И река эта выйдет из берегов

Эта ебанутая рейвенкловка, подружка Поттера, выглядит просто отвратительно. Блейз на такую не посмотрел бы. Он пока что в своем уме; он не смотрит на нее и сейчас. Да, Блейз не смотрит, а потому не видит: худых коленок, выглядывающих из-под юбки голубого платья (на левой — старый уродливый шрам); тонких бледных пальцев, унизанных дурацкими кольцами из бисера; копны светлых волос, испорченных розовыми прядями. Он не видит искусанных губ и безвкусных сережек, не видит россыпи серебристых блесток на скулах и — почему-то — на тощих ключицах. Он не смог бы даже назвать ее имени. Она тоже точно не помнит, как его зовут. — Блейз Забини, — пропевает она. Подпрыгивает, машет узкой ладонью. Ее движению вторят и безвкусные сережки, и пошлые пряди. Блейз кривится в улыбке, фальшивой, как лепреконское золото. — Луна Лавгуд. С ней можно излишне не любезничать. Пусть никто из приближенных к Поттеру с Блейзом так радостно не поздоровался бы, Лавгуд стоит сразу сбросить со счетов. Она полоумная. Не в себе. Это было ясно еще в школе, ну а сейчас — и учитывая ее внешний вид — вряд ли что-нибудь изменилось. Хорошие с ней отношения не сулят никакой выгоды. Ее отец держит третьесортный журнал, который остался на плаву и потеснил даже «Ведьмин досуг» только потому, что несколько раз там печатали эксклюзивные интервью с поттеровской шайкой. Лавгуд эти интервью и брала. Были какие-то еще репортажи, которые долго обсуждали — Блейз их не читал, ему заняться, по-вашему, нечем? — вот и все. Больше об этой чокнутой за последние четыре года он ничего не слышал. Лавгуд подходит ближе и, наклоняясь (в нос ударяет аромат глицинии), доверительно шепчет — словно делится секретом: — Я собираюсь написать огромную статью о Риме для юбилейного номера «Придиры». Блейз отшатывается от нее как от смердящего бродяги, привязавшегося к нему в магловской части Афин. Лавгуд, кажется, не замечает его реакции. — Выглядеть это будет как реклама агентства Халлидея, — продолжает она. Блейз хорошо знает, кто такой Халлидей: сам покупал у него тур. — И все же реклама — не главное… Говорят, здесь развелось много люменвернов. Они обитают у римских дорог и прячутся в древних развалинах. Некоторые считают, что лучше всего их видно в свете весеннего солнца… Я захватила специальные очки… И, вынув из вышитой золотом синей сумочки, демонстрирует совершенно безумную конструкцию. Блейз уверен, что вот-вот скажет что-нибудь очень обидное, но только невнятно бормочет о том, что полумифические существа ему безразличны. Что о люменвернах наверняка сообщают те, кто не способен отличить фею от тролля. Его почти-грубость разбивается о панцирь голубого шелкового платья и остается лежать осколками на мраморном полу у ног Лавгуд. Она перешагнет их, даже не заметив. — А ты почему здесь? Она беседует с ним так, словно в школе они дружили. Раньше создать хотя бы видимость дружбы с кем-то вроде Лавгуд Блейз смог бы только если бы ему угрожал поцелуй дементора. А тут он, не узнавая себя, нервно крутит на пальцах тяжелые перстни с ониксом и нефритом. Выдавливает: — Здесь завершится мой Гран-тур. — Ты путешествовал по всей Европе? — По всему миру. Это заняло год. — Как здорово! — Лавгуд хлопает в ладоши, встряхивает головой, и ее волосы рассыпаются по плечам в еще большем беспорядке. — Скажи, ты был в Египте? Видел серпопардов? Если у тебя есть какие-нибудь колдографии, мы могли бы… Их прерывает — и охуенно вовремя — мистер Фарадей, пузатый гид, работающий на Халлидея. На его услуги Блейз согласился потому, что устал попадать в бесконечные передряги. Каждый раз, как только он сворачивал с маршрута, обозначенного в брошюре агентства, происходило что-нибудь интересное. Но когда египетские алхимики едва не лишили его руки, попытавшись провести темномагический ритуал, Блейз решил завершить Гран-тур размеренно. Решил: так уж и быть — с неделю погуляю по городу под присмотром гида. Кроме Лавгуд, в группе еще пара магов в возрасте и Рольф Скамандер. Этот нескладный веснушчатый мудила не понравился Блейзу с первого взгляда. Их знакомство состоялось тут же, в холле отеля. Блейз успел узнать о нем все необходимое: совсем недавно окончил учебу в Ильверморни; путешествует по Европе в поисках то ли растений, то ли животных; придурковатый. Неудивительно, что с Лавгуд они поладили сразу. Блейз плетется за ними, отставая на шаг, и по неизвестной причине злится. Рим, вырастающий вокруг, красив даже слишком, и это еще одна проблема — когда Блейза что-нибудь искренне восхищает, ему кажется, что его сердце перестает ему принадлежать. Отвратительное чувство. — Мисс Лавгуд, а знаете ли вы, что на Авентийском холме располагался храм Луны? Он был разрушен во время Великого пожара в шестьдесят четвертом году нашей эры… «Нерон среди руин Рима», вспоминает Блейз еще до того, как Фарадей начинает о нем говорить. — Он правда был настолько безумен, что декламировал стихи перед охваченным пламенем городом? — со странным акцентом спрашивает один из пожилых магов. Ебаная поэзия. Блейз всегда относился к ней с подозрением — как и ко всему, что кажется чересчур витиеватым. Оторванным от реальности. Непрактичным. Блейз, разумеется, любит не только исключительно утилитарное. Искусство интересует его как инвестиция. Весь его дом — в красивых вещах. Он сам всегда — в красивых вещах. Мама никогда не появляется на людях в одном и том же наряде дважды, а Блейз — от и до ее, только ее сын. Ему совершенно неважно, кем был папаша, голоса которого он даже не помнит; неважно и то, кем был каждый из шести псевдоотцов после него. Совершенно неважно, для большей уверенности вновь и вновь повторяет себе Блейз. О статусе мужчины, кроме красивых вещей, говорят и красивые женщины, которые рядом с ним находятся. Вкус у Блейза очень избирательный и никогда его не подводит. Первый и единственный прокол случился еще в школе с девчонкой Уизли — чересчур пытливая Пэнси заметила, как Блейз на нее пялится. Все оказалось не слишком серьезно: помогло пару раз подрочить. Хотя перед собой ему за то подростковое наваждение уже не стыдно — Уизли действительно дьявольски красива. С этим поспорил бы только слепой. А что до предателей крови… Хуй с ними. Поттер победил, и отрицать перемены — значит оказаться на дне; закончить так же, как закончил тот безумный фанатик и все идиоты, которые решили до конца за ним следовать. Блейз на такое не подписался бы. Откровенно говоря, за последний год у него было несколько интрижек со смазливыми полукровками. Правда, забывал о них Блейз в ту же секунду, когда прикасался к очередному порт-ключу. Типажа у него нет, но всех — от рыжей Уизли до брюнетки, с которой он познакомился в Синтре — объединяет то, что они очевидно, неоспоримо красивы красотой, не вызывающей сомнений. Блейз себя знает. Он знает, какие ему нравятся (и нравиться должны) — и вот, например, эта Лавгуд со своими глупыми прядями и цветастыми кедами противоположна им настолько, что при попытке оценить ее привлекательность (исключительно от скуки и привычки оценивать всех вокруг) становится почти смешно. — Но ведь, — говорит Блейз, когда Скамандер отходит, чтобы купить джелатто — они остановились посреди очередной неприлично великолепной площади, — римские дороги есть не только здесь. Ты могла бы поискать этих своих… люменвернов даже в Британии. Лавгуд оборачивается к нему, словно они продолжили ненадолго прерванный разговор, и кивает. — Я искала. Их там не оказалось. Да и все сообщения от очевидцев поступают из Италии. Поисками в центре Рима я привлеку много внимания, но Аппиева дорога отлично подойдет. Мистер Фарадей сказал, что мы обязательно туда отправимся. — Глаза у Лавгуд светлые, совсем нездешние, и искрятся, искрятся как лед на солнце — Блейз на мгновение заподазривает косметические чары. Бред, она не стала бы таким пользоваться. — Рольф пообещал мне помочь. Я как знала — взяла несколько пар очков. И на тебя хватит! Блейз не понимает, чего в эту секунду испытывает больше: отвращения к их инфантильной возне или ужаса от того, что участвовать отказывается не сразу. — Жаль. — Лавгуд задумчиво вытягивает торчащую из рукава платья нитку и убирает в сумочку. — Но если передумаешь — только скажи. И пока она ест якобы случайно купленную Скамандером лишнюю порцию джелатто — дешевый трюк, Блейз таким разве что в школе занимался бы, — приходится подавлять подступающую тошноту. Целый день он пытается сосредоточиться на чем-нибудь еще, на чем угодно, но все сливается в одно. Они ходят по древним развалинам, петляют по улочкам — город словно прижимает их к себе и не собирается отпускать. Город цветет. Он наверняка знает, что его разглядывают, и выставляет напоказ лучшее: охру, мед, сизый пепел, белоснежный мрамор. Он против воли заставляет задерживать дыхание: вот Колизей и Форум, вот обшарпанные ставни старого дома, вот изрезанные трещинами колонны на фоне яркого неба. Здесь пахнет сицилийскими апельсинами (ящики с последним урожаем громоздятся прямо у магазинов), свежим бельем, которое сушится на балконах (из квартир доносится старая итальянская музыка, ругань и смех), крепким кофе и сдобой (в раскиданных повсюду пастичериях, остериях и тратториях жестикулируют больше, чем говорят)… И розмарином, и газетами, которые сидя на террасах читают неторопливые горожане, и рассохшимся деревом, а еще… Лавгуд задает какой-то вопрос, прикасаясь к его голому предплечью: стало жарко, поэтому Блейз высоко закатал рукава рубашки из тонкого поплина. Мгновение он завороженно смотрит на то, как ее бледные розоватые пальцы выглядят на его коже, а затем шипит — и как будто бы с ненавистью: — Не смей ко мне прикасаться. Скамандер, делавший вид, что не смотрит в их сторону, подлетает тут же. — Эй! Что ты ей сказал?! — Я сказал… — Рольф, — невозмутимо улыбается Лавгуд, — все в порядке. Скамандер пыхтит, и уродливые веснушки на его лице оттеняются гневным румянцем. Он, хоть и выпускник Ильверморни, по кольцу с гербом Слизерина с самого начала мог бы понять, что Блейз в действительности из себя представляет. — Все в порядке, — повторяет Лавгуд. — Не каждый переносит, чтобы его касались. Разве не так? Ты же занимаешься волшебными существами, поэтому должен это понимать. Она то ли пристыжает Скамандера, что само по себе поразительно, то ли унижает Блейза, сравнивая его с каким-нибудь гиппогрифом. Может, все сразу. На них уже начинает поглядывать Фарадей, и Блейз выбирает промолчать, продолжая показательно любоваться Тибром. Лавгуд кидает короткий взгляд из ей свойственных: такой, будто она про тебя знает больше, чем знаешь ты сам. От этого взгляда любому сделалось бы не по себе, но Блейз очень быстро и вовсе сходит с ума. У вод Тибра необычный цвет, скрипит Фарадей. Гораций говорил о нем — flavus — золотисто-желтый, мутный. Вергилий объяснял, что это значит еще и — желтый от поднятого со дна песка. Той же ночью Блейзу снится все, что он из сегодняшнего дня запомнил: голубой шелк ее платья, золото — желтое и розовое — ее волос, завивающихся на концах, тонкие запястья с прожилками вен. Талия у нее узкая настолько, что он наверняка мог бы обхватить ее ладонями, сомкнув пальцы. Во сне Блейз явственно видит, как солнце лижет ее ключицы, и тоже хочет их вылизать. Он делает это без лишних сомнений и ощущает горький вкус серебристых блесток. Блейз захлебывается. Блейз тонет, когда ставит ее на колени прямо посреди пыльной дороги, на древних камнях, исполосованных следами повозок и колесниц. Она прогибается, опирается на локти — и в груди у Блейза все сжимается от предвкушения: она обязательно сотрет колени и руки в кровь. Хорошо бы, чтобы остались шрамы: так она не забудет о том, как он ее трахал, даже когда разделит свою жизнь с кем-нибудь себе подходящим. Этот долговязый придурок никогда не сможет насладиться ею так, как Блейз — у него попросту нет вкуса; он не знает, что такое настоящее желание. Блейз не снимает с нее ни платья, ни кед. Он опускается позади и задирает подол. Колени и запястья у нее, может, и худые, но задница — что надо. От нетерпения у Блейза дрожат руки, и он старается делать все медленно, чтобы не выдать себя — стаскивает ее белье ниже, так, чтобы все ему было хорошо видно. При виде ее дырки рот наполняется слюной. Блейз сначала оглаживает, а затем сжимает ее бледные бедра, чтобы приоткрыть, облегчить своему языку доступ. Она горячая, горячее нагретых солнцем камней. Она течет и хныкает, ерзает, наверняка пытается посмотреть на него через плечо. Блейз прерывается, чтобы нависнуть над ней, поцеловать выше, между лопаток — там, где над вырезом платья белеет голая кожа. Ее волосы спутались и разметались, смешались с дорожной пылью. Они струятся как воды Тибра, и Блейз собирает их в кулак. Поэтому у нее наконец получается на него взглянуть — сначала Блейз замирает, замечая, какой длины оказываются ее светлые ресницы, а затем окончательно каменеет: у нее огромные, огромные глаза, и смотрит она так, как никто другой. Блейз просыпается весь в поту, под ярким лунным светом, который бьет сквозь незадернутые шторы. Он дрочит до исступления, чтобы прочистить мозги, а когда приходит в себя, решает: больше он на Лавгуд не взглянет, не обратит ни малейшего внимания. Его план сыпется в тот же день. Они на Аппиевой дороге — уже наяву — и каждый булыжник под ногами напоминает о том, что было во сне. Стрелки обступающих их кипарисов, цветущая глициния, руины гробниц — ночью он видел это с ясностью человека, который бывал здесь не раз. Лавгуд постоянно оборачивается, словно хочет убедиться, что Блейз действительно плетется позади и не вздумал покинуть их убогую компанию. К этому решению он близок. Все так же, как во сне, но совсем иначе: кругом люди и звуки, которых не было. Бубнеж Фарадея, бесконечные вопросы пожилых магов и неуемный восторг Скамандера. Он нацепил на себя эти дурацкие очки — в отличие от Лавгуд, на нем они смотрятся чужеродно, — и теперь бегает от одного края дороги к другому, заглядывая за развалины, всплескивая несуразными узловатыми руками. Блейзу хочется их переломать — и лучше просто так, а не магией. Скамандер наклоняется к Лавгуд слишком близко, жарко шепчет ей на ухо, после чего они оба восторженно смотрят на останки каких-то строений из плинфы. Не смей ко мне прикасаться, сказал Блейз вчера, а теперь думает, что взял бы Лавгуд на этой плинфе, под кипарисами, при Скамандере, чтобы тот навсегда понял, куда лезть не следует. В новом сне будет немного иначе: Блейз выебет ее, перегнув через античные обломки. Заставит — языком или пальцами — кончить первой, а затем кончит сам — внутрь, и вытащит не сразу. На дрожащих ногах Лавгуд встанет, одергивая короткое платье, и его сперма потечет по внутренней стороне ее бедра — почти такая же белая, как и ее кожа, а потому едва заметная. Но Блейз будет об их секрете знать. Он зажмет Лавгуд за следующей же разрушенной виллой, чтобы хорошенько рассмотреть, как она везде, где нужно, покраснела, и проверить, хочется ли ей еще. А тебе самому — тебе так кого-то раньше хотелось? Лавгуд карабкается по холмам и руинам вдоль царицы дорог, не подозревая о его мыслях. Он чуть не сдается перед последней: это быстро пройдет, если я ее и в самом деле трахну. Искусанные губы Лавгуд двигаются, но Блейз не слышит, что она говорит. Она сняла очки, сдвинув их на волосы, и на переносице у нее остались следы. Значит, в своих подозрениях он прав — ее кожа легко краснеет. — Нашли? — Ни одного люменверна. — В противовес своим словам Лавгуд широко улыбается. — Но зря ты отказался. Мы обнаружили… Что-то там они обнаружили, Блейз приказывает себе не слушать. Еще не хватало и вправду этой херней заинтересоваться. — И что теперь? Продолжите с диким видом бегать по римским дорогам вдвоем? Выходит жалко и чересчур очевидно. Блейзу становится неловко даже перед полустертыми барельефами. Лавгуд все, видимо, понимает — блядский Рейвенкло, — но, что куда хуже, и не думает удивляться. — Нет, — отвечает она коротко. — А ты мне, кстати, так и не ответил насчет серпопардов. — У меня нет колдографий, — пожимает плечами Блейз, — но зато есть пара интересных историй. Перед ним расстилается чертов центр мира, но видеть по-настоящему он может только ее глаза. К полудню следующего дня, когда они всей группой добираются до площади Минервы, погода начинает портиться. Солнце прячется за облака. — Раньше, пока стихию не обуздали, разливы Тибра становились настоящим бедствием, — говорит Фарадей и указывает на фасад базилики. — Здесь отмечены уровни наводнений на протяжении веков. Видите верхнюю отметку? Это конец шестнадцатого века. Почти весь Рим ушел под воду… А теперь прошу внутрь: Санта-Мария-сопра-Минерва — единственный готический храм в городе… Остальные мешкают, задрав головы и рассматривая отметки, поэтому Блейз заходит в базилику первым. Она встречает его сладковато‑пряным ароматом ладана и синим небосводом, усыпанным золотыми звездами. Ладан смешивается с густым запахом восковых свечей — их фитили мерцают в полумраке. Здесь царит священная тишина и обыденный гул одновременно. Блейз окидывает взглядом разноцветные витражи, мраморные статуи и деревянные скамьи, стоящие по краям нефа. Выбирает ту, что в тени, и садится: если вдруг Фарадей его потеряет, оно и к лучшему. Можно будет до позднего вечера шататься по Риму в одиночку. Теперь ему кажется, что отказаться от экскурсий и попасть в очередную историю (пусть даже проснувшись в итоге на другом конце города обокраденным и с поломанной палочкой) было бы куда лучше, чем повстречать здесь эту… — Я хотел побыть в одиночестве, — цедит Блейз, раздраженно прокручивая на пальце кольцо. Лавгуд, бесшумно севшая рядом, смотрит на него мгновение, прежде чем сказать своим привычным как-бы-отстраненным тоном: — Это неправда. Сначала Блейза окатывает волной злости, но длится это недолго. Он поднимает глаза к своду-небу и ощущает себя невозможно уставшим. — Думаешь, что все знаешь? Что раз взглянула — и смогла все понять? Она смотрит перед собой, на золотой алтарь: профиль, как и все в ней, тонкий; волосы от влаги завиваются сильнее, а кожа кажется почти прозрачной. На секунду Блейз думает, что видит призрака или сон. Ему хочется дотронуться до жилки на ее шее, чтобы почувствовать, как она бьется. Лавгуд и правда горячая, полная жизни — не призрак, не наваждение, не плод больной фантазии. Она легко улыбается, продолжая глядеть на алтарь, и Блейз, словно ошпарившись, убирает руку. Он вспоминает: она была в плену, гнила в подземелье Малфой-мэнора, пока Драко носил ей объедки. Она сражалась с Пожирателями. Она не погибла в Битве за Хогвартс, хотя наверняка бросилась в самое пекло, чтобы помочь своим доблестным дружкам, которые до этого над ней посмеивались. Ее хрупкость обманчива. Она выжила там, где не каждый смог бы. Блейз тоже выжил — в безумном Гран-туре, но это так, в попытках найти… — …путь. Блейз хмурится и смотрит на свои руки, сжатые в кулаки на коленях, словно впервые их видит. — Что? — Люди часто приходят в церковь, когда не знают, куда им идти. Блейз молчит. Его, во-первых, слабо волнует, чем занимаются маглы, а, во-вторых, ему совершенно не хочется хотеть разговаривать с Лавгуд. Это — куда опаснее, чем просто мечтать ее выебать. — Ты считаешь, что религия — глупость? Промолчать, промолчать, промолчать. Встать, уйти, оборвать этот никчемный разговор. — Я считаю, что тупые маглы молятся тому, чего нет. Совсем как тупые маги, гоняющиеся за волшебными тварями, которых не существует. — И все же, — тихо отвечает Лавгуд, — то, что ты сейчас видишь — плод веры. Она заставила людей создать нечто реальное и потрясающе красивое. — Может, и так. Но за этой красотой не найти ничего, кроме заблуждений. Она снова улыбается. — Как маглы ходят в церкви, я хожу в сад у нашего дома. Там погибла мама — от собственного же заклинания, которое хотела улучшить. Мне нравится подолгу там сидеть, разговаривать с ней. Я верю, что она меня слышит, и мне становится спокойнее, понятнее, что делать дальше. Я росла без матери, а ты — без отца. Разве ты не знаешь, о чем я говорю? И если так, то разве… Блейз резко встает, и скрип скамьи отзывается оглушительным эхом. — …разве есть что-то реальнее того, что мы всем сердцем чувствуем? — У меня совершенно нет желания пытаться вникнуть в этот бред, — говорит Блейз без всякого выражения. Он не удивился бы, если бы сейчас из-за колонны выскочил пылающий праведным гневом Скамандер и принялся защищать даму сердца, но тот куда-то запропастился. Лавгуд встряхивает головой. Ее волосы переливаются, поймав отблеск свечей, и Блейзу сразу становится сложнее дышать. Он понимает, что ему не выплыть — вода достает до капителей колонн. — Извини. Я не хотела тебе досаждать. Просто ты выглядишь потерянным. Как человек, который... Блейз не слышит, не слушает ее больше, и быстрым шагом выходит из базилики. До позднего вечера он, как и хотел, шатается по городу подальше от сегодняшнего маршрута. И хотя в дождливом Риме шумно, в голове у Блейза звучит только голос Лавгуд — то еще тише обычного, то громкий, словно усиленный Сонорусом. Тибр не особенно красив, но оторвать от него взгляд невозможно. Тибр кажется спокойным, но обладает силой, способной разрушать города. Когда Блейз садится под раскидистым платаном, дождь усиливается. Каменные плиты набережной совсем потемнели. Все вокруг прячется в дымке: противоположный берег, арки мостов и даже небо. Прохожих почти нет — никто не замечает, что Блейз накладывает на себя водоотталкивающие чары. Пахнет не только дождем. Пахнет речным илом, влажной землей и молодой зеленью. Блейз смотрит и смотрит, как под Понте-Систо бурлит, пенясь, река, пока сам не промокает насквозь: он не стал обновлять чары. Вода сбегает по шее, за шиворот, и рубашка теперь прилипает к спине. Так и должно быть — ведь он в центре водоворота. Высушить одежду и наложить Импервиус — минутное дело, и все же Блейз долго сидит без движения. Он дожидается, пока тучи рассеиваются и начинают мерцать первые звезды. К полуночи он находит себя у дверей ее номера. После стука Лавгуд открывает так быстро, словно кого-то ждала. Скамандера тут нет — она одна. — Если год назад я отправился в Гран-тур для того, чтобы прийти сегодня к тебе, — говорит Блейз вместо извинений, — то я просто не мог заранее этого знать. Она уже, видимо, приготовилась ко сну: на ней мешковатая одежда в роли пижамы, а волшебная палочка заложена за ухо. Выражение лица у Лавгуд такое, будто Блейз, являющийся в полночь к ней на порог — совершенно обычное дело. — Проходи. — Она сторонится, впуская его. — Я как раз не могла уснуть, читала о римских дорогах. На кровати и правда лежит огромный фолиант, раскрытый на середине. Рядом — разоренные упаковки от сладостей. Блейз не решается сесть на кровать, каменея от незнакомого смущения, которое абсолютно не вяжется с тем, что он уже успел себе напредставлять. — Я уверена, что мы ищем люменвернов в правильном месте, — говорит Лавгуд, садясь у фолианта и постукивая палочкой по странице, чтобы сделать карту объемной. — Но что, если мы ищем их в неправильное время? Блейз опускается в бархатное кресло и разворачивает фантик брошенной ему шоколадной конфеты. — Хочешь полазить по развалинам вдоль Аппиевой дороги в лунном свете, а не солнечном? Лавгуд сосредоточенно кивает, не замечая, как ворот огромной футболки сползает с ее плеча. Блейз давится конфетой, и этого она не замечает тоже. — Так что же тебя останавливает? — спрашивает он, откашлявшись. — Ничего. Мне нужно только переодеться и аппарировать ко входу к катакомбам, там сейчас точно никого нет. Блейз делает как можно более скучающее лицо. Ему не хочется думать о том, что, не приди он сейчас, Лавгуд могла бы разбудить этого жалкого натуралиста. — Придется составить тебе компанию. Мало ли что ночью может произойти… — О, Блейз, не стоит волноваться, — отвечает она, захлопывая фолиант. — Я где только ночью ни ходила — и ничего. Однажды в полнолуние меня занесло на поляну, куда наведываются оборотни. — Я не волнуюсь, — врет Блейз. — Просто тоже совершенно не могу уснуть. Переодевайся — и аппарируем. Лавгуд, заговорщицки улыбнувшись, кидает ему в руки расшитую сумку и спрыгивает с кровати. Его ждет свидание под луной с поехавшей на всю голову девчонкой. Ради того, чтобы ее получить, ему придется бегать по мокрым булыжникам и бесконечно спорить с собой. И даже не рассчитывайте, что сегодня на Аппиевой дороге у вас выйдет собрать на него компромат — любой, кто знает Блейза Забини, вам ответит: не мог он стоять на коленях перед Луной Лавгуд. Что-что вы говорите? В недвусмысленной позе, да к тому же на руинах? Вам показалось. В этот момент вы не могли хорошо разглядеть его лица. Лучше подберите спектральные очки и займитесь делом — поищите, в конце концов, древних духов весны. Их еще называют люменвернами.