Часть 1
8 апреля 2025 г., 00:24
— Смотри, у нас три миллиона просмотров на клипе. — Лучо показывает тебе экран своего телефона, открыта страница клипа Volevo essere un duro, а ты смеешься. Столько лет снимал ему клипы, а люди оценили только сейчас. Но, честно говоря, ты немного даже ревнуешь. Что если кто-то теперь посмотрит на него так, как ты?
Однако, может, они никогда не поймут твой взгляд? Раньше же не понимали. Друзья и коллеги тоже не понимают до конца, зачем ты постоянно его снимаешь. Над вами просто посмеиваются, что вы не отлипаете друг от друга, особенно ты от него, что ты так сильно ему надоел, и теперь ты единственный, с кем он может писать песни. Они будто не чувствуют этой тонкой нити, соединяющей вас, а ты уверен в существовании этой загадочной связи, потому что влюблен. Еще смеются, что ты постоянно его снимаешь. И это абсолютная правда. Причем неважно, что ты делаешь: фото, клипы, какие-то видео, которые потом остаются только в памяти iCloud. Ты просто хочешь сохранить каждую деталь, каждое его высказывание — изящное как эти маленькие растения, которые он показывает тебе, когда вы приезжаете на ферму и идете гулять по полям.
А помнишь, как вы познакомились? Как было смешно — вы жили в нескольких десятках километров друг от друга в Тоскане, даже имели общих друзей, а познакомились в Милане, куда ты приехал завязывать с музыкой и начинать снимать (ради этого даже взял новую фамилию, чтобы с прошлым больше ничего не связывало), а он — делать музыку. Лучо казался всем поначалу странным, придурковатым. И только ты сразу нашел с ним общий язык, предложив пофотографировать его. Наверное, тогда ты в него и влюбился. Когда единственный осмелился приблизиться и понять, потому что он оказался прекрасен не только внешне, но и внутри — он выдавал интересные мысли и идеи одну за одной. Настолько обворожительные, что ты передумал в какой-то момент завязывать с музыкой, ведь можно продолжать работать с ней визуально. В кино ты окончательно расхотел идти после небольшого опыта съемки короткометражек, и решил остаться только в производстве клипов. Зато все последние песни Лучо выходят исключительно в соавторстве Corsi & Ottomano, даже Volevo essere un duro для Sanremo, и путь на конкурсе вы прошли вместе от начала и до конца.
Ах да, вот чего вы оба точно не ждали — Sanremo. Потому что Лучо раньше относился к фестивалю и шоу со скепсисом. Однако такая идея появилась в прошлом году, и ты смог его убедить в том, что оно того стоит. Все-таки, иногда этот парень и правда не от мира сего (его идею бросить социальные сети на год ты не понимаешь до сих пор). Но у тебя получается держать баланс между фантазией и реальностью, и мягко убеждать Лучо, что надо действовать в настоящем мире. Хотя в настоящесть этого всего — участия, второго места, возможности, пусть и призрачной, поездки на Евровидение — не верилось до сих пор. Скажи тебе кто-нибудь об этом в восемнадцать лет, когда ты был эмо в пост-хардкор группе из маленького городка, ты бы плевался, что прогнулся под других.
Единственное место, где у тебя играет роль только фантазия — клипы. Ведь в них можно осуществлять ваши с ним самые безумные идеи и выражать всю свою любовь, которую можешь передать только так. Когда ты сидишь за камерой, понимаешь, что показываешь то, чего не видят другие при простых встречах. Да что там, даже когда другие люди снимают его, у них он получается самым обычным. Твоя камера будто волшебная, ну или же волшебник ты, твоя главная магия — любовь. И это, пожалуй, самая главная причина чудесного преображения Лучо в твоем объективе — потому что ты максимально пытаешься передать собственные ощущения. При этом в твоих чувствах нет ни капли сексуального подтекста, твоя любовь аккуратна и немного возвышена. А какие еще чувства могут быть к такому парню? Поэтому в Trieste ты показываешь его глэм-ангелом. В твоих глазах он и правда такой — нежный, воздушный, иногда нелепый, но невероятно красивый. Для этого клипа ты заставил его висеть на тросах, потому что как еще показать этот момент, когда он, будучи в своих мыслях о музыке, воспаряет над землей? В Cosa Faremo Da Grandi? ты даешь понять, что Лучо — самое настоящее сокровище. Он морской ветер, он — русалка вынырнувшая из волн. В любой момент съемки на корабле он мог упасть в воду и вернуться к своей истинной сути. Может, он бы и правда оказался золотой рыбкой, исполняющей желания. Твои он исполняет, просто находясь рядом. И он правда Surprise, как гитара из клипа, потому что каждый раз он причиняет тебе наслаждение, придумывая что-то новое и неожиданное — идею для кадра, стихотворение, мелодию. А ты так не хочешь, чтобы это заканчивалось, и поэтому уже больше десяти лет не отходишь от него.
Боже, десять лет, а ты все еще любишь его, и все только снимаешь, снимаешь, снимаешь… До сих пор не можешь сказать ни слова — а нужны ли слова? Наверное, ты бы хотел их произнести. Ты давно об этом думаешь, но каждый раз что-то не так. В какой-то момент слова разваливаются, крошатся, потому что ты начинаешь думать: они не такие красочные. Не такие полные смысла, как тебе бы хотелось. Даже Лучо, понимающий тебя обычно с полуслова, может не понять их, весь масштаб, который ты хотел вложить. А вдруг он придумал бы сексуальный контекст, которого на самом деле нет и быть не может? Из-за этого приходится и дальше показывать любовь через камеру — единственную вещь, которая никогда тебя не подводит. Ты всегда в ней уверен на сто процентов.
Правда, чем дальше, тем больше хочется сказать. Тебе уже не двадцать с чем-то, хочется быть серьезным, да и глупо пытаться утаить свои чувства. Но сам Лучо? Что он подумает? Что если он не любит, или любит не так, как ты? Возможно ли после такого работать, дружить дальше, или нет?
Поэтому теперь цель была новой: сказать о своих чувствах как можно аккуратнее, чтобы ни к чему не обязать парня и ничего не испортить.
Ты думал, может, поговорить об этом когда вы приедете на ферму к его родителям, доделывать предстоящий альбом и писать новые песни? Но в эти дни чувствуется напряжение. Совершенно логичное, ведь после победы на фестивале Олли до сих пор думает, стоит ли ему ехать на Евровидение или нет, и Лучо сказал телеканалу, что готов поехать сам в случае его отказа. А теперь он сам сомневается из-за своего ответа. Так что даже тот факт, что вы сейчас не в Нигуарде, где Лучо не может написать абсолютно ничего, не успокаивает. И как тут говорить?
В вечер, когда ему должны позвонить, ты просто достаешь телефон и снимаешь его, смущенного, тревожного, истощенного ожиданием. Ты даже думаешь, а может, сказать прямо сейчас? Чтобы не расстроить его еще больше, если Олли согласится поехать на Евровидение. Или не перебить вкус радости, если тот откажется. Потом задумываешься, что, наверное, это какое-то извращение — признаваться лучшему другу в любви, всё это ещё и снимая. Но хочется. Сердце в груди бьется от этой мысли так сильно, а ожидание усиливает тряску рук. Спасает только стабилизатор в камере…
— Я сейчас даже ничего не делаю. Зачем ты снимаешь? — Кажется, парень немного смирился с фактом того, что ты делаешь это просто так. Ну, ему так кажется. Он такой уставший, и все равно очаровательно милый.
— Потому что интересно смотреть за тобой. — Отчасти правда, но ты над ответом мало думаешь, потому что мысль о признании крутится в голове. — Но я могу выключить, если не нравится.
— Да нет, просто странно. Ты будешь весь день снимать, как я сижу в кресле? — Он улыбается в камеру. Может, пытается отвлечься.
— Если потребуется, то хоть неделю буду тебя так снимать. — Вы начинаете смеяться, но вас прерывает телефонный звонок.
Пока Лучо отвечает, ты приближаешь его лицо. В нем сейчас так много всего, и ты знаешь, в чем причина. Знаешь, кто звонит. Парень кивает, говорит «да» и «ага», хмурит брови, а затем лицо вытягивается. Он поворачивает голову прямо к тебе, рот приоткрыт. Этого ты уже сам не понимаешь. Тебе кажется, что все плохо, из-за чего думаешь, что, а может, все-таки зря снимаешь. Может, потом придется удалить это ужасное видео с разочарованием от отказа. Но разговор заканчивается, и ты слышишь:
— Я еду. В смысле Евровидение. В смысле… Прямо в Швейцарию. — Ты облегченно выдыхаешь, но все еще не отводишь камеру. Она фиксирует Лучо: как он глубоко дышит, его потряхивает, а глаза начинают блестеть от слез.
— Ты чего? — картинка на экране сменяется, ведь ты поднимаешься и подходишь к парню, а затем и вовсе отключаешь съемку. Даже при таком положительном исходе её не стоит продолжать. Он нужен тебе сейчас без посредника в виде объектива. Ты обнимаешь Лучо, а он плачет тебе в плечо. Ты на миг задумываешься, не потечет ли его карандаш для глаз, но потом вспоминаешь, что дома он не красится. — Все же хорошо. Ты едешь. Господи, да ты едешь на чертово Евровидение, будешь представлять Италию!
— Да, я поэтому расчувствовался. — Лучо отстраняется и трет свое лицо. — Ах, Господи. Мне надо успокоиться… И пойти рассказать об этом родителям. Но я не могу перестать плакать. — Вы смеетесь, и ты понимаешь, что ничего говорить не надо. Точно не сейчас. Не тот момент, который стоит разрушать. Сейчас Лучо совершенно прекрасен, и ты только и можешь любоваться, потому что стесняешься снова достать телефон.
***
— Энеа, тихо. — Лучо пытается успокоить старушку-собаку, остро реагирующую на любых незнакомцев. Тебя она уже давно знает и больше не лает, наоборот, даже дается погладить. Но на сегодня было договорено об интервью для Vanity Fair — поговорить о грядущем альбоме, Sanremo, Евровидении, поэтому ферму посетили журналист и видеограф. Фотографировать Лучо при ком-то незнакомом было странно, особенно когда вас еще и снимают со стороны. Как будто ты пытаешься поцеловать его при посторонних, хотя ты даже наедине его не целовал никогда. И не сделаешь этого. Ты решил, что остаться за камерой, остаться соавтором и лучшим другом — вариант не просто безопасный, а самый подходящий тебе. Как минимум потому, что ты не чувствуешь такого сильного мучения от неразделенной любви, как это описывают другие. Наоборот, твоя любовь тебя же подбадривает. Стимулирует писать с ним музыку дальше. Да даже делать эту обычную фотосессию для интервью в журнал. Если бы не любовь, ты бы этого не сделал. А если бы признался, всего этого тоже могло бы уже и не быть. Наверное, это плюс отсутствия сексуального влечения в таком большом, бескрайнем чувстве. Сегодня Лучо какой-то особенно очаровательный. Он одет в свое желтое болеро с подплечниками, сидит на небольшой поляне, заросшей ромашками, а в руках держит детский рояль с разноцветными клавишами. Он не просто музыкант — он настоящий менестрель, просто с налетом семидесятых. Кому это могло прийти на ум кроме тебя? Никому. Как раз потому, что ты влюблен, и можешь направить чувства в нужное русло. — Будешь переодеваться в другой костюм? Будем снимать тебя с картинами мамы. — спрашиваешь, пока делаешь последнее фото на полянке, где Лучо полулежит рядом с этим роялем. — Только если моя бабушка не нашла его и не пытается зашить. — Парень посмеивается и встает с земли. Какой-то он и правда прекрасный, что ты вздыхаешь от избытка чувств. Увы, это не остается незамеченным. — Что-то не так? — А? Нет, все супер. Пошли тогда переодевать тебя, модник. — ты ухмыляешься. — Будем потом развешивать ретро-фон? Он мятый весь. — Ты сам одет как щегол сегодня. — Лучо легонько толкает тебя в плечо. — Да, почему нет? Легкий небрежный тон в модном издании. Так и надо. И вы идете к дому. А ты раздумываешь: почему нельзя остаться тут навсегда? Вдали от шумного Милана, который, вы оба, конечно, любите, но жить в нем так и так становится все сложнее. Может, стоит предложить другу в старости уехать жить сюда? Жить среди полей, разводить лошадей, гулять с собаками… Ты уверен, что твоя любовь доживет до времени, когда вы одряхлеете и будете с трудом передвигаться. Любовь доживет только если ты сохранишь ее в секрете.
