Думаю, о жизни?

Зеркало Люцифера

Мои неказистые грубые руки,

Холодные пальцы,

Робко прячутся в брюки.

Они у меня от неандертальца.

Хотел бы сказать я, просил их у Боже,

Но хотя бы сегодня отвечу от сердца,

Я с наглой ухмылкой на расплывшейся роже

Прошеньем иного пытался согреться.

Облезлая точно змеиная кожа,

С прищуром взгляд помутнëнный,

Моя личность на ползучего гада похожа,

В ней яд, настоенный, но не применëнный.

Мои разбитые грубые руки,

От крови тëплые пальцы.

Я в зеркало глянул от скуки.

На разбитом стекле устроили танцы:

Мои грязные мысли

И чистая правда,

Молочные грëзы, которые скисли,

И все круги ада...

Я припал на колени,

В руках сжал осколок,

Чуть меньше бы лени,

И в отражении умер урод-демонëнок.

...Всë началось со знойного дня. Он навестил ту девчушку и отдал ей угощения, впрочем, так и не решившись поговорить с ней чуть дольше, чем того требовала вежливость. Что-то мутное и противное вызывла в нëм мысль продлить их разговор хоть на минуту, хоть на одну приятную фразу. Поэтому он и ушëл прочь, пока в нëм ещë тлела хоть какая-то удовлетворëнность своим решением навестить девочку и еë нового, столь неприятного ему опекуна. Больше он делать этого не собирался. А день был всë таким же знойным, долгим, противным и нежным. Он шëл и оглядывался, озирался по сторонам каждый раз, когда что-то в окружении казалось ему странным и подозрительным, хотя в конце концов попросту устал это делать и убедил себя в том, что с ним просто играет его паранойя. В конце концов беловолосый добрался домой, как белая тень, скользнул в свою комнату и с шумом упал на кровать. Глаза его сомкнулись, словно кто-то надавил на них пальцами и сахарное сознание окунули в кипящую дрëму. Именно с этого момента что-то пошло не так. Надломилось. После он долго гадал, что же это было. Может, приглашение девочки пойти выпить чаю? Может, тот факт, что она не помнила его лица? Или же тот камень, о который он случайно запнулся по дороге домой? Или излишне задумчивый взгляд Арахны? А может, случайный лëгкий толчок от Цербер? Ему не ясно до сих пор. Он просто начал угасать, таять, как воск вокруг огонька свечи, темнеть, как срез на свежем яблоке. Беловолосый всë ещë говорил столько же, сколько и раньше, улыбался стабильно несколько раз в день, иногда шутил, но теперь появилась у него мерзкая привычка вдруг замолкать. И когда это случалось, старался он быть ближе к Арахне. А она это чувствовала, понимала. Наверное, понимала даже к чему всë это ведëт, но не могла ничего с этим сделать, а может, и искренне принимала на себя эту робкую нежность, этот лëгкий жест, когда однажды ни с того ни с сего беловолосый просто обнял еë сзади, положил свою голову ей на плечо и долго-долго молчал, а после так же не роняя ни слова ушëл на кухню. Радость в еë паучьих глазах редко сменялась беспокойством, возможно, она хорошо держала себя в руках или хорошо убеждала себя, что перемены в нëм идут к лучшему. Даже когда она заметила, как он исхудал, а в его прежде блестящих пурпуром глазах стало как-то слишком серо, будто лаванда в них уже давно завяла. Немые паузы стали длиннее. В эти моменты было слышно лишь как бьются два сердца, одно ещë жило, ещë игриво билось, почти без сомнений, другое казалось слишком напуганным и так аккуратно и редко сжималось, что казалось, пыталось попасть в редкие паузы в биении первого, как затычка. Его паранойя усиливалась. Теперь всегда приводила к этим немым паузам, где он ощущался маленьким забитым ребëнком. Везде ему казались образы опасности и никогда не отпускала тревога, будто он вечно стоял на ржавом капкане, где движение вперëд было столь же опасным, сколько попытка остаться на одном месте. Ситуация без выхода - его восприятие жизни. Он - крыса, загнавшая саму себя в угол. Он - беззубая слепая крыса, не способная кинуться на зажавшего его в угол молодого юркого кота... Смотреться в зеркало было противно. Он был цел, щëки чутка впали, кожа побледнела, но был здоров, а вот его соратники... Из-за его вины Клэр лишилась руки. Из-за его вины над его друзьями нависла невидимая угроза, которой он не мог противостоять. Никто не мог. И тогда решение, наверное, пришло само в его голову. Он даже не осознал его, не воспринял ни единой унцией здорового сознания, но как-то принял его и стал следовать. Планомерно то, что было "им", стало исчезать и искажаться. Невольно он перестал общаться с Кацу, Зеном и другими ребятами из клана, кажется, практически перестал есть, лишь по указке единственного не отвергнутого им человека питался хотя бы раз в день. На почве его увядания, кажется, цвела любовь. Он уделял внимание только Арахне, хоть и молчал. Ему казалось, когда он смотрел в еë глаза, что она понимает и без слов, что происходит. Порой даже казалось ему, что понимает она во много раз больше, чем он и тем, честно говоря, пугала, хоть и меньше, чем теперь пугали все остальные люди. Цербер тоже были переселены в клановый дом и теперь единственное лицо, что он видел изо дня в день было лицо той, которую он, кажется, полюбил... Хотя, не знал, что именно чувствовал, лишь ощущал теплоту и внимание от неë, а сам просто позволял ей это проявлять, принимал, будто в этом и был весь смысл любви, принимал, всматриваясь в еë глаза своими и молчал. Долго молчал, пока она рассказывала ему сплетни, а после, только опускалась ночь, уходил спать, но на деле ночами просто лежал с закрытыми глазами, иногда лишь уходя в короткие рваные сны, чьи сюжеты он никогда не запоминал. Он даже вышел на работу, чем окончательно завязал с авантюризмом, всë тем же подавальщиком в какой-то далëкой таверне, чтобы не встретиться там с кем-то знакомым. Зарабатывал какие-то деньги, которые даже пропить не мог, ведь не пьянел, не прокуривал, ведь не дурел (чëрт бы побрал эту магию...), лишь отдавал их Арахне, испытывая радость от того, что на еë лице мелькала улыбка. Он пытался что-то сделать с собой. Но не сумел. Пытался идти на поправку, однако не получалось и лишь делал вид, что это странное наваждение начало его отпускать, что и сыграло с ним злую шутку. Право дело, любое терпение имеет свои границы, а так же любые чувства можно предать. Так и беловолосый в конце концов предал Арахну, когда тот попытался удавиться верëвкой. Она долго плакала и ему стало мерзко с собою что-то делать снова. А потом она много кричала и обвиняла его, на что он лишь молчал, а когда наконец-то что-то почувствовал, чтобы хоть как-то ответить ей, лишь ранил еë сердце. В тот же день она ушла, а он даже не пытался найти еë. Пролежал весь день на полу, где-то на втором этаже дома, а потом пошëл спать и в эту ночь было ему так хорошо и сон его был весел, как красочный маскарад, уютный, как семейный праздник, тëплый, как искренние объятия. На следующее утро он проснулся и почувствовал лишь разочарование, когда вспомнил, что произошло вчера. Теперь он остался один, как и хотел. Порвал все связи с людьми и паранойя отступила на пол шага назад, давая сделать небольшой глоток свежего воздуха. Да только вот и вздыхать ему больше не хотелось. Жизнь превратилась в сплошной тянущийся обруч, вытягивая его на работу, а с работы затягивая обратно домой. Его неухоженный вид, кажется, теперь был неразрывно с ним связан с самого рождения, едва ли теперь можно было назвать его бледность аристократичной, худощавость наделить грацией, а глаза проникновенным взглядом, роющимся в самую суть вещей. Замыленный вид его лишь отбивал всякое желание смотреться в зеркало, впрочем, именно оно и стало переломанным звеном в этой цепи. Однажды он от скуки всë же глянул в него и тут же отскочил прочь, увидев там совсем другого человека. Словно немощный старик был за стеклянным барьером и так укоризненно смотрел на него, что становилось жутко. Но беловолосый не ушëл, лишь замер в паре шагов от своего отражения и, кажется, вечность стоял перед ним и разглядывал себя. И сколько же безудержной жалости было в скривившемся от гнева лице старикашки, когда он ударил в него кулаком. Прошло пару минут, а звон стекла ещё хрустел в ушах, пока беловолосый стоял на коленях, вглядываясь в окровавленные пальцы. Ему хотелось, чтобы прямо сейчас крупица этого стекла, такая маленькая, что он бы никогда не разглядел его даже в помощью магии, вонзилась так глубоко в плоть, что была бы унесена кровью прямо в его сердце, чтобы эта нелепая агрессия наконец-то покончила с его бесцельным существованием. Впрочем, вместе с этим он был в гневе, руки его трясло, пальцы сжимались вокруг одного из осколков зеркала, в котором, казалось, застрял какой-то уродец, точно насмехающийся над ним, точно единственный получающий от всего этого зрелища удовольствие. Он с бездушной яростью бросил осколок на пол и вскочил на ноги, в безумном припадке ринулся к ванной, где судорожно тëр изрезанные руки в воде, точно вдруг забоялся, что его желание сбылось и где-то в его плоти по венам прямо в сердце прорывается маленький осколок того безумного насмешливого чудовища из отражения, а на губах отражался шопотом крик... Этой ночью он снова спал хорошо. Утром проснулся и как будто вчерашняя ярость отогнала от него страх и безумие. Подобно остывшему после бойни мечу, он с равнодушием смотрел на погром, и лишь разочарованно вздохнул, когда начал уборку. Всë же, он боялся за его драконов, вдруг поранятся... "Когда-нибудь эти ребята сожгут этот мир... " — Повторял он, улыбаясь, будто кто-то глупо пошутил, — "Когда-нибудь... "

***

Мы - люди. Люди сделанные из металла. Мы не сгораем, а раскаляемся. Не трескаемся, а сбрасываем шлак и ржавчину. Не плавимся, а искрясь, освещаем другим путь.

Старейшина Ассад.

Дом - невыносимое место. Он больше не мог в нëм находиться, питая толи к нему, толи к себе в нëм такое отвращение, какое испытывают друг к другу магниты одной полярности. Такое же отвращение, наверное, к нему испытывала и [система]. Она не слушала его команд, да и магия давалась почему-то с трудом, будто он и сам не хотел или вовсе не умел еë использовать, а всë, что он помнил, будто бы было лишь миражом его воспоминаний. Нет. Так продолжаться не могло. Он покинул этот дом, оставив большую часть своих вещей в нëм. Взял лишь деньги, меч, накидку и драконов и отравился куда глаза глядят, прочь из Рейнбурга и навстречу неизвестному и отпущению, будто он искренне верил, что его уход даст прощение всем его поступкам и решит все проблемы. Впрочем, по большей части беловолосому было уже всë равно, он просто захотел уйти, порвать со всем, что раньше причиняло боль. Убежать, как трус, в надежде, что это действительно правильный выход. Пусть Кацу и Арахна думают, что он умер или сбежал, они будут отчасти правы, однако никогда не смогут его отыскать, ведь теперь путь его лежал в те земли, где когда-то потерялся хвост того безумного учëного Джейма и Глаза Шестнадцати. Он теплил надежду на отмщение и, кажется, действительно верил в то, что заслужит этим прощения у друзей, даже если сгинет в бою с какой-нибудь мерзкой химерой. Однако он никому не был нужен. Более беловолосый не представлял угрозу ни залегшему на дно Джейму, ни Глазу Шестнадцати, так что его поиски не привели совсем ни к чему... Хотя... Нет, определëнно, они возымели результат. Когда отчаяние сковало его ноги, когда холодной зимой тот пробирался сквозь метель, вдруг ощутил, что идëт вперëд не из-за своего желания вернуться в Рейнбург спасителем друзей, не из-за желания вернуть любовь Арахны, не из-за желания вновь увидеть улыбку Кацу... Он больше не желал вернуться назад и... Он рассмеялся. Ох, как же давно он этого не делал, как же нелепо это было, как же больно было ощущать хлопья снега в гортани, но каким же это всë было минорным, когда грудь наконец-то дышала, вздымалась, как грохотающий вулкан. Буря больше не была холодной, а он больше не замерзал, теперь-то, казалось ему, увидел он перед собой его учителя, старейшину Варваров - Асада. Рука сама потянулась к клинку и он решился. Сражение с самой бурей. Больше не хотелось ему быть посреди метели, когда в груди его наконец-то заиграл ветер расцветающей оттепели. Вдохновение прорастало из околевших рук и ног бурным ключом и он совершил взмах. А потом ещë и ещë. Снова и снова совершал взмахи мечом. Смеялся, когда подскальзывался на грязи, но продолжал изо дня в день повторять одно и тоже. Взмах. Взмах. Взмах. Это был его вызов природе, наконец-то принявшей его в свою свободу, а так же это был вызов новому миру, принявшем когда-то иномирца без прошлого в свою обитель. Он продолжал своë путешествие и продолжал совершать взмахи и каждый взмах теперь ощущался, как первый, как невиданный до этого феномен, словно высекавший искры в материи, с которой сталкивался, словно пел, гулко сеча воздух, словно выкрикавал один и тот же вопрос снова и снова, в надежде, что кто-то его услышит. Но мир не слышал, а ему и не хотелось, чтобы кто-то слышал, ведь вновь и вновь поднимал свой меч лишь для себя. Сëк им свои воспоминания, отвергая уныние, отчаяние и презрение. И когда не осталось ничего он остановился. Стоя посреди едва взошедшего пшеничного поля он убрал оружие в ножны, упëр руки в бока и вдохнул последний раз воздух нового шага. Теперь поле это ощущалось ему краем мира и самым сакральным, что могло быть созданным людьми. И тогда стало понятно, что настало время вернуться. Тени вокруг заплясали и согласились...