Исправительный срок

      По отрочеству взрослая жизнь представляется порогом, перейдя который, наступает безнаказанность и бесконечное веселье. Дети смотрят на старших с благоговением и вдохновением, влюбляясь, сами того не понимая, в яркий образ, лицемернее и лживее которого не выдумать. Наверное, то любовь самая крепкая и нерушимая из всех, что можно пережить, но от нее нельзя отказаться. Она неосознанная, вездесущая, неизбежная.       Кэйа повзрослел, но прикола так и не понял. Катился, как солнечный диск за горизонт, куда-то по наклонной, вслед за брошенным в урну бычком, не в силах удержать в руках ни себя, ни кого-то еще. Бесконечные приводы в полицию, и каждый кончался отмазой — брат все сделает, лишь бы излюбленный приемыш не оказался не в тех руках, не потерпел краха и в целом, сохранил лицо перед начальством, перед друзьями, перед обществом. А ему это уже так осточертело, так натошнило — словами не передать. Заколола бы какая-нибудь очередная, из клуба, из метро или с учебы, ножом сразу после крепких объятий, плохого свидания, да закончила эти метания, как ему и хотелось. Смелости самому с собой что-то сделать не находилось, да и зачем? Это же признание в своей слабости и немощности, а это разбило бы все труды Дилюка по собиранию давно отвалившихся кусков фрески. Все его потуги вернуть себе брата таким, каким он был в детстве.       — Тебя опять ловят на ношении оружия без разрешения. Кэйа, я же тебе не для этого…       — Я знаю. Заканчивай меня оправдывать. Ну, побаловался чуток, не совладал, дебет с кредитом не сложил. Угомонись. Я не вывожу. просто закрой меня и дело с концом.       — Я не могу так.       — Ну что «не могу»? А ты смоги.       — Что ты все… Крест на себе ставишь.       — Не ставлю. Скорее, несу.       — Не смешно, — в глазах Дилюка — пылкое, бешеное, неконтролируемое разочарование, и с каждой колкой репликой, под ногами Кэйа хрустела, как снег, всякая надежда, распалялась ненависть, невысказанная, но сдержанная по причине этих гребаных рамок, желания сохранить то, что давно поломано. Кэйа даже немножечко завидовал. Настолько ему не насрать, настолько ему… Нормально, что ли. Настолько рьяно он готов до последнего держать последнюю балку, на которой держался его дом. И только голову ломать — забавлялся Дилюк или нет. Это искренне или все-таки по научению, по правилам.       Зато, чем больше таких историй, а из года в год их количество росло не просто строками, а страницами в биографии, тем сильнее Альберих себе в голове укладывал, что ни понимания, ни принятия, не найдет. Каждый стремился его под себя переделать, а он, как назло, искал-искал причины поддаваться, мяться, как пластилин, но из раза в раз, как дерево, находил, куда пустить новые, привычные ветки и корни, даже если они будут бить кому-то по окнам в ветер, царапать лицо в попытках бежать. Почему-то никто не хотел мириться с мыслью, что Кэйа — гребаное чудовище, которому лучше всего смотреть на свою увядающую розу в своей высокой башне, читать книги, потягивать от тоски и стадий отрицания бурбон с коньяком, кусать губы, изредка скорбеть по упущенному, но никогда, никогда не возвращаться в социум, не видеть близких и дорогих, не наносить сильнее вреда, не давать себе кусаться и разрывать на части, а это, кажется, единственное, на что его руки способны.       — Просто смирись и делай, что положено по уставу. Хватить меня опекать.       — Ну, а кто, если не я?       — Сам я? Мне же уже не шестнадцать, — Кэйа тяжело вздохнул — как больно выплевывать, словно комки из лоз шиповника, такие честные, но колюще-режущие слова, смотря в глаза кому-то близкому, пусть и тому, кто никогда эту близость не понимал, не поддерживал, по-рядовому, вежливости ради, интересовался и подбадривал, но в душу не лез. А больше всего на свете хотелось, чтобы в сердце кто-то заглянул, куда-то дальше пустых глаз, за которыми — бесконечное темное пространство, которое разрасталось и не заполнялось уже ничем. Просто садилась батарейка. А любое устройство, которое устарело, тарахтит и трещит, на последнем издыхании, дает сбои. И тогда, если истек гарантийный срок, только выкидывать. А его на кой-то берегли. Пытались беречь. Нарушая все условия хранения и инструкции к использованию.       — Давай так. Это точно последний раз.       — Ты и в тот раз так говорил. И в позапрошлый. И год назад. И ничего не изменилось. Дай мне уже понести хоть какое-то наказание.       — Почему тебе этого так хочется? Все нанимают адвокатов, чтобы за решеткой не сидеть, а ты как будто рвешься в заключенные…       — Потому что я заслуживаю наказания, — так жаль становилось от прямолинейности, которая каким-то чудом пролетала мимо адресата. Сколько еще вопить, чтобы услышали? Сколько объяснять, что бесполезно все — метастазы повсюду, это если не конец, то его начало? Что не лечится это — дурной характер наряду с нежеланием уживаться с самим собой. И все это бесполезно, глупо, но каждый раз зачем-то нужно. Как будто какие-то глупые, базовые, даже врожденные навыки заботы и переживаний, рвутся наружу, не зная о своей мертворожденности. Не осознавая, насколько все беспросветно и безнадежно.       Дилюк тяжело вздохнул, встал из-за стола с большим трудом, хотя он в отличной форме — Кэйе это показалось странным. На столе, заваленным отчетами, печатями, ручками и скрепками, покоилась давно остывшая кружка кофе, горько-кислый запах которого разъедал нос изнутри. В кабинете духота, за окном мела метель, разнося по воздуху маленькие кристаллы-снежинки, чтобы их бросить прохожим, если в такую темень они еще есть, в уставшие лица, вернуть из спячки наяву, хотя, смотря на брата, Кэйа давно убедился — если человек не хочет размыкать глаз, его ничего не разбудит. Дилюк высокой фигурой входит во тьму, и там, в силуэте на фоне окна, можно рассмотреть того маленького мальчишку, которым он его встретил, такого хрупкого, ранимого, еще не угрюмого и не обиженного на весь мир, не заковавшего себя в стальные цепи. Искреннего. Настоящего. Кэйе даже захотелось его обнять, но духу не хватило. И об этом он пожалел, когда брат обошел его со спины, и воздух, как молнию, пронзил его глубокий, низкий голос, совсем не похожий на тот, которым он говорил до этого.       — У тебя срок исправления — до весны. Делай с этим, что хочешь.       Выдохнул. Мышцы мгновенно сбросили напряжение, он разомкнул руки на груди. Обошлись по-честному. По заслугам, без скидок на какую-то там семью, любовь, долг и честь. На лице даже заиграла мимолетная улыбка, которая уколола опустевшее перед ним пространство издевательски-удовлетворенным смешком. Интересно, если бы Дилюк это увидел — хватило бы духу врезать по лицу?       На самом деле, такой необъятный и всепоглощающий холод с Кэйей был далеко не всегда, но когда он появился, когда сковал раньше теплого, свет несущего, такого жизнерадостного, никто не знал. Момент был упущен, как улетает из рук последняя сигарета из-за сильных порывов ветра. Альберих тяжело вздыхает, рычит по-звериному на выдохе, едва не топает разочарованно ногой, как мультяшка. Отыгрывает спектакль, еще не вышел из роли, хотя со сцены сошел. Зрителей не осталось. Можно было не придуриваться, что есть до чего-то дело, что как-то тронут чужие глаза, осуждающие взгляды. Что от них станет тепло или холодно.       Небосвод завален, как сахарной пудрой, яркими снежинками, которые в свете фонарей смотрятся ничуть не хуже звезд в ночных объятиях. Вот есть кому-то дело до такой красоты, пусть и холодной, неприятной, промозглой? Есть кто-то, кто также замер бы, рассматривая траектории падения и полета, болея и переживая за каждый кусочек яркого природного явления, такого редкого и от того манящего? У Кэйи продрогли руки, кадык заскакал вверх-вниз, по щекам покатились слезы. От боли не вышло не заплакать, а боль эта — преследующая, хитрая, нападающая без суда и следствия в самые неожиданные моменты. В мгновения тишины и покоя, она, как самый грозный и бессердечный хищник, прыгает и царапает горло, разрывая артерии, продирается к сердцу, под ее зубами трещат волокна аорты, легких, хрустят ребра и хрящи. Это ненависть, запертая в клетке, время от времени взламывает проржавевший замок. Просто не выходило никогда себя полюбить, каждый раз, как наступая на конструктор, Кэйа спотыкался сам об себя, о свои дурные черты, с которыми бы обратиться к хирургу, онкологу, чтобы вырезал напрочь, как некроз, задушил химиотерапией, как от безысходности, как опухоль, что-то лишнее, инородное.       Но останется ли что-то, если это вырвать с корнем? Только пепелище, кажется, так было бы лучше, но увы — человек не метафора, человек не деталь, а цельная идея, законченное произведение, как напечатанная книга, из которой не вычеркнуть слов, не запретить, не обременить цензурой неугодные фрагменты. Только целиком, как змея добычу, заглатывать, не давясь. Самим собой бы Альберих отравился. Поперек горла вставали лицемерные возгласы товарищей по группе анонимных алкоголиков: «если бы я мог что-то изменить, я бы ничего не менял — это делает меня мной». Кэйа бы перекроил себя всего навзничь, где не попросил прощения — вымолил бы его на коленях, где не предотвратил чужую боль — отдал бы свои органы, чтобы ее не состоялось, где поступил неправильно, встал не на ту плитку — не проходил бы вовсе, но все равно по итогу бы жалел, что так много упустил и где мог быть полезен, в итоге, не оказался. Вот она, воочию, подлость завышенных ожиданий и заниженных возможностей.       Риски от собственного, врожденного, неоспоримого бессилия. Всю жизнь страдать от того, что не Бог, и от тебя ничего толком не зависит — но продолжать раз за разом делать выбор. Раз за разом — неверный, но того искушающий, до того соблазняющий своим мимолетным удовольствием, адреналином, пьянством, да чем угодно. Чем-то, где чудится нежность, уют, забота и покой, но где по итогу на самом дне только острые, зараженные всеми видами гепатита и сифилиса, шипы, который сомкнутся на нем, как железная дева — накажут за то, что посмел вздохнуть не так, как клялся, хотя кому и когда — не помнил.       Мондштадский мост никогда не был для него чем-то примечательным и настолько же любимым, как для слащавых парочек, которые вешали на нем замочки, завязывали ленточки в знак своей любви. Кэйа как раз поэтому старался не заезжать к брату на работу, не глазеть на эти замочки, не любоваться на все это цветастое безумие и не изнывать завистью. У него с отношениями как-то не клеилось — приходилось ломать себя, перекраивать настолько, что порой, трудно было узнать в зеркале. Виноваты не партнеры, они-то все были чудом из чудес. Причиной разрыва, источником обид и ошибок, всегда, без исключения, был он. Подобно тому, как трещал лед, расходясь разными кусочками одной картины по Сидровому озеру, трескались и все попытки Альбериха быть любимым и хорошим, быть правильным, делать романтику и не рушить ничего кривыми комплиментами, травмирующими движениями, косыми взглядами. Подстроиться, мимикрировать, дождаться счастья и затем сорвать все мешки, но оставить кого-то с неизгладимой и кровоточащей раной.       Наверное, от такого отвращения взгляд и приковался неволей к тому, кто как и он, стоял на мосту в одиночестве. Смотрел в противоположную луне сторону, туда, куда не светят фонари, и только легкими отблесками на льдинах, которые проклевывались сквозь пелену из снега, можно было порадовать глаз, который направлен был однозначно в темноту. В той стороне города не пустырь — деревни, частные дома, за высокими заборами которых не рассмотреть света за окнами. За спиной же у незнакомца — ярчайший, мелькающий безумием, кошмар любого эпилептика, мегаполис, такой безжизненный и холодный, в который не хочется ни возвращаться, ни обращать на него внимания. А сам мост вел напрямую к спальным районам из центра — скучному пролетариату, круглосуточным магазинчикам, облезлым детским площадками. В общем, к жизни такой, какой она есть — не слишком яркой, не слишком серой.       — Молодой человек, — Кэйа постеснялся, честно, касаться незнакомца. Уж больно у него был пустой, разочарованный взгляд — будто прыгать собрался. Впрочем, понимаемо, но это явно не его зона ответственности.       — Да? — низкий, хриповатый голос — но достаточно юный, будто не соответствующий ни одежде, ни настроению обладателя.       — Не найдется сигаретки?       Он помотал головой, даже не взглянул на Альбериха.       — А электронной?       — Никакой, — он повернулся лицом к Кэйе, его лицо поморщилось, поцеловавшись с чересчур ярким светом фонарей, — Вам пообщаться не с кем? — на глазах почему-то блестели капельки слез, нос и щеки краснели на глазах. Он либо замерз, либо плакал. Кэйе тут же стало неловко. Ветер лениво колыхал жесткие, светлые волосы, секущиеся концы упорно стояли против всяких дуновений, недвижимые.       — Извините, конечно. У вас все хорошо?       — Нет.       — Я могу чем-то помочь?       — Не думаю.       — Что у вас случилось?       — Я не нуждаюсь в психологах, — мужчина выпрямился, поправил сумку на плече, повернулся к Кэйе спиной (до чего же это привычная картина), отправился куда-то в сторону, противоположную центру — прочь от полицейского участка, храма Фавония, здания городского совета.       — Может, домой подвезти? Или купить чего…       — Я просрал свой проездной, телефон разрядился, а ночью движение тут перекрывается, чтобы стражам порядка никто не мешал пончики трескать. Я не могу уехать домой. Я тут нахрен застрял. И теперь мне предлагает сесть к нему в машину случайный прохожий. А какие у меня гарантии, что ты не маньяк?       — Полегче, — Кэйа оборонительно выставил перед собой руки, — Как тебя зовут?       Незнакомец остановился, замер, рывком бросил куда-то в череду несущихся перед ним снежинок:       — Альбедо.       — Давай я просто оплачу тебе проезд и провожу, не знаю? Дай мне сделать сегодня что-то хорошее. День дерьмовый.       — Тоже не самый лучший. Особенно для сдачи себя на благотворительность.       — Ну заканчивай ты. Я правда помочь хочу, ты до утра тут замерзнешь. Знаешь, сколько бездомных здесь в метель замерзают? По статистике, в том году почти восемьдесят человек, из них у двенадцати не удалось установить личность… Хочешь в их ряды?       — Ты это только что выдумал.       Кэйа пожал плечами — ложь в кой-то веке не удалась. Это даже забросило в сердце какой-никакой азарт.       — В любом случае… Звучало это правдоподобно.       — Нет, — отрезал Альбедо, — Но ты забавный. Так уж и быть. Но учти, что если ты со мной что-то сделаешь…       — Можешь не светить родителями-чиновниками. Я сам такой и у меня до весны исправительный срок. Если я с тобой что-то сделаю — меня закроют, а мне это не нужно.       — Ты понимаешь, что ситуация развернулась вообще не в твою сторону?       Кэйа замялся. Как виноватый школьник, занес руки за спину, опустил глаза в землю.       — Ладно, идем. Я замерз, — Альбедо махнул рукой, будто приглашая Кэйю подойти ближе. Как давно к нему не обращались такими движениями. Чаще всего — это замах, драка, бросок чего-то, что-то, что дает понять — ему не рады. Альбедо тоже как будто был не рад — но хотя бы не издевался и не принялся дальше разводить ругань. От души отлегло. Кэйа стремглав оказался рядом, в нос даже сквозь стойкий мороз ударил дорогой парфюм с нотками лаванды, кедра, каких-то цитрусовых. Теплый запах для хрупкого, бледного, низкого юноши, запорошенного снегом. Еще и имя такое, легкое, но уверенное и твердое — Альбедо. Такого не сжать в кулаке, но и не выпить за раз до дна. Черты лица, обрамленные едва-едва теплым светом фонарей, трудно рассмотреть, но в глаза первым делом бросались светлые, неестественно длинные ресницы, вздернутый нос, ухоженная кожа, без морщинки, без щетины. Кэйе даже стало как-то стыдно: сам небритый, потный, с перекошенной белой рубашкой, шарфом, что волочится по земле, мокнет и покрывается липким слоем грязи, мешается под ногами, и все это под распахнутой курткой дорогого бренда, образ которой венчает сальная голова и отросшие корни. Он красился в последний раз прошлой весной, а потом просто руки не доходили. Всегда находилось, куда потратить деньги, якобы на себя, но на самом деле траты на самоуничтожение в долгосрочной перспективе радости не принесли. Как будто просто он из прошлого поиздевался над собой в настоящем. Смеялся, шут хренов, а в итоге оказался здесь — на ненавистном мосту с незнакомцем, который его с первого взгляда невзлюбил.       От этого почему-то всегда становилось безумно больно, хотя, казалось бы, это привычная и заслуженная сполна награда — неприязнь, давление, отречение. Но было что-то у Альбедо, от чего такая резкость казалась инородной. Ненастоящей. Напыщенной и пустой. От чего не хотелось тотчас же отпрянуть, оторваться, с чем Кэйе стало интересно поискать компромиссов. Выманить то неосознанное, но честное, принудить отказаться от невзначай наброшенной на себя маски, как от мимолетной обиды или от кофе, приготовленного по неправильному рецепту, попросить переделать — Кэйе что то, что это казалось одинаково легким.       Если всматриваться, Альбедо вел себя также, как и все остальные — сторонился, опасался, бросал косые, напуганные взгляды, словно рядом не человек, а людоящер из D&D. Наверное, широкие плечи и несносная сутулость правда добавляли жути. Кэйе хотелось выпрямиться, но уже через мгновение он сутулился обратно.       Турникет загорелся зеленым, Альбедо спешно благодарит, пролетает вперед, спешит, а глаза наливаются разочарованием, когда обнаруживает, что Кэйа зашел за ним следом.       — Тебе что, в том же направлении, что и мне? Точно следить удумал… Даже не надейся. У меня заточка.       — Слушай, я… Все понимаю, — привычный задор из голоса растворился в плотном воздухе подземки, смешался в одно целое с металлическим лязгом эскалатора, и превратился в неуверенное, неразборчивое, стыдливое варево, в котором Альберих не то, что себя не узнавал — терял всякие ноты человеческого голоса, казалось, говорил на другом языке, — Просто дай тебя проводить, ладно? Я хочу сделать что-то хорошее. Да и отсюда только в одну сторону поезда ходят…       Взгляд Альбедо не смягчился ни на йоту.       — Пожалуйста. День ни к черту, а ты… Ты симпатичный. И очень грустный.       — Я не принцесса в беде. Хватит.       — Ты в любой момент можешь развернуться и уйти, но продолжаешь торговаться.       — Это ничего не значит.       — Может, тебе хочется о чем-то поговорить или просто не быть одному?       Альбедо эти слова чувствовал, как автоматную очередь в упор. Слишком точно, слишком тонко и честно, так, как не привык — обычно, отмахиваясь, обратной реакции не получаешь, просто уходишь в осадок, подавленный, за гремящей в наушниках музыкой, а тут какому-то прохожему взаправду есть дело. Пусть и не отпускала до сих пор мысль, что он какой-то маньяк.       На мосту правда хотелось перешагнуть через перила. Оставить позади чертовы замочки-ленточки, окоченеть, голову разбить об льдину. Да так, чтобы наверняка, уйти на дно. Альбедо все равно не умеет плавать, и не собирался никогда даже учиться. Мысль, что всегда, в любой момент, всякой слабости и тяжбы, можно утонуть, держала в узде. Он никогда бы не решился, но всегда стоял на краю, что моста, что перрона в метро, что практически на поребрике перед оживленной дорогой, всегда в шаге от того, чтобы попытаться, но никогда не пытаться.       Ему присуще одиночество, как растениям — фотосинтез. Это почти естественная его деталька, часовая стрелка у циферблата, который как всегда под конец дня слишком сильно обнимал руку. Напоминал об упущенном времени, взывал к жалости, к слабости к самому себе, к такой глухоте, что не услышишь даже самого себя, собственные мысли. После ссор, склоков дома, разочарованных глаз матери, братьев, сестры, долгожданное спокойствие в относительно собственных, съемных стенах, которые порой напоминали будку, должно было показаться благом, но до одури стало хуже, до голодовок и головокружений, до тяжести в груди, которая и тянула ко дну. Там, под водой, поистине спокойно, с полными легкими, с опухшими губами и ледяной легкостью, что обняла бы со спины, обхватила крепко, и не отпустила. Как у матери в утробе, как в естественной среде обитания для прихотливой орхидеи.       — Ладно. Провожай. Но я все еще вооружен. Просто предупреждаю.       Право, Кэйа криво смотреть в его сторону не собирался. Не то, что пальцем трогать, и кажется, отсутствие даже на задворках идей о кровавой резне или каком-никаком насилии, у него впервые. Конечно, оно скорее от бессилия, чем от искреннего нежелания причинять кому-то вред. Да и вряд ли это желание хватит смелости самому себе озвучить. Его как бы нет, но его плоды постоянно ломаются под ногами гнилыми, плесневелыми фруктами, об которые Кэйа даже не в силах споткнуться — просто разносит грязь, и никто никогда его не поправит и не скажет, что за ним влачится красный след. Он и сам об этом знал. И ничего делать не пытался. Мысли-виновники не так-то просто ловились за хвост, если кто-то и давал о себе знать, был уловим глазу. Головорезы под черепной коробкой.       От этого потока пониманий самому захотелось прыгнуть на рельсы. Но вместо этого отрезвляющей пощечиной мимо пронесся сизый вагон, куда Альбедо неуверенно, обернувшись к Кэйе, будто посоветоваться, шагнул. Кэйа, сам не понимая, на кой, кивнул.       Разряженный телефон, такие же наушники, превращали сумку в мешочек с хламом. На обследования Альбедо никогда не брал ничего лишнего, только все самое необходимое, но всегда почему-то возвращался измученный, раненый, как будто весь день тащил камень в гору. В семье редко волновались, болит ли у него что, у мамы всегда было полно других забот, он ее не винил в этом — только себя, что ко врачам дошел так поздно, и теперь большинство дефицитов не восполнить. Только отрезать, отшучиваясь, можно ли забрать, и получать в ответ какой-то необрадованный шутке взгляд врача. Не пугала ни трубка в желудок без седации, ни коррекция зрения со скальпелем по хрусталику, да ничего — хотя раньше бы бросило то в жар, то в холод от одной мысли о посещении клиники. Сейчас же это аттракцион — насколько неутешительную хрень услышит в этот раз, сколько будет от нее отходить. Хоть казино открывай, ставь на черное, белое, красное.       Ауру из тревоги напряжения Кэйа рядом с ним чувствовал беспрерывно. От того и подошел попросить сигареты, хотя, честно, курить уже совсем не хотелось. Он нехотя заглянул в экран телефона, распутал проводные капельки — предложил одну Альбедо, на что тот брезгливо нахмурился, но быстро выхватил наушник, перевернул вверх проводом, вставил в ухо, прикрыл глаза. Обозначил, что говорить не хочет, но вряд ли Альбериха это остановило бы. Больше всего язык чесался поговорить с ним, расспросить, вытащить хоть клещами, хоть что.       — Тебе на какой выходить?       — Драконий хребет.       — Мне тоже… Живописное место.       — Я живу за горой. Не вижу ее каждое утро. Вид на автостраду. Ужасное место.       — Тебя кто-нибудь ждет? Может, я напишу…       — Не ждет никто. Заканчивай.       — Раз рядом живем, может, хоть номер мой возьмешь? У меня брат в Ордо Фавониус, у самого тоже есть… Связи.       — Телефон разряжен, я не смогу тебя записать никуда. Память не такая хорошая.       Кэйа не замешкался — порыскал во внутреннем кармане, достал оттуда визитку, вложил Альбедо прямо в руку.

Кэйа Альберих. Тату-мастер.

Тату-салон «Тортуга».

Номер телефона…

      — Ты тату-мастер?       — Раньше был. Сейчас редко подрабатываю, — хотелось добавить «в основном, пью и плачу», но вовремя прикусил себя за язык.       — Покажешь работы?       Музыка в наушниках растеряла всякое значение. Кэйе вовсе хотелось их вытащить, честно, и показать Альбедо все-все свое портфолио, с партаками и рукавами, сложносочиненные композиции и самые минималистичные. Глаза загорелись, от того быстро намокли.       Не заметить такую бурную реакцию было трудно. Уголки губ у Альбедо неволей поползли вверх. Хоть кому-то удалось побыть полезным, поднять настроение. Снять усталость. Помочь? Спасти день, выручить от тоски? Нет, это слишком. Не стоит себя так переоценивать.       Даже если по лицу видно — это правда спасло, как резкий рывок за капюшон на себя, когда кто-то стоит на краю.       Драконий хребет всегда затянут туманом, как небо тучами, из-за этого всякий голос казался тише, а любой шорох — зверем, что норовит напасть вот-вот, разорвать и раскусить. Альбедо не спешил возвращать наушник, Кэйа — не хотел его забирать. Если это единственная связующая ниточка, пусть она не рвется, не отваливается, даже если будет на самом красивом черном пальто, то только под сердцем. Такая привязчивость невольно ввергала Альбериха в ужас — всего-то пара слов и вот, он уже порабощен случайным прохожим, будто он — все, что осталось в целом мире, последний выживший, а выживший ли вообще? Не галлюцинация и не навадение ли? Он это проверял, много раз — неволей подтягивал к себе за локоть, Альбедо отдергивался, рычал, как щенок, недовольные взгляды бросал, но прогонять никого не спешил. Будто сам что-то рассмотрел и узнал в неухоженной роже, добрался до глаз среди неописуемой мазни, в которой люди обычно видели черты лица.       Тяжело знать, что единственное держащее от рывка в сторону рельс — это случайный добросердечный прохожий. Вот бы этот случайный некто с прекрасным музыкальным вкусом оторвал от пола, когда сползет вниз по стене, вытер слезы, когда тошно и горько, отвел в душ, заварил кофе с молоком и медом. Альбедо почему-то казалось, что Кэйа вкусно готовит кофе. Нет ничего тупее, чем фантазировать жизнь и быт, планировать каждый взгляд и шаг с тем, кого знаешь от силы час. То, наверное, были чары темного неба, завернутого в кружево из северного сияния красно-синих, сиреневых, изумрудных оттенков.       — Красиво так, — уже не надеясь ни на какую достойную обратную связь, сказал Кэйа, сунув руки в карманы и уставившись наверх. Он замер — Альбедо замер тоже.       — Иногда мне кажется, это единственная причина, по которой я все еще не переехал, — откровенность вывалилась изо рта, как у собаки язык. В груди заколол противным, влажным жаром стыд. Альбедо поджал губы, — Забей. Представь, что я ничего не говорил.       — Ты это… Не шугайся меня так, ладно? Пиши, если что. Я почти не кусаюсь.       — Я верю, что почти, — он выжал из себя едва уловимую улыбку — закусил губу, опустил голову, картина перед глазами потемнела и поплыла. Но нужно было как-то продолжать ход.       — У тебя не болит ничего?       — Просто устал.       Это «просто устал» — оправдание вообще всему, что шло не так. А сейчас это «просто устал» лежало нерадостными диагнозами и плохими анализами, стояло комом в горле, скрипело в суставах и гудело в голове. Наверное, причина, по которой так тянул с врачами, очевидна и ясна — страшно. Не с кем. Никто не позаботится, не напомнит о принятии таблеток. А больше всего хотелось этого до одури ребяческого вытирания соплей и бездумного сочувствия. Которое по щелчку не наставало. Хотя… какими-то богами ему на голову свалился этот Кэйа Альберих, тату-мастер. Именно тогда, когда на все хотелось плюнуть. Будто чья-то всемогущая рука отвела и отвадила, выручила и вылечила, мазнула по черному полотну яркой краской, и стало больше места для воздуха в легких, кровь затекла быстрее, а желудок перестал урчать от пустоты.       — Вот. Мой подъезд, — Альбедо остановился, чуть было не поскользнувшись на гололедице.       — До квартиры может проводить?       Нет, нет. Это уже слишком. Глаза округлились, сдав его с потрохами:       — Не стоит. Сам дойду.       — Хорошо. До встречи, — это «до встречи» горькой каплей упало на язык, как лекарство, разбило все приятные послевкусия момента, шарма случайной встречи. Это что, выходит, Кэйа станет ему чем-то важен? Намеревался стать значимым, дорогим? И потом, как и все, кануть в лету: поменять номера, переехать, заходить в сеть и не отвечать, на общих встречах делать вид, что невидимый, или вовсе по глупости заиграться с веществами, заболеть чем-то смертельным и неизлечимым, стать глухим даже к шепоту над ухом, адресованным ему и только ему словам.       Почему-то бросать друг друга даже после откровенного прощания не хотелось. Зависли, смотрели друг на друга — как старые знакомые, которые зная без лишних слов, расставались навсегда.       — До встречи. Спасибо тебе, — Альбедо кивнул, приложил карту к домофону — дверь предательски громко запищала, ударив по ушам, а Кэйа, как идиот, смотрел ему вслед.       Неплохое начало — прописаться в мыслях друг друга, оказаться по глупости впечатлением, новым запахом, вкусом, незабвенным и сладким, как те духи, в названия которых постоянно пишут слово «NARCOTIQUE». Ударяться друг об друга, как корабли в море, не зная, что плаваете в одних водах, постоянно чувствовать разряд тока в позвоночнике, мечтая по глупости, чтобы следующим, вошедшим что в кофейню, что в тату-салон, оказался тот самый. Заносить палец над кнопкой «отправить сообщение» и блокировать телефон, поджимая губы, раскусывая их до крови, разочаровываясь в себе самом, уверяя, что нет ни места в раю, ни шанса на еще одну встречу, ни на слово, ни на что — только на проклятие за такую непомерную глупость.       Но однажды, после очередного клиента, экран все-таки озаряется знакомым именем и предложением увидеться. И после того мир заметно менялся в красках, вся черная плотная штриховка разбавляется ластиком, остается легкая серая дымка, как от одноразки, а не от сигары. Становится яснее, чище. И радостно от того, что хотя бы ненадолго внутренняя войня, бойня и резня прекратятся, заглохнут, как недожившая машина, станет немного легче.       Альбедо заявился на встречу красивым, с двумя стаканчиками кофе, какой-то булкой, нелепый, как школьник, но искренний, какими не бывают. Немного с флером и ароматом химической лаборатории, официозно одетый, в очках с золотой оправой и подвесками, которые ему настолько не к лицу, что даже смешно, но у Кэйи ни на минуту не мелькала мысль что-то ему сказать. Сердце только восхищалось ниочемной болтовне, Альбедо же не был в силах себя остановить. Его наконец-то слушали, как ему нужно: увлеченно и не перебивая. Пусть и за это тоже стыдно и виновато. Наверное, еще предложения два, три, пять назад, надо было дать Кэйе вставить хоть слово, спросить, точно ли ему интересно, точно ли не обидел, все ли в порядке — но это билось где-то так глубоко и далеко, что легко было эти мысли не расслышать, задавить, утопить как котят, правда, все равно с муками совести как следствием — реакция уходила в осадок, пусть и никаких других признаков у нее не было.       — Черт, я даже не знаю, что сказать. Тебя интересно слушать. Я ни в чем не разбираюсь, но… — Кэйа набрал в легкие больше воздуха, вытянулся плечами в вверх. Альбедо успел чуть перебежать вперед, встать к нему лицом, — В жопу. Хорошо с тобой. Ты обо мне ничего не знаешь.       — Только поэтому хорошо? Я же в любой момент могу начать расспрашивать. Я по натуре подозрительный и любопытный, — Альбедо продолжил идти спиной — за один широкий шаг Кэйи он делал три своих, маленьких и хромых.       — Поэтому я тебя не перебиваю.       — А если попросить тебя самого рассказать, что считаешь нужным?       — Наверное, на мосту я все самое важное сказал. Я курю, у меня исправительный срок до весны, родители-госслужащие и…       — Это не про тебя. Ты тату-мастер. Это я хорошо запомнил. Знаешь, сколько визитку в руках крутил? Все не решался… — Альбедо смущенно опустил глаза — будто выдал какой-то мировой секрет.       — Да, вот как раз вчера набил одну классную вещь… Змею. Показать?       — Спрашиваешь еще. И как ты с такой… миролюбивой работой загремел на исправительный?       — Скучно было, — Кэйа протянул Альбедо телефон — тот ответил без слов, своим неподдельным восхищенным взглядом, — Уныло и… никакого удовольствия от жизни. Падать на дно с наркотой не хотелось, а кроме как драками и попойками с перестрелками и гонками на мотоциклах себя порадовать ничем не выходилось.       — Я тоже недавно с таким… столкнулся. Что все скучно. Поэтому пробую разное, правда, не такое жесткое, как у тебя.       — И что же?       — Ну там… Квиллинг, макраме. Конструктор собираю, — нервный смешок выдал всю поднаготную.       — Так мнешься, а сам в десять раз адекватнее меня. Нет в этом ничего стыдного. Все лучше, чем медленно топтать себя. Запомни, — Кэйа легонько коснулся носа Альбедо в указательном жесте — тот смешно скосил глаза к кончику носа и улыбнулся. Так тепло — словно тыквенный латте, треск полена в камине, пушистый и ласковый кот, летний закат, похожий на разлитый по стеклянному столу апельсиновый сок, как детство, любимая мягкая игрушка, как объятия с первой любовью, как все волшебное, неповторимое, в своем роде единственное. Незаменимое. Кэйа неволей улыбнулся в ответ, тут же поспешил отвернуть лицо.       — Татуировка очень классная. Это же… Неотрадишнл, да?       — Не угадал. Олдскул. Но я не только в таком работаю… Мне ближе черно-белые, лайнворк, дотворк… Ты понимаешь, о чем я говорю?       — Да.       — Есть тема, в которой ты не разбираешься? — от досады Альберих прыснул.       — Наверное, есть, но я о ней еще не знаю.       Солнечный шар, и так редко заявлявший о себе над Мондштадтом, катился к западу, оставляя ржавый отблеск на кучевых облаках, превращая их как будто в сахарную вату. На душе слишком хорошо, как после двух буытлок вина, расслаблено все, что можно и нельзя себе вообразить. Альбедо неуверенно позвал к себе, сам не понимая, зачем, но погреться — как буквально, так и нет, — Кэйа никогда бы не отказался.       У него дома не просто уют, а его чистое воплощение. Везде ковры, и все пушистые, приятные к ногам, не жесткие, какие любил ныне покойный отец. На стенах пробковые доски, какие-то самодельные и не слишком штуки, сувениры, привезенные из дальних стран, прибитые к бичевке прищепками фотографии с семьей, гирлянды, одна другой краше, приятнее глазу, светодиоды обернуты в звезды, елочки, пчелок и сердца, снежинки, да во все, что можно себе представить. Вся мебель укутана бархатными, мягкими пледами и покрывалами. Казалось, что тут живет кто-то с очень нежной кожей, привередливый к тканям и аллергичный, что, в целом, в образ фарфорового мальчика вписывалось как нельзя лучше. Не хватало разве что плюшевых игрушек, но их успешно замещали тонны книжек, стопки которых в силу отсутствия места на полках достигали почти потолка, вместе с многотомными фолиантами по химии ютились и конструкторы, о которых Альбедо говорил, медали и кубки с его выгравированным именем, модели кораблей и достопримечательностей.       Даже не по себе как-то. Он ни слова о себе не сказал. А сколько, того не замечая, его обманул Кэйа?       Грызть себя времени попросту не нашлось. Альбедо оказался сильнее, очутился по какому-то загадочному мановению прямо за спиной, когда стоило задуматься о чем-то плохом в себе, снова зацепиться за краешек и начать ковырять чертову рану — одернул, оттолкнул, отвел от края. Не дал разгореться. Не дал плохому концу наступить.       — Идем на кухню, — мягкий взгляд, ласковый голос, ненавязчивое прикосновение — с Кэйей словно впервые в жизни правда хотели провести время, а не пристегнуть, прибить его к себе, чтобы для вида, статуса, престижа или еще чего-то. Словно зазвенела последняя монетка в кошельке, отдаваясь надеждой на то, что сегодня поест, — Ты кофе делать умеешь?       — Нет, — грустно покачал головой Кэйа, кажется, спотыкаясь о грядущее разочарование, кусая губы, отводя взгляд во вновь нахлынувший стыд.       — А если покажу, как, сделаешь для меня?       — Что у тебя за… приколы, — подобрать необидное слово для человека, которого обижать не хочется, хотя привык всегда носить шипы напоказ — то еще испытание.       — Честно, не знаю. Я так… Друзей, знакомых проверяю, учу. Глупо, наверное, но просто сделай, как получится, ладно?       Кэйа сам от себя не ожидал — покачал головой, согласился, тая неуверенность за молчанием. Хорошая шумоизоляция, отдаленная от автострады квартирка, только фуникулер изредка очень лениво болтается по тросу, перевозя ни то пассажиров, ни то самого себя от скуки. Можно расслышать собственное сердцебиение, течение крови в ушах, лишний пропущенный удар или сбитый с ритма вздох. Сам, не думая, делал, как показал Альбедо, где-то добавив больше сахара, где-то перебрав с сиропом и сливками, в целом, сварганил такую гадость, о которой сам бы думать не хотел и пробовать тоже никогда не собирался бы. Стыдно. Опять. За то, что не так совершенен, каким стоило бы быть, раз допустили к такой ответственной задаче, даже если Альберих ее переоценивал — это не прогоняло перфекционизм, неуверенность и тревожность, что словно водили вокруг него хороводы и сходили с ума противным гоготом, как в той черно-белой новелле лесные звери.       Кружка со свинцовой тягостью встала на стол, где-то внутри Кэйа был уверен, что ее вот-вот уронит. Это, наверное, самый худший кофе, который Альбедо когда-либо попробует — но как только губы коснулись напитка, расплылись неволей в улыбке. От души отлегло — какую-то неведомую, тайную проверку, какую проходят шпионы, Кэйа не провалил.       Альбедо был уверен — это правда худший в его жизни кофе. Слишком жирный, слишком сладкий, неоднородный, неуверенный и дико невкусный из-за какофонии текстур и ощущений, но и в то же время ничего более ценного вообразить себе нельзя. Ее бы, эту порцию, не допивать, а забальзамировать, залить в куб эпоксидной смолой, поставить новым экспонатом в его коллекцию безделиц — чтобы от взгляда внутри загорался обогреватель, а мотор начинал немного спешить.       — Ну как? Сильно плохо? — и зачем только спросил? Выглядел Кэйа от этих вопросов глупо, гадко, нечестно как-то. Идиот, словом, как будто немощь, которой невозможно ничего доверить. Даже самому себе сопли вытереть. От того этим до сих пор занимался Дилюк — это ржавым гвоздем резнуло по сердцу. Едва знакомый Альбедо доверил ему целую кофемашину, а родной брат не может даже мелочи. Взрослой, но мелочи же.       — Нет, неплохо. Я это делаю, чтобы… Не знаю, посмотреть, как ты себя поведешь. Моя подруга, например, отругала и сделала чай, вкусный, но не то, что я хотел. А брат бы сделал такое, какое любит сам, к которому он меня приучил.       — Понял метафору. Можешь не объяснять. Теперь совсем неловко, — Кэйа подпер собой навесной шкаф, головой откинулся на его ручки, спрятал руки в карманы.       — Достань коробку из пакета в прихожей, пожалуйста. Хочу с тобой кое-что попробовать, — Альбедо звучал невинно — не по-детски, не глупо, а именно что правда невиновато. Как будто душу ничего не тревожит и не бередит, в отличие от того вечера, когда они впервые друг друга разглядели в монштадских немых сумерках, на беззвучной границе старого и нового города.       — Надеюсь, ты не собираешься меня связывать и прятать в подвал. Или насиловать… Или…       — Фу, Кэйа. Просто фу, — Альбедо рассмеялся. Тяжесть с концами улетучилась, забылась. Любая печаль со скорбью, переживания о чем-то низком и людском, о чем-то, что правда не стоило его внимания и места в голове, когда рядом кто-то, похожий на друга, товарища, обратил на него внимание, посмеялся с ужасной шутки, выпил ужасный кофе. Глупо надеяться, что это взаправду. Альбедо и правда в любой момент может потребовать больше, чем нужно. И станет тогда не до смеха. Даже если до его — такого раскатистого, глубокого, настоящего, не издевательского.       В бумажном белом пакете — прозрачный на зип-локе, большой и увесистый, а внутри него какие-то пушистые палочки. Альберих удивленно вскинул брови, но быстро опомнился — судя по его комнате, у Альбедо гора странных увлечений, которые ему будто не по возрасту, но очевидно, всяко лучше его методов проводить досуг — в драках и пьянках, проваливаясь в яму все глубже и глубже, как в зыбучие пески. Здесь совсем другие правила. Направленные на что-то, кроме самоуничтожения.       Хотя и уничтожать себя — тоже неотъемлемая часть его «я», которую Альбедо упорно скрывал. В ванной за зеркалом, где он при входе сказал поискать мыло, пять баночек хлоргексидина, пластыри, бинты и марля, маникюрные ножницы с характерным налетом ржавчины. Хотелось верить, что это пройденный этап. Брошенная на задворки, но неотрывная его часть. Как у плюшевого мишки из детского стишка — лапа. И быть может, оно так, и Альбедо на деле уже давно так глубоко погряз в своей личной яме, что сложил по-похоронному руки и уставился, как полагается, в небо, которое ни слова ободрения или обвинения ему не скажет. А из всех способов себе помочь остались только конвенционально глупенькие, не такие крутые, как поставиться в вену или закинуться под губу.       — Так. И что это? — Кэйа вернулся в кухню. Несмотря на опасения, в голосе — ненаигранная заинтересованность.       — Синельная проволока. Хотел с тобой цветы из нее покрутить. На свидания же принято дарить, но я подумал, тебя смутит, если я притащусь с цветами.       — На самом деле, люблю. Но, кажется, только на похоронах увижу…       — Учту, — Альбедо улыбнулся, — А пока займем чем-то руки. И поговорим. Хорошо?       — Ловко ты придумал меня к стулу прибить. Такая форма допроса?       Альбедо покачал головой, встал — вытащил пушистые палочки из пакета, несколько штук, разложил на столе по цветам, поделил пополам — часть Кэйе, часть себе. Вручил ему в руки два отрезка, в свои взял два — показал, как закрутить стебелек, легкими движениями, не внимая нападениям. За годы жизни с матерью, с отцом, которые к его рождению изрядно от жизни устали, к нападкам он привык. Спокойный диалог настает тогда, когда падает весь груз. У Рейндоттир он упал, когда Альбедо съехал. Вместе с противного цвета лиловым чемоданом в наклейках покатился камнем вниз, она будто прямо ему в спину с сожалением вздохнула, долго потом просила прощения, но что толку — годы детства, юношества для него, материнства и самореализации для нее — упущены невозвратно. По ним только петь панихиду, пока случайные зеваки не заслушаются ею настолько, что утратят всякий слух, всякую чуткость. Станут, как его родители и он сам — терпимые к любому преступлению в свой адрес, к любому просчету, к тому, что никто бы не допустил, но для них — уровень нормы. Та равнина, к которой можно адаптироваться, пусть и на деле — это горный хребет, дорога с ухабами, постоянный риск сорваться в каньон.       — Почему ты во всем ищешь подвох? — прямолинейность не просто покупала — отбирала к себе с потрохами, влюбляла так по-отрочески, как раз наивно — от этого Кэйе хотелось спрятаться под стол и накрыть голову руками. Влюбиться, прикипеть — равносильно бомбежке. Салютам для солдата после горячей точки.       — Не верится, что со мной можно… Так. Всю жизнь как будто интересен не я, а мои деньги или морда симпатичная. От этого зубы скалю. Извини. Ты ничего плохого не сделал, это моя привычка.       — Я понимаю. Ничего страшного, — Альбедо всучил ему в руки три кремового цвета палочки, поменял на нужное положение пальцев — показал, как сгибать лепестки, чтобы были похожи на настоящие. Кэйа даже растерялся — редко когда в его жизни получалось что-то не из рук вон плохо с первого раза.       — Откуда столько терпения? И честности? Я бы хотел посмотреть на твоих… Черт, нет, как женатик говорю. Больше не буду. Извини, — очередное извинение. Не иммунитет перед артобстрелом из обвинений, простой, искренний страх своей глупостью дернуть кого-то по оголенному нерву, по вымершей зоне, от которой только фонит радиацией.       — Да… Успокойся ты. Я же не распну тебя за глупый вопрос. Всего-то не отвечу. А про терпение… Всю жизнь такой. Не понимаю, можно ли вообще быть другим. Я этим многим надоедал. На резкие слова не выведешь, а люди ругаться любят.       — Да. Люблю, — Кэйа свернул еще лепесточек — вокруг стебля вырисовывался красивый силуэт, наполненный мягкими ворсинками, — Но с тобой вообще не хочется. Где ты с такой выдержкой работаешь?       — Научно-исследовательский институт. Я химик-биолог. Гормонами занимаюсь, если просто объяснять.       — Нравится? — Кэйа не ерничал — с такой незаинтересованностью о престижной работе ему еще не говорили. Вопрос вставал сам собой, как солнце по утрам.       — Если честно, не очень. Но тем, что мне нравится, особо не прокормишься. Я рисую неплохо… Иллюстратором хочу быть. Хотел. Но делаю то, что получается, не требует усилий, не провоцирует кризисов и не так пугает. Нашел какой-то… баланс.       — А если бы не деньги?       — С легкостью бы передумал. Но уже поздно, — у самого Альбедо цветок не слишком получался — хотя это он тут учитель и наставник в создании пушистых глупостей своими руками. Он несколько раз нервно переделывал, начинал заново — в его руках то осыпались ворсинки, которые, в свою очередь, даже не приминались в руках у Кэйи, ломалась проволока в тонких пальцах, в то время как огромная лапа Альбериха такой нежный материал ничуть не ломала. Не по себе даже как-то стало. От незнания, как снять напряжение от неприятных речей, Кэйа осторожно расположил только что оконченную поделку Альбедо за ухо. Нежная лилия отлично вписалась в его взъерошенную, хаотичную прическу. А сам он от неожиданности к нему повернулся, усмехнулся, как вместо благодарности. Сделал шаг, чтобы обнять — сам себя одернул. Рано. Рано. Очень рано.       — Я думаю, если ты просто попробуешь, уже будет не так страшно.       — Сам пробовал?       — Да… Правда скорее не созидать, а разрушать. Начинать страшно, но всегда начинаешь в таком отчаянии, что потом не верится, насколько может быть плохо. Или хорошо. Зависит от того, что делаешь, — Кэйа не снес неудачных попыток новообретенного друга, взял его за руки, помог сложить лепесток, прижался случайно спиной, подбородок положил на голову. Удивился тому, как наступило долгожданное спокойствие: Альбедо расслабил плечи, руки, пальцы, доныне напряженные, выдохнул — растаял в его руках, точно шарик мороженого. Хотя, кто из них солнце, а кто луна, Кэйа бы поспорил — но от того, что такие метафоры ползли в голову, сам собой отвечался и задавался неприятный, неуютный вопрос, которого Альберих всеми правдами и неправдами избегал.       На него ответ придет сам собой, тоже неожиданно, ненужно и зло — как всякая любовь, что прикатывается камнем к подножию вовсе невовремя, а ему, как Сизифу, вновь придется толкать эту бессмыслицу в гору, без шанса отказать самому себе, не то, что наказавшим его такой ношей. С романтикой у Кэйи не получалось, пусть и генетическая лотерея наградила всем, что могло способствовать успеху — неотделимая от него харизма, яркая и немного нелепая, притягательная улыбка, пушистые ресницы и выразительные глаза, точеные скулы, которые тут же возвращались к нему, как только на горизонте всплывал резон кому-то понравиться, о ком-то позаботиться, послужить кому-то опорой и надеждой, надежной и нерушимой. Альбедо бы казался хорошей жертвой, да только стрелять по нему Кэйа не спешил совсем. Сам принимал пули в лице вечерних переписок, которые чудом затягивались до часу ночи, на прогулках ненароком замечал, что Альбедо, сидя перед живописным пейзажем выводит упорно звезды в глазах Кэйи, того, что на бумаге, у него в блокноте, с того ракурса, которым прямо сейчас к нему развернут. По спине тогда бегали мурашки. Нельзя кого-то настолько цеплять, ни рыбку на крючок, ни мотылька в банку на расплавленный сахар, ни, тем более, Альбедо к своей груди, крепкой и впервые за долгое время чем-то наполненной, не то ватой, не то медом, не то каким-то избегаемым, отрицаемым, ненастоящим чувством, которое Кэйа внес в стоп-лист, как самое невкусное из испробованных блюд.       А он ему снился даже наяву, мерещился в толпе своим парфюмом, мелькал перед глазам в моменты слабости перед очередной коньячной бутылкой, рюмкой водки или бокалом просекко, словно отговаривая, отворачивая от лукавого. Без перувеличений, Альбедо умудрился стать всем и ничем одновременно. Врезаться в голову, но при этом не обозначать себя никак. Витать ангелом-хранителем, нашептывающим успокоения на ухо, но никогда не стоящим поперек воли, если такая у Кэйи была вообще и не носила того самого, конкретного имени из семи букв, которое вертелось на языке, моталось туда-сюда в течении дня, в мозговом штурме напоминая о себе, как об ошибке, опечатке, неразрешенной боли, как сломанная рука — вроде и невыносимо, а вроде и нужно, как никогда нужно сходить ко врачу. Зависимость быть может лечится, придумали какие-то чертовы двенадцать шагов, а вот одержимость, помешанность, сумасшествие — нет. Легче было убедить себя в том, что Альбедо, все нахлынувшее, такое искреннее и чистое, это злая шутка, проделка дьявола, и вот-вот за взмахом белоснежных ресниц сгорит адское пламя, а в торчащих в разные стороны прядках рассмотрятся неволей рога, и все встанет на свои места.       Но не наступало это ни на дневной набережной, полной людей, огней и разговоров, лепета и шепота, вдохновленных и подавленных взглядов, не наступало и в ночном одиночестве, когда экран уж полчаса не загорался новыми сообщениями. Не наступало после дрожи в руках на работе, когда каждая помарка, неудача и портак — крест на портфолио, который придется как-то перекрутить в плюс. Кэйа полюбил делать кофе, и со временем выходила уже не невнятное варево, а вполне себе чистый, сладковатый, но не приторный, молочно-кофейный опиат, о котором без умолку болтали все пробовавшие. Зря он столько бегал от кофеварки на работе, она точно не настолько сложна, как механизм, неразборный и ремонту не подлежащий, который тикает внутри и каждым стуком отмеряет оставшееся до чего-то время.       Брат на встречу не зовет, значит, все точно хорошо. Бутылки дома нетронуты, значит, тоже неплохо — не так часто хочется реветь и в истерике содрать с себя кожу, лишь бы не узнать в зеркале ту хорошо знакомую немощь и тварь, которая там порой мелькала, которая, благо, по личным ощущениям, вмерзла тогда в лед на мосту, а сейчас за ним плелся только ее призрак. Легче поделить себя на черное и белое, чем признавать, что никогда не ототрешь от себя ни белых, ни черных пятен.       Если долго жевать в уме свои фантазии, рано или поздно они укусят за реальность. Так и голос Альбедо когда-то послышался в дверях его кабинета, в момент, когда менял перчатки и протирал место перед работой. Кэйа даже вздрогнул, вскочил, искренне испугался — в дверях салона на администрации с менеджером болтал он самый. И, кажется, тикающая внутри бомба наконец-то разорвалась. Мимолетная встреча взглядами, и вот, он уже расплылся весь в дурацкой улыбке, едва давя слезы. К нему до этого даже близкие друзья не приходили, тем более на сеанс. Все упорно выбирали кого-то не такого оторванного и отбитого, а для Альбедо он словно чистый лист. Еще не оперившийся птенец, не треснувший под грузом времени стакан, не проросшая плесенью, не червивая книга, а самая-самая новая. Еще приятно пахнущая и дарящая то неописуемое удовольствие — как и он для него.       — Кэйа Альберих, — Альбедо вздохнул, подпер плечом дверной проем, — Ты прямо обомлел. Не ожидал, да? А ведь сам звал…       — Я редко проверяю, кто записывается… Правда не ожидал. Ты же ко мне, да?       — Никого другого тут не вижу, — до чего отрадно слышать уверенные ноты в голосе обычно напуганного и смятенного Альбедо, который долго подбирает слова и их также долго подбирать нужно с ним, а сейчас от этого словно не следа, — Кому еще я тут нужен?       — Не ерничай. Садись давай… Или ложись, — Кэйа отвернулся, принялся рыскать в своем календаре и ежедневнике. На это время у него записана «шея» и напротив — стоимость. От накатившей ответственности, как от похмелья, тут же затошнило. И так перед каждым клиентом, но перед Альбедо вовсе жмет, словно цепью вокруг шеи, душит от волнения, и эта духота не спешила проходить даже после десятого глотка воды, — И что будем тебе бить?       — Звезду. На шраме, — Альбедо присел на кушетку, принялся расстегивать рубашку, — У меня всю жизнь от трахеостомии. С глубокого детства. В глаза очень бросается, а ты, вроде, как раз перекрытием шрамов любищь заниматься…       — Ну, ты нашел мне задачку. Показывай эскиз.       — Нарисуй сам. Я такую звезду везде рисую, ты, наверное, уже выучил… В любом случае, хочу что-то значимое, но неброское.       — Говоришь, везде их рисуешь…       Этот символ Кэйе невероятно приелся, но злиться всерьез за такой выбор не удавалось. Все-таки, это что-то очень значимое. Этими звездочками были изрисованы все его руки, когда Альбедо дорывался до чего-то пишущего по коже, в этих звездочках, вышитых вручную, все его сумки и даже замшевый жилет. Это точно что-то важное, что-то, что не хотелось бы от себя отрывать.       Руки выполняли работу машинально, пусть и глаза иногда бегали на лицо близкого клиента до самой татуировки, которая, кажется, делалась кем-то, кто держал Альбериха за обе руки и голову, не давая лишний раз вздрогнуть и замешкаться. По золотому сечению, обнимая шрам белой краской, тонкой ниточкой, игла скользила по нежной-нежной коже, пока ее обладатель, кажется, вовсе задремал. Кэйа никогда впредь не задумывался, насколько это интимно — касаться так плотно чьей-то кожи, щекотать ее своим дыханием, оставлять на ней крошечные раны, заполненные краской, наблюдать за каждой складкой и клеточкой, так дотошно и внимательно, как никогда не наблюдал за самим собой.       Признался себе, опуская руки. Альбедо до одури красивый. Мягкий, словно плюшевый, но с такой тяжестью в каждом маленьком движении, подергивании ресниц, сглатывании. В нем таилось какое-то разочарование, какая-то ноша, которую Кэйе не разделить. Он залюбовался ненадолго, машинка перестала жужжать, мысли заволоколо туманом в омут, такой темный и глубокий, что не утонуть невозможно. Кэйа не слышал ничего вокруг себя, только дыхание — свое собственное и его.       — Все хорошо? — Альбедо открыл глаза, удивился, что Кэйа так близко. Что их губы словно в милиметрах друг от друга, а лица с телом еще чудом не слились в общую плеяду, не столкнулись, как галактики Млечный путь и Андромеда, хоть и были от этого на волоске.       — Наверное, да. Просто задумался. Не бери в голову, — Кэйа попытался отнекиваться, как всегда, прячась за кучей полутонов и обманов, но Альбедо, кажется, видел все насквозь, знал что-то, что для Кэйи было немыслимо и неправильно, но на деле всегда находилось в рамках здорового, осознаваемого, неинородного. Просто когда-то кто-то причинил рану, она гноилась, и эти зловонные выделения только убирать — вылечить никакая тайна медицины не способна, даже та, что будет открыта последней перед концом света, перед тем, как время встанет на стоп.       Этот «стоп» случился, когда Альбедо подтолкнул себя вперед. Коснулся губами губ Кэйи, обветренных от тяжелого дыхания, сам не до конца понимая, что и зачем делает. Кэйа замер, ответил, впервые за сеанс вырвался из рутинной монотонной работы, как будто проснулся от сна наяву, прикоснулся к тому, к чему права не имел, но раз в тот момент же по нему не прилетело наказанием, не вытолкнуло, как всегда, прочь, значит, так было и нужно. Не бросать ни его, ни себя, прижаться чуть теснее, чтобы не смазать контур на шее, чтобы поцелуй стал крепче, почувствовать Альбедо чуть лучше — настроиться на те же волны, что он. Уловить это далекое сообщение, что наконец-то дало о себе знать. Что так долго ждал и наконец дождался.