Танатофония

Мэдди не была рождена для любви. У неё в крови было что-то иное — что-то, что пульсировало в венах как чернила в воде, расплывающееся пятно хаоса. Она не умела любить — не потому что не хотела, а потому что знала: любовь делает слабым. А слабость чужда для неё. Её учили разрушать красиво: связи, ожидания, внутренний покой других. Она приходила в жизнь людей, как сигаретный дым — сначала манящий, потом удушающий. Одна ночь? Без проблем. Даже не ночь — пару часов в чужом подъезде, на крыше, в ванной, где воздух пахнет чужими духами и попытками быть ближе. Мэдди не давала обещаний. Её не нужно было завоёвывать — её нужно было просто пережить.

***

Матея не верила в любовь. Для неё это был вирус, социальная конструкция, способ продавать шоколадки и песни про страдания. Иллюзия, чтобы заставить людей думать, будто они не одиноки. Но она — знала. Люди приходят и уходят. Всё заканчивается. Всё. А зачем привязываться к тому, что обречено? Она не ломалась. Она выбирала не чувствовать — по крайней мере, делала вид. Её чувства были как заминированное поле: вроде идёшь, всё спокойно, но один неверный шаг — и тебя разносит на куски. Но всё это — теория. Потому что была Мэдди. Мэдди, от которой пахло цитрусами и апельсиновой жвачкой. Мэдди, чьи волосы были как пламя — мягкое, тёплое, и опасное. Матея не признавалась себе, насколько сводит с ума этот цвет. Красный — это же огонь. Это беда. Это то, на что смотришь, зная, что сожжёт, но всё равно не отводишь взгляд. Волосы Мэдди были как предупреждение, которое Матея успешно проигнорировала.

***

Мэдди тоже что-то чувствовала. Точнее — она думала, что не чувствует, пока не смотрела на кудри Матеи. Черные, как ночь, они падали на плечи, иногда цеплялись за воротник, иногда — за чьи-то пальцы. Когда Матея хмурилась, волосы закрывали ей лицо, и Мэдди хотелось их убрать. Осторожно, почти ласково. Но она никогда не делала этого. Потому что так делают в фильмах про любовь. А она — не любовь. У Матеи были глаза цвета кофе — тёмные, с оттенком печали, как будто она уже видела слишком много, и ничего хорошего. У Мэдди — зелёные, как трава после дождя, и такие же опасные — потому что в них была весна, но весна — это не только цветы. Это ещё и паводки. И грозы. И непредсказуемость. Когда они смотрели друг на друга, то делали это, будто издалека, через стекло. Словно боятся тронуть, чтобы не разбить друг-друга.

***

Они были лучшими подругами. Но один раз — однажды, на скучной вечеринке у кого-то из знакомых — они поцеловались. Не всерьёз. Просто… по приколу. Просто проверить. Просто потому что «все лучшие подруги так делают». По крайней мере, так они потом говорили друг другу. Но на самом деле… поцелуй был как вспышка: короткий, яркий, и оставил за собой длинную, мучительную тень. После него Мэдди долго молчала. А Матея, вернувшись домой, закурила на балконе и долго смотрела на небо, где не было звёзд. Они делали вид, что ничего не случилось. Потому что так проще. Потому что признать — значит разрушить. А разрушать — это то, что умеет Мэдди. Но не то, что она хочет делать с Матеей. Когда Мэдди ложится в кровать, она думает о кудрях, что щекотали ей лицо. Когда Матея закрывает глаза, она видит огонь, который хочет потрогать — и знает, что обожжётся. Любви между ними нет. Не должно быть. Не может быть. Это они говорят себе каждый день. Но, чёрт возьми, это не работает.

***

Что же. Всегда есть выход. План Б, запасная мысля, зовите как хотите, синонимы ведь. На балконе было темно, словно внутри сломанной лампочки. Только мерцание неона за чьим-то окном мигало в такт битью сердца — розовый, синий, розовый, синий. И в этом ритме, под звуки города, который плевать хотел на чужие трагедии, две девочки сидели напротив друг друга. На полу, ледяном полу. На холоде, который пробирал до дрожи. В руках — по пистолету. Настоящему. Холодному. Слишком тяжёлому для чьих-то юных ладоней. У обоих — дуло к лбу другой. И тишина. Такая, в которой слышно, как сердце стучит болезненно.

***

Матея давно жить не хотела. Не в смысле «плачу в подушку» — а в смысле, что больше не чувствовала смысла. Всё было одно и то же: люди, которые делают вид, что слышат; учителя, которые не видят; друзья, которые держатся на иронии и общих треках в плейлисте. Она существовала, но не жила. Как черновик, который все забыли стереть. Она много раз думала: если бы кто-то выстрелил — я бы не увернулась. Но у самой рука не поднималась. Не от страха. От бессмысленности. Зачем? Всё равно ничего не изменится. Но рядом была Мэдди. И с ней — хоть и не было легче, но было иначе. А теперь они были здесь. Лоб Мэдди напротив, холодный металл чуть дрожал в руке. У Матеи сердце не билось чаще — оно будто наоборот, замирало, слушая. Как будто ожидало: ну, давай. Сделай это. Мэдди молчала.

***

Мэдди стало скучно жить. Она не была из тех, кто страдает втихаря — ей просто всё начало казаться одинаковым. Новые лица? Те же диалоги. Новые связи? Всё кончается одной и той же пустотой. Она пробовала всё: адреналин, секс, ночь, краска, крики, молчание. Всё. И всё было как фон. Никакой глубины. Только поверхность, по которой она скользила, как брошенная бутылка по воде. И Матея... Матея — единственная, кто не позволял упасть. Мэдди не думала, что может влюбиться. Это ведь про боль. Про зависимость. А она не хотела зависеть. Но в какой-то момент поняла: эта девочка с кольцами на пальцах и печалью в голосе — стала ей важна. А теперь Матея держала пистолет. И у Мэдди был свой. Направленный точно между бровей Матеи. — Готова? — голос Мэдди был ровный. Почти мёртвый. Но срывался на последней букве, будто что-то мешало внутри. Матея кивнула. Слишком резко. Слишком быстро. Как будто боялась, что передумает. — На счёт три? — Да. И молчание. Секунда. Две. — Раз, — выдохнула Мэдди. Матея смотрела прямо в зелёные глаза. Как же они, чёрт, светятся в этой темноте. — Два, — сказала Матея. Чуть дрожащим голосом. Чуть мягче, чем надо. Как будто не «два», а «прощай». И... — Три. Щелчок. Тишина. Пауза. Потом — резкий, оглушающий хлопок. Один. Второй. Ни крика. Ни слёз. Ни драматичного вздоха. Просто — тишина. И два тела на полу. Рядом. Пистолеты скатились из рук. И лежали рядом, как игрушки, потерявшие интерес. В комнате запахло порохом и металлом. Кровью и смертью. Или — освобождением. И если бы кто-то увидел их в этот момент — то, возможно, заметил бы, что их руки почти касаются. Почти. На пару сантиметров ближе — и были бы сцеплены. Но нет. Не успели. Две девочки. Огонь и тень. Любовь и отказ. И один щелчок закончил абсолютно всю их неудачную историю любви.