так близко, что его дыхание стало тяжелым, а в груди засосало. Кожа под его руками заскрипела, когда он сжал руль, пытаясь контролировать каждое движение, не дать своему телу выдать того, что творилось в его голове. Нет, Генри, не этот мир такой чертовский, это я... его мысли метались, не давая ни единого шанса на спокойствие.       — Или я заблуждаюсь? — Генри слегка наклонился, взгляд его стал ещё более острым, как если бы он подстрекал Вито к чему-то, чего тот так боялся. — Может, тебя коснулись совсем другие дерзкие мысли, Вито?       Вито ощутил, как его сердце, большое, полное сомненией, начинает биться быстрее, и вдруг всё вокруг стало слишком тесным. Слова застряли в горле, и он лишь молча взял на себя груз этого взгляда, стараясь скрыть то, что было написано на его лице.       — Мне не страшно это дерьмо, — голос его звучал твердо, но внутри него что-то дрогнуло, когда он продолжил. — Я сам решил стать таким, а не торчать в доках, как мой отец, собирая крохи с ног зажравшихся верхушек и их пешек. Нет… я не об этом думаю. Черт! Забудь! Почему Джо так опаздывает?!       Кажется, струны его нервов обожглись, достигнув предела. Он взбрыкнул, как злой скакун на скачках в Чикаго, на ипподроме «Хоторн», когда взрыв эмоций был уже невыносим. Резким движением закинул руку в свои уложенные волосы, и, как будто пытаясь вырваться из напряжения, глубоко вдохнул. Ладонь сжалась на колене, а голова упала назад, как будто он пытался выместить весь накопившийся стресс на чем-то, что не мог контролировать.       Почему так много белого?       Этот чертов снег, погода, и даже этот салон... этот бесконечно белый цвет.       Как же хочется его замарать.       Он замер, не в силах открыть глаза, которые на мгновение закрылись, поглощенные его мыслями, когда почувствовал горячее дыхание, нежное и уверенное. Крепкая мужская рука коснулась его ладони. Запах дорогого древесного одеколона окутал его, проникнув в самые глубины, заставляя каждую клеточку тела напрячься. Он сглотнул, как будто во рту всё стало тяжелым и вязким. Слюна скользнула по горлу, ощущение было таким плотным, громким, что казалось, весь роскошным салон машины наполнился этим звуком. Боже... Dio mio, что ты творишь, Генри... что ты делаешь со мной?       — Джо не придет, отослал его домой. Здесь только мы с тобой. Разве сегодняшний вечер не прекрасен?       — Да ладно... — Вито едва мог сосредоточиться, жар от прикосновений рук Генри не давал ему ясно мыслить. Но когда слова, как острые иглы, пробились через дым его сознания, он резко распахнул глаза.       Он чуть не отшатнулся, когда увидел Генри совсем близко, его лицо теперь было почти на расстоянии дыхания. Оно было стойким, без единой эмоции, как будто насмешка улетучилась, а игривость исчезла в темных, почти черных глазах, которые при свете дня напоминали дорогое виски — глубокие, теплые и словно манящие. В них не было места шуткам, только неуловимая загадка, которую так хотелось разгадать, но было страшно делать первый шаг.       — Какого черта, Генри… — Он не успел продолжить, его сарказм и недовольство заткнулись медленным движением полноватых губ, которые обхватили его обветренные. Напор был колоссальным.       Он застыл, не готовый к такому. Рот открылся от удивления, и тяжёлый, толстый, настойчивый язык углубился внутрь, скользя по зубам. На мгновение его сознание потускнело. Язык коснулся его нёба, а потом, будто жаждавший большего, обвил его, затянув поцелуй, захватывая каждое движение. Он почувствовал, как влажные губы Генри безжалостно, но страстно прижимаются к его губам, как каждое касание, каждый толчок языка пробуждают огонь в его животе. Воздух внезапно стал тяжёлым, дыхание сбивалось, будто влага его губ проникала в самую душу, сметая все преграды. Пальцы зарылись в волосы, и его тело потянулось к Генри, не в силах остановиться, когда их рты сплетаются, а языки, жадно обвиваясь, углубляет поцелуй.              Как мало было кислорода.       О, Святая Мадонна, к черту все!       Прижавшись к Генри еще сильнее, его руки оторвались от волос и скользнули под пиджак, сжимая ткань красной рубашки, чувствуя, как она натягивается на его грудь. Он терял ощущение времени. Рот начинал уставать, но он продолжал поглощать его, стремясь к глубже, к чему-то большему, и почти заскулил, как преданный щенок, когда этот страстный ублюдок неожиданно отстранился. Генри усмехнулся, его глаза сверлили его с наслаждением. Томасино, чертов обольститель, получал удовольствие от каждого момента.       Тонкая нить слюны лопнула, когда их губы разошлись. Они опухли, как будто их кусал рой пчел, но этого было недостаточно — слишком мало. Он хотел больше. Его лицо вытянулось вперед, жадно требуя продолжения, но сильные руки схватили его за шею, заставив замереть, передав всю свою власть.       — Такой ненастный, Вито, жадный... — его грудь прижалась еще сильнее к груди Генри, и Вито почувствовал, как теряет себя. Они были лишь вдвоем, в этой роскошной машине, опаленные жаром страсти и темной ночью, скрытые подальше от законов города, осуждения и отвращения. Только они. Вито уже не заботился о ничем другом.       Он силой уткнулся в шею Генри, ощущая его быстрый пульс, капли пота, и прерывистые вздохи, наполнявшие воздух. Рука Генри на его шее сжала его еще сильнее, заставляя его задрожать, как выброшенную на берег рыбу. Низ живота свело судорогой, и он почувствовал, как каждый нерв в теле напрягся, ожидая того, что должно было случиться дальше.       Да, Генри, сильнее, сильнее       — … Такой непослушный, — Генри рывком потянул его голову назад и впился в его красные губы, кусая их с яростной жадностью, как дикарь. О, боже. Длинные пальцы этого мужчины знали, что делать, и с силой стянули с него пальто, затем пиджак. Пуговицы рубашки отлетели, когда его руки стали неудержимыми, словно ураган. Язык Вито стремился за губами Генри, его живот задрожал от резких движений и контраста температур, в которых они находились. Он едва не вскрикнул, когда эти пальцы коснулись его боков, сжали их, притянув к себе на колени, заставив его сердце биться в бешеном ритме.       — Генри… ха… Генри… стой одежа…       — К черту одежду!       Если бы здравый смысл не оставил его, он, несомненно, поразился бы несдержанности Генри — его быстрым, почти лихорадочным движениям, словно за спиной уже маячили федералы. Но он лишь утонул в этой бешеной страсти, беспомощно и жадно, как пятнадцатилетний мальчишка, впервые коснувшийся губ соседской девчонки.       Он чувствовал как плотно прижимался к его заднице, сквозь ткань брюк, явно большой ствол, как Генри оторвался от его губ с явной неохотой, прижимаясь к груди, оставляя на коже глубокие следы — засосы, которые точно не исчезнут сразу. Он кусал его, мягко, но с силой, шершаво, и тихо постанывал, будто в этом звуке была вся его неизреченная страсть.       У него набух член от таких звуков, а спина прогнулась как у кошки от мягких касаний по позвоночнику. Он двигал бедрами словно безумец, а брюки сильно зажимали его плоть. Черт возьми, Генри! Поганец сжал своими большими руки, минуя одежду, голую его задницу.       — Снимай свои гребанные брюки или сорву их с тебя.       — Так не терпиться? — Плюнув на насмешливый голос и веселье, блеснувшее в глазах его amato, он в спешке дернул руки к ремню брюк, с трудом пытаясь ослабить его. Каждый его жест был наполнен нетерпением и напряжением, словно от каждого мгновения зависела сама суть происходящего. Генри чуть приподнял бедра, когда кожа ремня и брюки из добротной шерсти поддались, обнажая напряженные мышцы и пряную теплоту его тела. Столкнувшись с сопротивлением шелковой ткани нижнего белья, он с усилием сорвал последние барьеры, словно не желая ни секунды медлить. Мария он… — Нравиться, то что видишь? — Заткнись черт возьми!       Удивительно что для такого более жилистого человека, Генри был довольно толстым и большим там внизу. Вито нежно провел кончиком пальцев по все длине Генри, услышал как тот перестал смеяться: как дернулся. Его член слегка подпрыгнул от прикосновений Вито, а мускулистые бедра сжались и раскрыли по возможности шире. Пот струился по их полуголым телам, словно горячий дождь, оставляя за собой влажные следы на коже, подчеркивая напряжение каждого мгновения. В машине становилось душно, воздух, тяжелый и насыщенный, как забытое вино, заполнял пространство, смягчая дыхание. Он наблюдал за Генри, который развалился в сиденье, весь неряшливый, с прической, сбившейся от спешки, распахнутым воротом рубашки и ослабленным галстуком, его голые ноги широко раскрыты в расслабленном беспорядке, а член налит колом.       — Знаешь Генри, теперь ясно почему не одна шлюха с Вайс-Сити не жалуется на твой приход, с таким видом ты точно можешь течь любого словно в брачный период.       — Ух ты, какие словечки… Неужели вошел во вкус, Вито?       Голос Генри звучал чуть хрипло, но Вито успел заметить, как тот едва заметно вздрогнул. Щеки мужчины вспыхнули румянцем, взгляд потемнел, и, прежде чем Вито успел что-то сказать, его руки крепче сжались на его теле — бедрах, ягодицах, пальцы чуть болезненно впились в кожу. На мгновение их дыхание смешалось, а затем Генри резко дернул за ткань его брюк, и с приглушенным треском они разошлись по шву.       — Пока что нет… — Вито облизнул губы, скользнув взглядом по Генри, по его члену, истекающий в предвкушение, прежде чем наклониться ближе. — Но сейчас узнаю. Он согнулся, неловко упираясь коленями в сиденье. Пространства было чертовски мало. Да, неудобно — к черту. Он не собирался останавливаться.       Сквозь плотный, пропитанный теплом воздух он чувствовал этот запах — густой, терпкий, смешанный с мускусом и легкими нотами табака. Голова слегка кружилась, но это только подстегивало его. Его губы касались головки, язык прошелся по горячей плоти, ощущая тяжесть, от которой внутри все сжималось.       Он хотел знать, как далеко сможет зайти. Хотел ощутить это до самого конца.       — Как только ты перестанешь свои игры, Вито Скалетто, я вытрахаю тебя здесь на этом белом сиденье, пока ты будешь кричать мое имя и судорожно дрожать, а затем мы поедем к мне, где уложу тебя во всех позах, amore mio.       Его нос прижался к его паху, Вито почувствовал, как внутри все сжалось. Каждый его вдох был тяжелым, с трудом вырывающимся из груди, а каждое слово и каждая буква, произнесенная Генри, поднимали в нем огонь. Он осторожно вздохнул, пытаясь справиться с нарастающим желанием, но это было трудно.       Он поднял голову на секунду, встречаясь с глазами Генри. Темный, возбужденный взгляд, который был направлен только на него, и в нем было столько обещаний, что Вито едва удержался. В следующую секунду он услышал только одно:       — А теперь начинай, не заставляй меня ждать.