нелюбим, но как будто зависим

У Чонина в печенках сидит учёба и всё, что с ней связано. Его уже выворачивает наизнанку от четырех лет обучения на кафедре иностранных языков, каждодневной долбёжки преподавателей за неправильное произношение и тот факт, что за одну сотую секунды ты не смог подобрать миллиард синонимов к слову «question». Он терпел четыре года, послушно учился и делал домашние задания, чтобы на последнем курсе, когда на носу диплом, пуститься во все тяжкие. Всего лишь на один день в празднование Хэллуина, но кого это волнует. Что вообще надевают люди, когда идут в клуб? Кроп-топы? Что-то из разряда «вырви глаз»? — Чёрт… — Выдыхает Чонин, стоя перед полным шкафом одежды, и потирает указательным и большим пальцем переносицу. Единственный момент — Чонин не особо любил яркие оттенки, предпочитал спокойные тона и гаммы, и ничего вызывающего у него не было от слова «совсем». На диван, стоящий позади юноши, летят брюки из искусственной кожи. Первый элемент шлюшьего образа найден. «Да, сегодня именно такое настроение», — думает про себя Ян, когда старается найти что-то подходящее под его запросы. Однако сколько бы вешалок он не просмотрел, на них были только свитера всех оттенков коричневого, тёмно-зелёные бадлоны, пиджаки и несколько белых рубашек. В таком виде только таких же заучек как он в кофейнях соблазнять — так не пойдет. Мысль приходит в голову мгновенно — выпросить у сестры несколько ярких кофт и отталкиваться уже от них. Юци неохотно достает из своего шкафа несколько кроп-топов разных расцветок с разрезами, странными пятнами от неоновой краски и дебильными (только по мнению Чонина) элементами в виде цепочек и заплаток. — Что это вообще… — Чонин с едва скрываемым отвращением «щипком» подхватывает одну вещь из общей кучи, — ты это носишь? — Либо бери, либо проваливай, — проговаривает раздраженно девушка и ложится обратно на диван, взяв в руки телефон. Чонин выбирает несколько максимально странных, благодарит сестру и уходит к себе. До выхода ещё примерно полтора часа — хватит как раз на то, чтобы поесть, накраситься и одеться. Как и обычно в таких случаях, время бежит незаметно — до выхода сорок минут, а Чонин всё ещё в пижаме и с крошками от недавно съеденного бутерброда на губах. Закрасить круги под глазами, нанести на глаза и на скулы как можно больше блёсток, бальзам на губы и можно приступать к одежде. На выбор три, один другого краше (Чонин бы сказал, что страшнее и безвкуснее), кроп-топа. Ян выбирает белый с неоновыми «кляксами» и разрезами в районе рёбер, натягивает на себя кое-как и, подхватив с дивана любезно одолженный сестрой чокер с цепочками и подвеской-сердечком, надевает и его. — Какая же я блядь… — субъективная оценка. — А мне нравится. Молодёжно, — со спины комментирует сестра, оглянув брата в отражении зеркала, и хихикает, — мне правда нравится! — Меняется девушка вдруг в лице и голосе, когда замечает серьёзный взгляд Чонина. Парень вздыхает, заканчивает сборы, кинув в небольшой кожаный рюкзак антисептик и перцовый баллончик, и выходит из комнаты в коридор. — Повеселись! Звони, если что вдруг! — Провожает его сестра и машет из двери рукой, широко улыбаясь. — Агась. Позвоню, как домой соберусь. Юци кивает, улыбнувшись ещё раз во все тридцать два, и закрывает за братом дверь.

***

SPC ECO — Let's Get A Little Bit

Клуб Чонин выбрал вполне-таки приличный — он присматривался к нему с начала октября, читал отзывы, просматривал оценки из разных источников, даже лично общался с работниками, и в принципе своим выбором оказался доволен. Для него главное — никакого быдла и неадекватов, распространения наркотиков и хоть какого-то намёка на проституцию. А за этим здесь, хвала Богам, очень строго следят. По крайней мере, Чонин очень хочет надеяться на это. Внутри клуба довольно чисто и приятно — пахнет чем-то сладким, музыка (спасибо Господи) не долбит в уши, и можно даже расслышать то, что тебе говорит бармен. — «Кэнди памкин корн» для Вас. Бармен, — то ли вампир, то ли ещё какая-то нечисть, придвигает ближе к Чонину бокал с напитком приятного бежевого оттенка. — Состав? — Чонин оценивает на глаз объем и берёт бокал за тонкую ножку. — Водка, тыквенное пюре, сливки, сироп «Сладкая вата». Чёрный шоколад сверху. — Звучит аппетитно. Чонин любит тыкву, но с алкоголем был на «Ваше превосходительство, о вопиющий Дьявол и соблазнитель», поэтому первый глоток делает очень аккуратно — организм тут же отзывается спазмом желудка и чувством пылающего огня в районе грудной клетки. «Бля-я-я», — проносится в голове, хочется высунуть язык и поплеваться от горечи, но Чонин не дома, поэтому вести себя нужно прилично. Музыка становится громче, напитка в бокале Чонина — меньше, уже не горько совсем и даже как-то весело. Правда Чонин один, а знакомиться ни с кем не хочется. Остается надежда на такую же одиноко сидящую девушку за два стула от него, но и она покидает парня, когда к потенциальной подруге подбегают две девушки, очевидно, уже «на веселе», и уводят заскучавшую приятельницу куда-то в сторону танцпола. Ян решает развернуться от барной стойки лицом в зал. Закидывает ногу на ногу, выпрямляется, и медленнее обычного потягивает свой коктейль (его остатки). Может удастся поймать чей-то взгляд, загипнотизировать, словно сирена, и поманить к себе, но как бы не так — каждый гость в зале занят чем-то своим, и таких же волков-одиночек как Чонин, на первый взгляд, вообще нет. Что же, Яну не помешает развеяться, хотя бы выйти на танцпол или последить за тем, что происходит на главной сцене — с неё оттуда вещает ярко загримированная ведущая в пышной оранжевой юбке. Парень приближается к общей толпе и вслушивается в то, о чем, всё-таки, говорят со сцены. «Какие-то конкурсы…», — зевает и отходит снова к барной стойке, усаживается на свой стул и пытается завести разговор с барменом. Пустая болтовня — чониновский конёк, поэтому разговорить молодого человека не составляет и труда. Люди любят поговорить о себе любимых, поэтому Чонин акцентирует всё своё внимание на собеседнике, задаёт вопросы и уточняет детали его работы и жизни, вплоть до образования и отношений. Удается отвлечь себя на минут тридцать. Спустя часа полтора Ян ярко начинает ощущать голод, и тут же вспоминает, что после полуночи кроме канапе и бутербродов здесь ничего не подают. Засада. Видимо, Золушке пора сворачиваться, пока её желудок не превратился в сушеную тыкву. В этот же момент из колонок вырывается звук дрели — начало ненавистной Чонину «Satisfaction». «Вот тебе и повод свалить отсюда», — думает про себя Ян, расплачивается за два коктейля и, заметив проход к туалету, спрыгивает со стула и направляется туда. Ничего сверхъестественно Чонин там не делает — моет руки, увлажняет губы и собирается уже выйти, когда со спины его вдруг окликает низкий мужской голос. — Эй, классный чокер. Брюнет с тёмно-бордовыми смоки, в строгом смольном пиджаке на голое тело, брюками из эко-кожи в облипку и аккуратным ожерельем из чёрного жемчуга на крепкой шее отчего-то заставляет Яна задержаться в дверном проеме и охуеть. — Спасибо… У тебя… Тоже… Чонин даёт мысленно себе затрещину за то, что засмотрелся и сморозил какую-то хрень, но обладателю тотал-блэк аутфита вполне комфортно и отчего-то даже смешно — улыбается, смотря на себя в зеркало, поправляет волосы и переводит взгляд на Яна. — Что за костюм у тебя? Выглядит интересно, — парень (хотя Чонин бы выразился как «мужчина» — выглядит не как малолетка, коим Ян себя считал) подходит ближе, оглядывая Яна с ног до головы, но соблюдает личную дистанцию. — Костюм проблядухи, — слишком серьёзно для такой фразы говорит Чонин, закатывая глаза и, оттягивая время, ставит рюкзак на свободное место рядом с раковиной, чтобы проверить его содержимое. Всё на месте. Брюнет, видимо, действительно заинтересованный, протяжно мычит. — Хочешь составить мне компанию до конца вечера? Я заметил, ты скучал. «Заметил?..» Чонин решает промолчать и не акцентировать своё внимание на сказанной мужчиной фразе, и выходит вместе с ним из туалета. «Я задержусь у приятеля. Маме скажи, что всё хорошо», — Ян отправляет сообщение сестре, пока Чан заводит машину. — Хочешь, включи что-нибудь своё, — мужчина показывает указательным пальцем на провод и лежащий на подставке у коробки передач телефон. «Нет уж. Пусть свою музыку включает, как раз оценим его музыкальный вкус», — ухмыляется про себя Чонин и поворачивает к Чану смущённую мордашку. — Да нет… Я не против твоё послушать… Чан пожимает плечами, зачёсывает спадающие на глаза пряди чёлки назад и подключает свой телефон к AUX-кабелю под пристальным взглядом Яна. Плейлист «DRIVING», «Перемешать», и машина трогается с места, выезжая с парковки. Не сказать, что Чонин в восторге, но и композиции из чужого плейлиста не заставляют уши сворачиваться в трубочку, и это самое главное. На Яна алкоголь всегда действовал как депрессант, и этот случай не исключение — ощущение легкой тоски и грусти не заставляет себя ждать и только усиливается, когда парень отворачивается к своему окну и поджимает под себя коленки. — Тебе плохо? Остановиться? — Слышится обеспокоенный голос сбоку. — Нет. Грустно. — Включить что-то повеселее? Машина тормозит на светофоре. — Включай. Под «Hey Baby» Питбулля очень хайпово пить воду. Чонин оценил, потому что облил себе все штаны. Ян, повернувшись к старшему, замечает, как Чан беззвучно двигает губами, повторяя строчку «I want you tonight», и переводит свой взгляд на младшего, тут же ему подмигивая. Чонин неловко сглатывает, но тут же отвлекается на двор, куда заезжает машина. — А чего не поместье с личным особняком, Чан? — Посмеивается Чонин, когда выходит из машины и закрывает дверь. — Ты меня смущаешь… — Очушеть… Ты обалдел? — Чонину приходится действительно подбирать слова, чтобы его речь от шока не состояла из одних только матов. — Почему?.. Чан кладет ключи на тумбу у двери, снимает ботинки и проходит в ванную, оставляя Чонина привыкать к интерьеру. Чонин, в свою очередь, зависает ещё ненадолго, разглядывая каждый уголок квартиры-студии — высокие окна, зону отдыха и работы, разделённую перегородкой, и серо-бордовую кухню с дорогущей техникой. — Ты в курсе, что ты живёшь моей мечтой? Чонин, вымыв тщательно руки, следует за Чаном и садится рядом с ним на диван. Чан в ответ на это посмеивается. — В каком смысле? — У тебя машина моей мечты, я думаю об этой марке уже несколько лет! Я всегда мечтал о квартире-студии именно с такой планировкой, как у тебя. Только не говори, что у тебя ещё и доберман есть, — фыркает и отворачивается к окну по левую руку от себя. Под ними — двенадцать этажей, а перед глазами — сверкающие огни ночного Сеула. — Нет, добермана нет. Чонин облегчённо выдыхает. Ну хоть в чем-то не сошлись. — Но в планах купить у одной заводчицы. Уже контакты нашел и присматриваю себе щенка у неё, — делится Чан с гордостью в голосе. Да блять. Чонин завидует и даже не видит смысла отрицать обратного. Чан кажется знакомым, комфортным в какой-то степени, а ещё уж слишком независимым и самодостаточным — таких людей уважают и цепляются за них, как за якорь. Но мужчина, вместе со всеми положительными качествами, которые успел подметить в нём Чонин, кажется холодным и отстранённым. Складывается впечатление, что ему кроме самого себя и накопленного имущества не нужно ничего — это осознание острой иглой колет чониновское самолюбие, ведь иметь значимость в чьей-то жизни (боже, они знакомы буквально несколько часов) для него действительно важно. Более того — разве не странно влюбиться в незнакомца вот так, за пару часов? Или Чонин просто подменяет чувства, путает интерес с влюбленностью и страсть с банальным недотрахом? За весь вечер Чан ни разу не давал никаких пошлых и отталкивающих намёков, даже напротив, они с Чонином обсудили жизни друг друга, обучение Яна, работу Чана, затронули вопросы ценностей, и если бы старший в какой-то момент сделал младшему предложение выйти за него замуж, Чонин без раздумий бы согласился, — Чан кажется слишком надежным, рассудительным, справедливым. Юноша всегда ценил это в людях, потому что рядом с такими можно было наконец-таки расслабиться и отпустить контроль. Дремать в объятиях старшего, пока тот рассказывает о забавном случае из детства, неожиданно приятно и даже как-то празднично. Для Чонина объятия с кем-то это в принципе всегда праздник, а с таким завидным женихом как Чан — праздник вдвойне, однако что-то всё равно вызывает в младшем тревогу. Неверие в то, что кто-то может быть настолько идеальным? У Чана, действительно, всё при себе — внешность, натренированное тело, интеллект, высокооплачиваемая работа, своя собственность… Чонин мог бы продолжать выстраивать этот идеальный образ и дальше, но Чан как на ладони — его достижения реальны, а не пустой звук, ему есть, чем гордиться, однако… — Неужто у тебя и никаких недостатков нет? Чонин, лежа на чужих коленях, слегка прищуривается и всматривается в лицо старшего. Чан, смотря в панорамные окна на огни ночного города перед собой, абсолютно спокоен и, судя по всему, с ответом не спешит и лишь многозначительно хмыкает. — Не делай поспешных выводов. Идеальные с виду люди на деле оказываются занудами до мозга костей, душнилами и педантами, чаще всего таких не любят за нравоучения. А ещё они никогда не бывают удовлетворены, с ними тяжело. Завоевать доверие и вовсе невозможно. Старший прикусывает губу, вовремя замолкая, словно в страхе раскрыть все свои уязвимые места первому встречному. — Но я ведь завоевал твоё? Самодовольная улыбка сияет на лице Чонина, когда он поднимается с чужих колен и, оперевшись о диван ладонью, оказывается слишком близко к лицу Чана. — Отчасти, — улыбается в ответ и мажет губами куда-то в район пульсирующей вены на шее младшего. Для Чонина это — зелёный свет, и остатки алкоголя в крови от двух выпитых час назад коктейлей забирают на себя всё смущение, давая добро на необдуманные действия. — И часто ты к едва знакомым парням на бёдра садишься? — Игриво шепчет на ухо Чан, стоит юноше обхватить его шею руками и потянуться за поцелуем. Чонин, несмотря на колкое замечание, его всё же целует. — Ты первый. Возьми медальку. Младший ловко перехватывает ладони Чана со своей талии и перемещает их на ягодицы — Чан идею подхватывает и несильно, но до приятного ощутимо, их сжимает. Ян довольно мычит и прикрывает глаза — старший плавно ведёт подушечками пальцев по гладкому материалу чужих штанов и, дойдя до тазовых косточек, поднимается к поясу, чтобы (достаточно неожиданно для младшего) притянуть ещё ближе и почти что вдавить в себя. Не целует — хитро вглядывается в глаза Яна, рассматривает совсем маленькие родинки на лице, радужку глаз и особенный оттенок карего, словно хочет запечатлеть его красоту на подкорке сознания. Но когда переводит взгляд на губы, Чонин ведётся на провокацию и сдается первым, сладко касаясь языком сначала пухлой нижней, а потом и верхней — мужчина послушно приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй. Не много ли Чонин напридумывал для того, кого просто используют ради секса на одну ночь? И не слишком ли быстро влюбился в того, кого фактически не знает? Парень хотел бы сказать «мне всё равно», но это, блять, не так. Его образ неприступного и холодного принца слишком быстро раскололся, он уже выглядит в глазах мужчины наивно и глупо. Хотя бы потому что делает всё это едва ли узнав имя — страстно и жадно целует, слишком возбуждающе стонет прямо в ухо и явно провоцирует на большее, кусая и зализывая едва заметные следы на чужой шее, оставленные пару мгновений назад. — Ты используешь меня?.. — Ян как-то слишком серьёзно смотрит и пытается уловить скрытую истину под хитрым прищуром глаз напротив. На губах мужчины появляется слабая улыбка — «Какой догадливый чертёнок», — думает про себя, но не озвучивает. — Поверь, ты не первый, кто вешается на меня после первого часа знакомства. Мне понравилось то, что ты как будто бы не был заинтересован во мне, но согласился на то чтобы провести время со мной. — Мне было просто интересно, — отвечает слишком равнодушно Ян. Чан в ответ улыбается и мягко проходит языком по нижней губе младшего, слегка надавливая большим пальцем на подбородок, и так же мягко целует. Чонин тихо хихикает от пробежавших мурашек и, не успевая опомниться, оказывается прижатым спиной к дивану. Ощущать собственную слабость под чужим натиском и чужой силой? Заводит и одновременно пугает. Стоит ли признать поражение уже сейчас? Легче ли ему от осознания, что после секса его бросят и даже не вспомнят, как всех тех, кто «вешался», а собственные чувства уже никуда не деть? — Не относись к этому так серьёзно. Жизнь — не фильм, где случайно встречаешь свою судьбу, влюбляешься с первого взгляда и умираешь с ним в один день. Жизнь непредсказуема, а мир несправедлив, и таких как я, «одноразок», на твоем пути попадётся ещё уйма… Чонин прерывает его поцелуем. — Закрой рот и не порть мне настроение своими философскими изречениями о жизни. Я не тупой, — в голосе парня чувствуется явная обида. — Глупенький. Не тупой. По твоим глазам всё видно как при свете дня. Прими реальность и не убегай от неё, иначе… Ян притягивает мужчину к себе за шею, сжимая пальцы в волосах на затылке с достаточной силой, чтобы вырвать из чужих губ сдавленный стон, и целует с ещё большим напором. — Хочу тебя в душе, — горячо выдыхает прямо старшему в губы. Чан в ответ посмеивается, замечая зарождающееся сожаление на дне глаз младшего, и поднимает парня на руки. Ох, Чонин знает, чем займется остаток дней после этой встречи — будет лелеять свои неразделенные чувства и раненное сердце, ведь чем больней, тем интересней. И всё равно на собственное поражение, ведь ему было сладко. Язык повторяет движение горячих капель по плечам — Чан оставляет слабые укусы; Чонин прогибается в спине сильнее, поддаваясь бёдрами навстречу грубым толчкам, выбивающим из сознания последнюю горечь последствий собственной страсти, и надрывно стонет — сладость растекается по венам вместе с кровью. Младший совершенно забывается, когда мужчина прислоняется к его влажной спине горячей кожей и, не дождавшись ответа на обжигающее «Нравится?», крепко обхватывает ладонью его член у основания и ускоряется — Чонин не сдерживает слёз от переполняющих чувств и эмоций, от напора старшего и от разрывающегося на части сердца. Осознать последнее едва ли удается, когда Чан резко меняет угол и позу. — Хочу видеть твоё лицо. Мгновение — и Бан лицезреет покрасневшие глаза и вызывающе припухшие губы. Чонин старается опустить взгляд, однако его власть в данной ситуации нулевая — старший поднимает его голову за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя, и второй рукой отводит его ногу в сторону, с силой сжав болевую точку над коленом. Разве он может что-то сделать в ответ? Чонин сжимается, запрокидывая голову, и в отчаянии обхватывает руками старшего за шею. — Не могу больше, Чан!.. Остановись… Вместо этого он хотел бы простонать «Никогда не останавливайся» и «Не бросай меня», но разбитая вдребезги гордость душит, заставляя делать наоборот: изгибать брови от придуманной боли, будто мужчина слеп и не замечает закатывающихся от удовольствия глаз; отворачиваться от страстных и влажных поцелуев, до крови кусая собственные губы; скулёж вместо стонов — как похвала тому, что Чан делает всё правильно. Бан сообразителен, а играть в подобные игры и раскалывать «холодных» принцев для него чуть ли не одно из любимых хобби. Следом — оставлять их с горьким осадком на душе и в сердце, а самому праздновать очередную победу. Таковы правила. — Умоляй. От непрекращающихся толчков и агрессивного темпа у Чонина кружится голова и спирает дыхание, а на здравые мысли уже не остается сил. Умолять? Он никогда не пробовал. Чан единственный, с кем он чувствует собственную слабость, что ощущается как совершенное унижение и поражение. В который раз за этот вечер, чёрт возьми? — Пожалуйста… Чан… Я… — Младший дрожит всем телом, но дотягивается до ушной раковины старшего, чтобы слёзно прошептать, — я хочу быть рядом с тобой… Несколько движений рукой вверх-вниз в темп толчкам, и Ян, с особой силой и обидой впившись ногтями в крепкие плечи, изливается с протяжным жалобным стоном. — Я хочу продолжить, — утверждение вырывается из губ мужчины мгновенно. Чонин слишком обессилен для того, чтобы заметить как горячим душем с него смывают его же сперму, аккуратно промакивают влагу с кожи мягким полотенцем, поднимают на руки и несут в спальню. Чан молчит — лишь не сводит глаз с лица младшего, с особым наслаждением наблюдая как мягкий румянец с щёк переходит на бледную шею и, словно волна, заливает алым оставленные укусы. Сознание к Чонину возвращается только когда он видит перед собой ночной Сеул с высоты птичьего полёта в панорамные окна — до жути завораживает до того, что Ян забывает обо всем: где он, кто, как и с кем. До момента скрипа кровати позади себя; до момента тянущей боли в запястьях; до ощущения горячего влажного прикосновения языка к своей плоти. — Нет!.. Хён, пожалуйста… Чан поднимается над ним и перемещает ладони по обе стороны от головы младшего. В пылающих страстью тёмно-карих глазах зарождается раздражение — и Чонин снова не сдерживает слёз. — Почему ты постоянно плачешь? Тебе больно или что? Ян мотает головой, и вместо объяснений дотягивается до губ старшего, целуя слишком невинно и сдержанно, словно им движет не похоть и жадность, а искренняя, чистая любовь. В старшем собрались воедино и разом те черты, которые он всегда искал в партнерах, и даже его, казалось бы, недостатки, и те хороши настолько, что не делают плохим человеком, а только приукрашивают, многократно подсвечивая достоинства. Он — его. И точка. — Нет? Говори, — строгий тон эхом отражается в голове младшего. Чонин прикрывает глаза, собираясь с мыслями — зарождающееся внизу живота возбуждение теплом расходится вверх, кровью приливая к щекам, и отдает пульсацией в член. Он готов ещё раз расплакаться, но уже от стыда, когда старший утешающе оглаживает чуть шершавой подушечкой пальца его щёку, осторожно сминает ягодицы и притягивает к себе. — Тошнит… Младший наигранно ломает брови, кривит губы и тяжело вздыхает, пытаясь выскользнуть из некрепкой хватки. Чан реагирует мгновенно — сжимает его бёдра сильнее и, кажется, теряет самообладание, потому что в следующее мгновение Ян оказывается вжат лицом в простынь. С ним теперь не осторожничают — мужчина поднимает его бёдра и одним движением раздвигает колени, заставляя прогнуться в пояснице, и заламывает обе руки младшего за спиной — до ноющей боли неприятно, мучительно сладко и жарко. До того невыносимо, что Чонин дёргается, словно пойманная в капкан лисица, но добиться своего не может — Чан злится и вместе с этим заводится от этих тщетных попыток только сильнее, сжимает запястья крепче и добивается от младшего задушенный скулёж. — Отпусти… — Недовольно бубнит. Чан издает смешок. — А мне казалось, у тебя игра такая. Мужчина тянет младшего на себя, придерживая за живот, усаживает сверху и поворачивает его лицо за подбородок к себе. Видеть удивление и лёгкий шок — искренние реакции всегда трогали сильнее, чем наигранность, но даже в своих придуманных играх Чонин был понятным. Играть холодного недотрогу, когда хотел внимания; плакать от удовольствия, словно ему больно; отворачиваться, чтобы получить ещё больше поцелуев — его правила. И Чан их с великим наслаждением готов подхватить. — Играешь ведь? Старший целует слишком мокро, кусает губы и вместе с контролем забирает дыхание, сжимает запястья и не дает вырваться. Чонин хнычет. Силы далеко не равны, а осознание собственной слабости влечет за собой стыд. Младший тонет в нём, как в болоте, вместе с тем возбуждаясь от одного представления нависающего над ним старшего, от скользящих крупных ладоней по рёбрам и по-собственнически сжимающих его талию пальцев. — Нет, — Ян хмурит брови, шумно дышит носом и мысленно проклинает Чана за насмешки, когда ему позволяют отстраниться. — Разве? Чан смотрит прямо в глаза, целует снова и проводит острым ногтем вниз по напряженному животу к паху. Младшему достаточно разыгравшейся против него же фантазии и нескольких осторожных поглаживаний старшего — кровь начинает закипать, а сбежать от себя уже невозможно. Где-то на подкорке сознания он действительно хочет ощутить эту опьяняющую власть на себе, быть направляемым и ведомым, вручить Чану роль его проводника, а самому забыться и ослепнуть от собственной лжи. Мужчина вновь переворачивает его на спину — теперь на него смотрят. Так внимательно и подавляюще, будто он — подопытный кролик, а его чувства и эмоции на лице — поле для экспериментов старшего. Ещё больше пугает то, что мужчина не говорит ни слова, медленно моргая, словно не желает упустить ни одного изменения в мимике младшего, ведь для него уже всё слишком очевидно — Ян проиграл в собственной игре, и наблюдать истинное и вместе с тем весьма хрупкое его состояние доставляет удовольствие. Чонин в недовольстве распахивает широко глаза, замечая на чужих губах сотую за этот вечер ухмылку, и пытается отползти назад, но оказывается вновь вдавленным в кровать. Дыхание в очередной раз сбивается, отвернуться и сбежать уже не выйдет, он в этом уверен точно — Чан оглаживает тазовые косточки и скользит ладонью к ягодице, припадает губами к мягкому животу, оставляя горячие поцелуи, и нависает над младшим. Обжигающие касания пальцев к коже на щиколотке — мужчина отводит ногу в сторону до предела, мягко толкаясь внутрь, и заставляет младшего вскрикнуть от неожиданности. Ян сжимает зубы, шумно вдыхая сквозь них воздух, и не сдерживает скулёж от неожиданно агрессивного темпа. Чужие пальцы впиваются в рёбра слишком правильно, — Чонин ощущает ту самую идеальную боль, от которой поджимаются пальцы на ногах и тело бросает в дрожь — Чан словно был свидетелем его тайных фантазий и сейчас воплощает их в реальность, иначе он объяснить это не может. Чонин старается отвлечь старшего поцелуями в шею, оттягивает его за загривок от себя, лишь бы тот перестал двигаться так — с нарастающим темпом задушенный скулёж мутирует в короткие, жалобные стоны и мычания, и Ян вновь утопает в стыде за собственную излишнюю откровенность. — Простони так ещё раз, — горячий шёпот на ухо заставляет вздрогнуть. Сдержать слёзы? — Нет, — поджимает губы и вытягивает шею, задирая голову, лишь бы не смотреть в чужие глаза. Каждый последующий толчок выбивает из младшего остаток стыда и здравомыслия, особенно когда Чан, взяв его за подбородок, заставляет снова посмотреть на себя. Младший закатывает глаза от переизбытка чувств и не замечает, как теряет связь с реальностью и собственным сознанием. Проснувшись, ощущает лишь тянущую боль в пояснице и саднящую где-то в районе сердца. Его и правда использовали — в квартире он совершенно один. Удивляет лишь то, что тело чистое, собственно как и постельное белье, на котором лежит парень. Чонин, приподнявшись с ароматных подушек, пытается найти в комнате глазами свои вещи. «Время?», — проносится одинокий вопрос в его голове. — Сейчас три часа дня… — Хлопает дверь и ключи падают со звоном на тумбочку, — ты в порядке? Я испугался, когда ты отключился. Ян потирает глаза, отворачиваясь, и откидывает с себя одеяло. Вопрос он предпочитает игнорировать. — Какая забота… Даже белье на меня надел, я в восторге. Ты такой идеальный, — произносит с откровенной издёвкой в голосе и кривит губы младший, — где, блять, мои вещи? Мужчина неловко улыбается, прокашливаясь, и проходит к барной стойке. Вопрос остается без ответа. В полнейшей тишине он выкладывает купленные продукты под пристальным взглядом парня: молоко, бананы, хлеб и ветчина. Чонин отворачивается — раздражает то, как старший делает вид, словно ночью ничего не было. Его не брали второй раз силой, не доводили до слёз, не испепеляли взглядом, и ровным счётом потерянная младшим часть собственного сердца — выдумки его гипертрофированного воображения. — Тошнит от тебя. Вещи мои верни. Ян скалит зубы и продолжает пробегать взглядом по каждому уголку студии. — Слушай… Останься ещё на вечер? Утром отвезу тебя домой… Чонин оборачивается к мужчине на эти слова. Старший заискивающе смотрит в глаза — на дне зрачков Яна зарождается гнев и ненависть. — Ты идиот? — Рычаще спрашивает парень, — я, блять, шлюха какая-то, по-твоему? Ты мне хоть денег заплати, а то трахаешь бесплатно, ещё и на вторую ночь оставляешь. Это во-первых. Чан, обескураженный подобной критикой, теряется в мыслях и слишком долго медлит в попытках найти ответ. Чонин, пользуясь его растерянностью, продолжает. — Ты… Я думал, что нашёл сокровище. Почему ты оказался таким инфантильным? Ты преуспел во всем, кроме здорового отношения к своим партнерам. Раздражает твоя надменность. Чувствуешь себя победителем? — Ян резко вскакивает с кровати и широкими шагами направляется к старшему, пихая его в грудь со всей силы, от чего тот пошатывается назад, — из нас проигравший здесь ты, — почти что выплевывает и поворачивается к Чану боком, складывая руки на груди. Старшего с подросткового возраста не отчитывали так брезгливо и строго, и сейчас ругань младшего воспринимается как щебет наглого цыплёнка — Чан ухмыляется и толкает Яна в плечо, заставляя того повернуться корпусом к себе. — А ты, я смотрю, страх совсем потерял, — ухмылка пропадает с губ, а взгляд становится более серьезным. Чан закатывает рукава рубашки до локтей. — Значит, я инфантильный? — Мужчина ещё раз толкает парня в плечо уже сильнее, но перебарщивает — Чонин падает, больно приземляясь на пол, — а ты у нас очень взрослый, я так понимаю? — Старший вскидывает бровь и ждёт ответа. Чонин молчит и нервно сглатывает. Взбешенный Чан пугает. — Значит, поступим иначе. Чан встает, схватив растерянного младшего за запястье, и утягивает его за собой, а подойдя к барной стойке, с несвойственной ему грубостью разворачивает парня к себе спиной и в одно движение стягивает с него белье. Чонин запоздало понимает безвыходность ситуации — его запястья за спиной крепко обхватывают одной ладонью, пока второй старший справляется с собственными спортивными штанами. Несмотря на это, Ян всё равно пытается вырваться. — Отвали, блять, — шипит сквозь зубы, — я убью тебя! Чонин царапается, отталкивает мужчину бёдрами, но снова проигрывает — старший заламывает его руки выше, вместе с этим толкаясь внутрь, вырывая несдержанный вскрик, и наваливается всем весом сверху. — Попробуй. Положение у тебя так себе, — целует в висок и прикусывает ушную раковину. Чонин в горячем желании сбежать инстинктивно прогибается в спине, резко дёргается и всхлипывает, когда Чан в ответ лишь меняет угол проникновения, вколачиваясь теперь точно в простату, и укладывает руки младшего перед собой на столешницу. — Будь послушным мальчиком, подержи ручки так, — голос Чана словно патока, заключающая младшего в свои сладкие объятия. От его голоса Чонин дрожит, сердце бешено колотится, а чувства от утреннего упорядоченного и однозначного «Ненавижу» вместе с «Не хочу» смешались в хаос из страсти и предательского «Хочу быть с ним несмотря ни на что». Ян не может уйти в размышления и анализ в попытках отвлечься от безжалостного вколачивания старшего в его тело, потому что тот делает всё вновь слишком правильно. Широкие ладони и длинные пальцы, что уже успели оставить пару синяков на белоснежной коже талии, сейчас по-собственнически сжимают его бёдра крепкой хваткой, императивно надавливают на поясницу и полностью повинуют себе. Чужая теснота тела сводит с ума. Чан готов променять сотню ночей из тех, что у него были, на одну с Чонином, лишь бы вновь услышать его полный живым мучением страдальческий голос, лишь бы вновь увидеть пылающие алым щёки и почувствовать на себе этот особенный взгляд, в котором младший умудрился уместить страсть и ненависть. — В этот раз обморок тебя не спасёт, милый, — издевательски шепчет. С тем, как увеличивается темп, Чонин переходит с жалобного хныканья и прерывистым стонам, в которых затесалось имя старшего, к рыданию и мольбам: прекратить, остановиться и остаться с ним. — Ты такой скучный, когда не играешь свою роль… — с нотой презрения произносит Чан. Парня словно обдает ледяной водой от обиды и тут же бросает в жар от гнева. «Скучный, когда искренний?», — осознание как обухом по голове. Ян резко разворачивается и бьет старшего по лицу, попадая куда-то в челюсть, и сползает вниз, тут же заходясь дрожью, стоит только Чану отшатнуться назад. Слёзы стекают по лицу обильными ручьями и только усиливаются, когда мужчина садится на колени рядом с парнем, стараясь обнять и успокоить. — Прости… Я переборщил… — Горячие подушечки пальцев вытирают горькую влагу с чужого лица, — я наберу ванну, хочешь? Чонин последний раз всхлипывает и поднимает на него мертвецки холодный взгляд, полный абсолютной ненавистью и обреченностью. Всё это ощущается как бесконечные американские горки на собственных чувствах, где в одно мгновение переворачиваешься на сто восемьдесят градусов. Когда буквально минуту назад готов был отдать всю свою душу и сердце, а сейчас ненавидишь до безумного желания убить. Как же он устал. — Делай, что хочешь, — безразлично утверждает. На что мужчина поднимает его с пола и несёт на руках в ванную. Вода набирается быстро, Чонин едва успевает сморгнуть последние слёзы с ресниц, как его укладывают в горячую воду, оставляя на несколько минут одного. Парень вздрагивает, дёргает плечами в желании отмахнуться от повторно накатывающей истерики и старается глубоко дышать, смещая фокус с мыслей на окружающее пространство. Он оглядывает ванную комнату: баночки аккуратно стоят на полках в идеальном порядке, создавая полную идиллию. В фарфоровом стаканчике в цвет белоснежной плитки стоит одинокая бритва в стальном корпусе. Она сразу бросается в глаза — мало кто использует безопасные бритвы со сменным лезвием в наше время. В два движения её легко раскрутить и достать тонкую пластину. Мысль пронзает его голову мгновенно, младший начинает задыхаться от подступающих слёз и прикасается к шее — сердце бьётся так сильно, словно находится где-то в глотке, оттого Яну так тяжело дышать. Его душит. Чувство покинутости, несправедливости, усталости от учёбы и обязанностей, свалившихся на него из-за диплома и государственных экзаменов, но больше всего душит Он и чувства к Нему. Настолько сильно Чонин устал именно от постоянного внутреннего конфликта. Он ненавидит и любит одновременно, ему тошно от присутствия старшего рядом, но тоскливо когда его нет. Он хочет его, грезит о нём в его отсутствие и проклинает от всего сердца, когда он с ним. — Это был бы хороший конец всему… — Говорит сам себе под нос; слабый голос отражается от кафельных стен. Мгновение, два — Чонин дотягивается до бритвы в стакане, раскручивает ручку и достает лезвие. Дверь открывается — вода окрашивается в красный. Чан роняет полотенца из рук и падает на колени перед младшим, пытается поднять его голову от коленей и бьёт по щекам. — Чонин, твою мать, что ты творишь?! — Заходится в отчаянии и пугается не на шутку. Мужчина в панике вырывается из ванной и бежит к шкафчику с аптечкой — та с громким ударом падает на пол с полки; лекарства, таблетки и пузырьки выкатываются следом, нарушая идеальный порядок студии. Найдя бинт, Чан наспех складывает его в несколько раз и отрывает несколько длинных кусков. За три шага пересекает комнату и оказывается рядом с младшим. Схватив его руку, затягивает узел чуть выше над локтём и забинтовывает открывшуюся рану. Благо, сил вскрыть артерию у младшего не хватило — задел только вену, и кровь быстро остановилась. — Зачем ты… Вообще… Мешаешь мне… — Бубнит в болезненном самозабвении. Глаза младшего прикрыты — Чан не может моргнуть, пребывая в шоке от увиденного и услышанного, и сам заходится в слезах от осознания ситуации. Он поднимает с пола халат; поднимает из воды младшего и, обтерев его наспех полотенцем, закутывает в мягкое тепло ткани. Дойти с ним на руках и уложить в мягкую постель — меньшее из того, что он может сделать для него. Заключить в объятия и убаюкивать шепотом — большее. Чонин почти мгновенно засыпает. — Я буду с тобой… Обещаю.