Fleur de lys

— Всегда думал, что это не слишком похоже на цветок лилии, — говорит Джон Тэлбот. Пьер Кошон, напустив на себя меланхоличный вид, поясняет: — Потому что это не лилия, маршал. Вернее, не та, которую принято понимать под этим словом. Fleur de lys — цветок лилии не садовой, а, если угодно, водяной. Вам она знакома под названием ириса. — Ириса! — ухмыляется маршал. Кажется, его услышанное веселит. — Верно, — чопорно соглашается Кошон. — Причудливая игра слов, если вдуматься. Они разглядывают граффити. Та самая геральдическая лилия, быстро нанесённая через трафарет на стену дома. Одинокий символ неприятия, но сколь глубоки его корни… Кошон отворачивается и идёт дальше. Что толку — не сегодня завтра рисунок закрасят, останется только выделяющийся на стене дома квадрат, жалкая издёвка над революционными идеями абстракционизма. В попытке изобразить легкомыслие Кошон срывает, потянувшись, цветущую виноградную метёлку, чудом не побитую майскими холодами, и примеривает её к берету маршала. Но Джон Тэлбот перехватывает его руку за запястье и отводит в сторону: — Не стоит, Ваше Преосвященство. — Прошу прощения, — равнодушно отвечает Кошон и роняет метёлку на землю. Его сердце ломко, болезненно пропускает удар, когда тяжёлый солдатский ботинок вминает соцветие в асфальт. Подступающий кашель оказывается удачным предлогом для отведённого взгляда. — Простудились, Ваше Преосвященство? — Маршал умело изображает интерес. — Слегка, — нейтрально отвечает Кошон. — Здесь холоднее, чем в Шиноне. — Однако ваш приход не так уж и далеко, — ухмыляется Тэлбот. Как будто Кошон сомневался, что он в курсе. Но эта маленькая демонстрация — первый аккуратный ход в игре. В любом ином случае Кошон придумал бы, чем ответить. С любым другим человеком. — Верно, — только и отвечает он. — Вас согревают стены родной церкви? — посмеивается Тэлбот. — Собора, мессир, — назидательно напоминает Кошон. — Кафедрального собора. Тэлбот щурится. — Здесь неподалёку есть церковь, — говорит он. — Тоже Сен-Пьер. — И отвешивает галантный поклон святейшему епископу: — Желаете сходить? Пьер Кошон качает головой, и маршал скорбно возводит к небу взгляд. — Тогда, — говорит он, — всё, что мне остаётся, это угостить вас ещё кофе… мессир. — Ловлю вас на слове, — вздыхает Кошон. Кашель глохнет, оседает тяжёлым эхом в грудной клетке. Он, словно хищный зверь, лениво играет со своей жертвой, позволяя ей думать, будто она вырвалась из западни. Приступ скручивает Кошона уже поздно вечером, в номере. Он едва успевает добежать до ванной, когда судорожно сведённое горло наконец расслабляется и его выворачивает. Пьер Кошон стоит, опираясь на дрожащие руки. На зубах у него солоноватый привкус, губы саднят. В раковине поблёскивают слипшиеся стеклянные осколки. От крови ли — они кажутся ему алыми с золотом. Может быть, если сложить все воедино, он увидит льва, поднявшегося на задние лапы. Почти жаль, что ему не доведётся посмотреть. Пьер Кошон прислоняется к стене и позволяет себе сползти на пол. У него нет сил даже прополоскать горло, и вязкие остатки слизи заставляют каждый вздох отдаваться хрипом. Когда это впервые произошло, он был испуган настолько, что чуть не обратился к врачу. Однако — устам слуги Божьего лучше оставаться сомкнутыми, если речь заходит о растущих в лёгких цветах. А что это, если не они. Готическая роза — теперь он в состоянии оценить изящество этой шутки. Для того, кто нарушил священные обеты, пусть лишь мыслью, лишь устремлением сердца, у Господа есть достойная кара. Кошон поднимается с пола, опираясь о стену, прокашливается, смачивает холодной водой виски, собирает осколки — обточенные края не режут пальцев — и методично, старательно вытирает края раковины, будто это что-то исправит. Пьер Кошон выбрасывает осколки в мусорное ведро, и львиная пасть хитро щерится в ответ. Чушь, думает он, на розах не изображают львов. Он не знает, сколько у него времени, как скоро осколки стекла, неумолимо прорастающие в лёгких, убьют его. Он только надеется, что сможет скрывать это до конца переговоров.

***

Он ничего не успевает — и скрывать убивающую его болезнь становится всё труднее. Кошон сдерживает мучительные приступы. А на стенах Компьени расцветает всё больше нарисованных лилий. — Вы разбираетесь в геральдике, Ваше Преосвященство, — задумчиво говорит Тэлбот. — Может, скажете мне, что же всё-таки за животное изображено на гербе Англии: лев или леопард? — Вы англичанин, вам лучше знать, — поджимает губы Кошон, но тут же любезно продолжает: — Не думаю, что в те времена существовала разница. Я имею в виду, в восприятии. Даже сейчас звучит схоже. Если вам интересно, в рамках того, о чём мне дозволено судить, — я полагаю, что на гербе Компьени изображён лев. — Вот как! — радуется маршал. Похоже, он правда не знал, и это не притворство. Пьер Кошон чувствует, как сжимается его сердце. — Так значит, все эти… художники, — Тэлбот машет рукой на стены, — действуют против исторической справедливости? — Не совсем, — уверяет его Кошон. — Лилий там тоже хватает — позвольте мне и дальше называть их так. Ознакомьтесь, маршал, вам понравится. Джон Тэлбот охотно утыкается в телефон, и Кошон пользуется моментом, чтобы прокашляться. Ему кажется, он чувствует каждый осколок, скребущий горло изнутри. Джон Тэлбот посмеивается над гербом. — Занятно, — говорит он, — что мы встретились здесь, а, мессир епископ? Пьер Кошон молча кивает. Джон Тэлбот, переступая через лужу, подаёт ему руку, и у Кошона не находится ни сил, ни гордости, чтобы отказаться. Эти переговоры — один сплошной провал. Когда Тэлбот выслушивает его условия, он ухмыляется через стол. Ему ничего не стоило бы задать вопрос тогда же, но он дожидается вечера и теперь, пока они неторопливо гуляют по сонному городу, спрашивает: — Как так получилось, Ваше Преосвященство, что вы вообще короновали Карла VII? Всё, что я слышал о вас, говорит о принадлежности к другой партии. — Вы хотите оспорить мою кандидатуру официально? — сухо интересуется Кошон. Тэлбот вскидывает руки: — Ни в коем разе! Франция не могла найти лучшего дипломата для этих переговоров. Для Англии — бесспорно. Это даже не считается за завуалированную издёвку, но Пьер Кошон решает проглотить её и безмятежно отвечает: — Видите ли, маршал, коронация и помазание короля — обязанность архиепископа Реймсского. Епископу Бове отведена роль несущего королевскую мантию — почётно, но не более. Я не стану вдаваться в подробности, сами можете догадаться, отчего церемония прошла в столь… упрощённом виде, могу вас заверить, что положенных шести епископов там не было, а что до архиепископа… — он разводит руками и прикладывает палец к губам. — Разумеется, когда меня… попросили короновать Его Величество, я не смог отказать. Где функции архиепископа, там и сан, не правда ли? Тэлбот молчит несколько секунд, прежде чем рассмеяться: — Вы пугающе откровенны, Ваше Преосвященство! — Разве? — равнодушно уточняет Кошон. Долгий монолог требует всей его воли. Боль в груди нестерпима, ему не хватает воздуха. — В таком случае, маршал, я покину вас, чтобы не наговорить лишнего. И пусть понимает как хочет. В день окончания переговоров Кошон сдаёт обратный билет. Нет смысла. До Шинона ему не добраться. Может быть, будь это обычные цветы, симптомы были бы не так очевидны и у него было бы больше времени. Но последние несколько дней он почти не спит, боясь приступов удушья, а окольными путями добытые лекарства уже не справляются с приступами боли. Джон Тэлбот вопросительно хмурится, замечая его бледность, но ничего не говорит, только велит сопровождающим открыть окна. — Благодарю, маршал, — сипло говорит Кошон и залпом допивает четвёртую кружку кофе за утро. Что касается условий — ему приходится быть сдержанным. Пусть будет суд, переигрывать уже поздно. Он бы сумел провести его как нужно, разыграть партию от начала и до конца, утихомирить гнев французского двора, не позволить собрать ненужные свидетельства… Без него девицу из Домреми оправдают, он не тешит себя иллюзиями. Но — пусть хотя бы суд. Передышка для измученных войной стран — для людей, но о людях он, ослеплённый болью и гневом, в ту минуту и не помышляет, — последняя месть для него. Они с маршалом Тэлботом могли бы пожать друг другу руки, но тот изысканно кланяется и целует ладонь Кошона — прохладную кожу чуть выше перстня. Пьер Кошон вздрагивает. Боль в груди нарастает, распускается виноградными соцветиями. Вечером, в номере, он отключает ноутбук и телефон и садится на краешек подоконника. Он ждёт. На Компьень опускается его последняя майская ночь. Она прекрасна, думает Пьер Кошон с нежностью. Ещё он думает о Джоне Тэлботе, и мысли эти наконец не исполнены ни стыда, ни гнева. Он любит этого человека — вот так просто. За смешливый прищур глаз, за картинно галантные жесты, за опасную грацию в каждом движении. Может быть, немного — за купленный на двоих кофе в картонном стаканчике и за поданную вовремя руку. За открытое окно в душном зале. Даже за упавшую под ноги виноградную метёлку. Ночь скрадывает детали. В лучистом свете фонарей Кошон не узнаёт исхоженных ими улиц. В дверь стучат. Он не смеет не открыть. Джон Тэлбот, стоящий на пороге, хмурится, обводя его взглядом. — Вы сдали билет, Ваше Преосвященство, — констатирует он. Конечно, для маршала французский епископ, задержавшийся в городе, всего лишь досадная помеха, если с ним что случится, не пойдут ли прахом столь удачно проведённые переговоры? — Решил задержаться, — подтверждает Кошон и отступает назад. Маршал морщится: — А как же тепло родных стен? — Шинон мне не дом. — Кашель набухает у него в груди. Пожалуйста, молится Кошон, пусть он уйдёт, пусть уйдёт… — Зато до Бове не так уж и далеко, — хмыкает Тэлбот. — Организовать вам проезд? Всё. Поздно. Пьер Кошон не успевает ответить. Приступ скручивает его с такой силой, что он осознаёт себя уже распластанным на ковре. Волосы лезут в рот, кровь пачкает их, и подставленные руки, и длинный ворс… Каждый вдох — пытка, долгий путь на Голгофу. — Что это? — не своим голосом спрашивает Тэлбот. Его руки, оказывается, держат Кошона поперёк груди, не давая упасть окончательно. Пьер Кошон пытается рассмеяться, звук выходит захлёбывающийся и короткий. От резкой боли замирает сердце. — Это, маршал, готическая роза, — шепчет он. Улыбка — трещина в витраже. — Цветок нарушивших обеты. Тэлбот подтаскивает его ближе к себе, почти укладывая на колени. Это невыносимо. Прикрыв глаза, Кошон смотрит, как он, ужасающе не брезгливый человек, шарит пальцами в осколках на ковре. — Что на ней изображено? — жадно спрашивает маршал. Святейшему епископу не следует отвечать. Ему должно позволить смерти навеки скрыть его позорную тайну. Он говорит: — Полагаю, маршал, это лев. Или, может быть, леопард. Вам виднее. Слишком длинная реплика. Но Кошон не жалеет ни о чём — даже расплачиваясь за неё новым долгим приступом кашля, вибрацией отдающегося в рёбрах. Когда Тэлбот опускает его на ковёр, он приоткрывает слезящиеся глаза и видит удаляющиеся армейские ботинки. Это к лучшему. Английскому маршалу не стоит присутствовать при его смерти. Слишком компрометирующие обстоятельства, кто захочет — легко истолкует превратно. Это к лучшему, упрямо думает он, сворачиваясь в клубок. Ворс неприятно щекочет щёку. Его измученное сердце бьётся в стеклянную крошку. Но Тэлбот для чего-то возвращается и прижимает к его губам стакан воды. — Выпейте, — велит он. Пьер Кошон хмурится и пытается отвернуться. Это глупо. От этой болезни вода ещё никому не помогала. Но Тэлбот сильнее, он надавливает на челюсть с боков, заставляя разомкнуть зубы, и вливает воду. Кошон прокашливается. Это приносит мнимое облегчение. Джон Тэлбот долго, мучительно долго молчит, наблюдая за ним, а потом стремительно отставляет стакан на стол и снова опускается рядом с Пьером Кошоном на колени. — А я всё думал, Ваше Преосвященство, отчего вы оказались не белой лилией, — хрипловато говорит маршал. Кошон вздрагивает, словно от удара, и ниже опускает голову. Его щёки нестерпимо горят. — Но ирис, конечно, подходит вам куда больше. О чём он? Пьеру Кошону кажется, в голове у него ни одной мысли — и тысячи их, безжалостный рой, жгучий, золотой с алым, это слишком много, слишком сильно, он сжимается в комок, пытаясь укрыться… — Я говорю о епископском пурпуре, — говорит Джон Тэлбот у него над ухом. Голос его теперь звучит несколько смущённо, будто он пошутил, но этого никто не понял. — Ваш цветок, Ваше Преосвященство. Фиолетовый ирис. Флёр-де-лис, даже пытаться не стану изобразить ваше произношение. Он поддевает подбородок Пьера Кошона пальцами и убирает за уши волосы, упавшие на лицо. — Спросите меня, откуда мне это известно, Ваше Преосвященство? — мурлычет он, похожий на хищного зверя. От этого тона, несмотря на всю боль, у Пьера Кошона сладко заходится сердце. — Откуда? — покорно спрашивает он. Джон Тэлбот склоняется к самому его уху, касаясь не только дыханием — губами: — Потому что эти цветы пытаются задушить меня с момента нашей встречи. Что же, он был слеп?.. Пьер Кошон прерывисто вздыхает, но вздох оборачивается очередным приступом кашля. Кровь и золото остаются вперемешку на ковре, когда он повисает на руках Джона Тэлбота. Эти конвульсии мучительны, но — он осознаёт это с удивлением — привычной боли в груди нет. Кошон хмурится и расстёгивает на себе рубашку. Ещё недавно ему казалось — осколки вот-вот прошьют кожу насквозь, и — ничего?.. — Не ожидал от вас подобного пыла, Ваше Преосвященство, — посмеивается Тэлбот и, весело щурясь, запахивает его рубашку обратно. Но уклониться от поцелуя он — какое блаженство! — не позволяет. Не в этот раз. И не в следующий. Когда эта страшная, долгая ночь подходит к концу, Кошон видит рассвет, занимающийся за окнами. В первых солнечных лучах осколки витража плавятся, словно цветные леденцы.