roman empire

      Суматоха вокруг неприятно давит на черепную коробку: в ушах стоит гул от окружающего его шума, кончики пальцев покалывают от волнения перед предстоящим концертом, а в венах всё ещё бурлит не остывший адреналин от прошедшего — открытия фестиваля, — и остается все меньше времени, чтобы успеть все и сразу. У них каждая минута распланирована, менеджер и персонал следят за тем, чтобы все шло согласно этому плану и Лего привык к такому раскладу дел. Более того, он любит это всем своим сердцем и ни за что бы не променял шанс быть сейчас здесь и недовольно хмуриться на подступающую головную боль.        И, если быть до конца честным, корень его проблем вовсе не в концерте, суматохе или этой бешеной спешке между выступлениями.        «Та самая тайная связь, о которой нельзя никому рассказывать. Для всех вы друзья, случайные фигуры в жизнях друг друга, всего лишь коллеги, вокруг которых журналисты разжигают настоящий пожар из слухов.  Только это — и не более.»        Лего знает, что Даймонд здесь. Кажется, с утра он прислал ему смс, на которое младший не соизволил ответить. Тот наверняка воспринял это плохо, но Лего ничего с собой не может поделать — он так взвинчен перед их встречей, что, подумай он о ней чуть больше, точно сойдет с ума. Он проверил расписание всех выступлений на сегодня (упорно убеждая себя, что это — «не считается») и между открытием и строчкой «Даймонд Наракорн» с запасом есть несколько часов. Пи’Ко дает ребятам немного времени на отдых, чтобы потом собраться и отснять пару челленджей с артистами, — там наверняка есть и Даймонд, но Лего старается не концентрироваться на этом слишком долго, — и отходит от остальной толпы, ныряя в просторное помещение, где тут же замирает, как вкопанный.        И по всем законам подлости, Лего ломается именно тогда, когда на это у него совершенно нет времени.  Он совсем не ожидал, что сегодня их встреча произойдет так внезапно. Что он наткнется на него один, без возможности капитуляции и, к тому же, Лего совершенно не был готов наблюдать как Даймонд, одетый полностью в чёрное, — атласное, плавно и мягко обрамляющее его смуглую кожу, показательно демонстрирующее крепкие руки и.. — абсолютное безобразное нечто, будет плавно двигаться под музыку, заигрывая с камерой смартфона.        Никогда ещё Лего так сильно не ненавидел смарфоны, атласную ткань и, черт его подери, Даймонда Наракорна.        Он не замечает, сколько прошло времени — для него оно остановилась в тот момент, когда их взгляд встретился. К его несчастью, ведь после этого всякая возможность сбежать у него отпала. А Даймонд, закончив со съемками клипа, попрощался с Джуниором, — юношей, что участвовал с ним в этом танце, — и плавно направился к Лего, который сейчас с удовольствием бы поменялся местами с бетонной плиткой за его спиной.        — Эй, Нонг’Лего, привет!       Лего тянет губы в очаровательной улыбке, крепко сжимая пальцами подол собственной кофты и отвечает ему сразу же, утягивая в праздный диалог. Ему отлично удается быть его милым Нонгом, игнорируя тот факт, что собственный взгляд то и дело падает на оголенные плечи старшего, а в мыслях вырисовываются совершенно безобразные картинки того, чтобы он хотел бы с ними сделать.        Даймонд смущается рядом с ним снова — так происходит каждый раз, когда они сталкиваются, — и словно не замечает, какую на самом деле реакцию вызывает у младшего. А Лего хотел бы, чтобы он заметил и, возможно, даже хотел бы, чтобы он этим воспользовался, но Даймонд такой милый и вежливый, что весь его сегодняшний образ идет в разрез с его поведением. И Лего, сам того не замечая, начинается беситься, чудом укрывая это под маской теплой и радушной улыбки.        — Я хочу пить. Отведешь меня в гримерку?        Это звучит слишком очевидно и Лего знает это. Даймонд знает это тоже — от младшего не удается скрыть то, как нервно дергается чужой кадык и как едва заметный румянец покрывает его щеки. Даймонд нервничает и Лего нравится это. Подходит намеренно ближе — слишком близко, чем то может быть позволено, — смотрит снизу вверх и улыбается своей самой невинной улыбкой, от которой у Даймонда на миг замирает сердце. Он знает его достаточно хорошо, чтобы прочесть — «ничего хорошего тут не жди.»       «..Но, когда вы наконец-то остаетесь наедине, то не можете нормально дышать от переизбытка чувств. Редкие, но долгожданные встречи, двусмысленные фразы, постоянное желание быть ближе друг к другу, касаться друг друга. Вы не говорите об этом вслух, но оно всё — на поверхности. И в глубине души вы оба знаете, что однажды стена между вами рухнет, забирая с собой и остаток здравого рассудка.»       И, когда дверь закрывается, оставив их наедине, даже сам воздух между ними становится тяжелее, накапливая в себе разряды электричества. Лего движется уверенно, пройдя вглубь помещения, намерено задевая плечом старшего. Тянется за бутылкой, заботливо оставленной персоналом и разворачивается, облокачиваясь об гримерный столик. На Даймонда смотреть даже не спешит — это слишком, уже само его присутствие рядом дает в голову похлеще ядерного поила, туманя рассудок, — и, откупорив крышку, Лего делает несколько глотков.        Даймонд подходит тихо, звук его шагов не доносится до слуха младшего — возможно, потому что в ушах всё ещё стоит гул, — и первое, что тот чувствует — это аромат его духов. Так близко, так ярко и Лего так нравится, что он не был бы против, если бы этот запах ещё надолго остался на его коже — везде, где бы Даймонд до него прикоснулся. Младший медленно открывает глаза и смотрит сверху вниз на причину, вероятно, потери собственного рассудка.        Ему в самом деле так чертовски идет черный.        А Лего в самом деле нет нужды сейчас себя сдерживать.        Даймонд молча протягивает руку, забирая у него бутылку и подносит к своим губам — там же, где только что её касались губы Лего, — и делает пару коротких глотков. Младший смотрит завороженно за тем, как его губы обхватывают горлышко бутылки — он никогда ещё так сильно не завидовал пластику; как двигается его кадык; как глубоко заходит разрез атласной майки, открывая для него с такого ракурса именно то, что он бы хотел разглядеть поближе — но недостаточно. И он смотрит, разглядывает, совершенно того не стесняясь, даже когда чувствует взгляд старшего на себе. Его пальцы впиваются в столешницу с такой силой, что подушечки белеют; громкий стук сердца отдается эхом в ушах — Лего уверен, Даймонд тоже его слышит, — а взгляд только и делает, что скользит по оголенным участкам кожи.        Лего так увлечен, что даже не замечает, что тоже является объектом чужого внимания. Даймонд, отставив бутылку с водой подальше, опускает взгляд на его оголенные плечи, с силой изнутри закусывая собственную щеку. Это так невыносимо — смотреть, без возможности докоснуться; находиться так близко, очевидно испытывая взаимное влечение, но сдерживать себя до последнего, пока воздух между ними не наэлектризуется до такой степени, что их обоих сметет волной. А дальше, когда наступит время выйти им на сцену, заставлять себя не смотреть, но после — прокручивать на повторе каждый момент, где появится другой и любоваться, изнывая от желания присвоить его себе.        Даймонд совершенно точно сошел с ума, но он даже не подозревает, насколько Лего — тоже.  Старший тянет руку к чужой шее, скользя пальцем под грубую ткань ошейника и мягко тянет, напоминая о себе, заставляя Лего поднять на него глаза. Тот выдыхает резко и слишком очевидно и у Даймонда, кажется, окончательно едет крыша, когда их взгляд встречается. Он не спешит что либо говорить — в этом, кажется, даже нет нужды сейчас, — и просто смотрит. Любуется чужим затуманенным взглядом, приоткрытыми губами, на которых застыли капли воды; он намеренно медлит, рассматривая их и подушечкой большого пальца прикасается, собирая выступившую влагу.        Ещё секунда и Лего сорвется.  Всего лишь одна секунда и тоненькая нить его терпения разорвется, а они оба — очевидно, сойдут с ума, забывая обо всех мерах предосторожности: и об открытой двери позади них, об ограниченном времени между выступлениями, о целом проклятом мире, который смеет существовать сейчас, когда в голове место только для одного.        — Я очень ждал тебя сегодня, Nhoo (หรือ*) Надеюсь, тебе понравится выступление.        Лего моргает несколько раз, словно выныривая из под толщи воды и только тогда замечает, что не дышит. И что чужой палец все ещё касается его губ.       — Надеюсь, тебе тоже.        Он опаляет мягкую кожу горячим шепотом и ластится к руке, как котёнок, что требует ласки. Даймонд забывает сделать вздох.        — Не сомневайся в этом. Мне уже нравится.        В его словах столько всего одновременно, что у Лего кружится голова. Даймонд окидывает его взглядом медленно, показательно — так, что младший собственной кожей чувствует прикосновение его взгляда. Кажется, он вот-вот воспламенится тут заживо.        — А что ещё тебе нравится, Пи’Даймонд?       Даймонд делает шаг вперед, оказываясь между его ног и каким-то чудом лакированная поверхность стола под крепкой хваткой пальцев Лего не трещит. Ему жарко, ему так чертовски жарко, словно не существует в помещении кондиционеров, которые сейчас работают на полную мощность; словно одежда на его коже сейчас — главный его враг, — и младший многое бы сейчас отдал, чтобы Даймонд помог ему от нее избавиться. Но тот медлит, поглаживая его пальцами по щеке; плавно опускает ладонь на бедро младшего, сжимая его пальцами, заставляя Лего крепко сжать губы, чтобы подавить рвущийся наружу стон.        Даймонд смотрит на него и в его глазах — все ответы, которые Лего хотел бы получить. Их отвлекает шум за закрытой дверью, оповещая о том, что задерживаться нельзя — ведь застать их могут в любую минуту и Даймонд заставляет себя отстраниться от младшего, но перед этим словно невзначай проводит широкой ладонью по его бедру вверх, пуская вереницу мурашек по позвоночнику.       И об этом случайном жесте он непременно пожалеет, обещает себе Лего, когда тот устроит небольшое шоу — там, на сцене, зная, что на него обязательно будут смотреть.  *หรือ (Nhoo) — не имеет прямого эквивалента в русском языке; уменьшительно-ласкательное обращение, которое можно примерно перевести как «малышка» (так Даймонд обычно обращается к нонг’Лего)