анартрия

эта сказка о времени, что потеряно, о словах, не сказанных в темноте. о забытой песне на старом стерео, о постели, помнящей тяжесть тел. о потёртых коленях на больничный штанах и рваных рукавах, о запретном запахе греха. всё о том, что было, и что исполнилось. и о том, чего безвозвратно нет. это всё о том, как мы были юными, и как эту юность беспощадно жгли. разбавляли рутину побегами, бесновались, корчились, как могли. как пытались скрасить пустое, серое, как от врачей прятались на крыше. молодые, глупые, злые, смелые, видели боль и страх. были горы—кочками, реки—лужами, небеса качались над головой. хохотали весело и простужено, говорили громко и вразнобой. мы сердца бросали, как будто мячики: ничего, отскочит, не заболит. под чужими окнами дни маячили, напуская самый небрежный вид. целовали страстно, но взяв ненужное, брали, словно гончие, новый след. мы цеплялись взглядами за наружное, ведь ещё не знали, что смысла нет в мишуре и блеске, пустом кривлянии, если там, за блёстками—лишь труха. мы пытались греться едва потухшим пламенем, но тонули в саже и углях. —мне хватило бы одной твоей тени, господин живой. но ты всегда находился только в темноте, так что даже тени не было. паучок-скалолаз лапками вырисовывает хаотичные узоры аккурат под лампой фонарного столба, еле удерживаясь в моменты сильного ветра. холодный свет излучателя-мучителя заставляет жмуриться всех жителей «коробочки» поочерёдно. среди бездушных колпачков и маленьких домиков, больше напоминающие пеньки, просто скажи мне, что я всё ещё важен. стандартная атмосфера для жителей другой планеты где-то за чертой Вселенной, которую может смягчить лишь его запах. он всегда славился своей примечательной упаковкой. правило трёх «н»: не отчаиваться, не пить, не курить. применимо едва ли, особенно судя по тому, что кто-то скоро будет напоминать паровоз. постукивания маленьких ножек по дереву прошлых времён дополняют композицию. так будет не всегда. —а солнца здесь нет. оно здесь ненастоящее. думается, темнота неизбежна. в «коробочке»—как ее принято называть—и вправду настоящего мало. и маленькие колпачки с помпонами на кончике, и бинты его, волочатся по полу—тоже. а верить в это не хочется. и живой, оказалось, давно таковым не является.

***

в больничной библиотеке лежит книга с закладкой—смятый листок со списком «10 вещей, которые нам обязательно нужно сделать» в церквушке, находящейся на территории больницы, все еще стоят две свечки и рядом—два билета в кино. санитар нашел обручальное кольцо под кроватью в палате, которая пустовала уже несколько недель. сдал в бюро находок. оно пролежало там три месяца, пока его не переплавили на ремонт медицинского оборудования. медсестра рассказывает молодым студентам на практике историю про двух юношей, которые «слишком любили». их боль стала чьей-то байкой. их любовь—ничьей. это был не сон. все, что ты видел и чувствовал—реальность. это было двадцатое апреля дветысячи двенадцатого года. Чонсону могло исполнится двадцать шесть. он бы мирно поглаживал пузатого кота, сидя на стареньком диване в съемной квартире, дожидаясь Чонвона с магазина. он должен был научить его жить или научить умереть, он должен был коснуться своей твердой и красивой рукой его окоченевшего сердца, чтобы оно либо расцвело, либо рассыпалось в прах от прикосновения жизни. ночь пройдет. наступит утро ясное. апрель наступил, как и было обещано. но они не встретились. и больше никакого «привет».