.
13 апреля 2025 г., 18:02
Стэнли морщится, когда Ксено осаживает его на кровать и полупьяно смеется. Всего два бокала вина, а они уже здесь, но Ксено знает, чего хочет: он скучал. Он изголодался по знакомому сильному телу.
Они не виделись пару недель, но по ощущениям – несколько вечностей. Стэнли чересчур занят работой, ведь в СС работать спустя рукава не позволено. В СС не терпят нарушений. Поэтому никто не должен узнать к кому и зачем заходит Стэнли после рабочей недели.
Ксено считал, что власть должна грубым хлыстом покоится в руках лучших умов человечества. Ксено давно понял, что во власти умов не осталось совсем. Теперь по-настоящему умных людей бездумно притесняют: снимают мерки, перестраивают мозги и вешают ярлыки непригодных. В эти ряды попал и Ксено: вот только ему повезло – он отделался легким испугом. Может, лишь потому, что среди нужных людей слово Стэнли имело какой-то вес. Вот только Стэнли – единственное, что держало его в этой чахлой стране. Приковало к кровати неизлечимой болезнью. Как же Ксено ненавидит эти безжалостные оковы и как нездорово привязан к одному жестокому упрямцу.
Черная форма на кровати зияет пятном, поглощает чистоту, но оставляет после себя стерильность. Белые молнии на груди сверкают на темном небе ткани – они кричат об опасности, словно сами об этом сожалеют. Голубые глаза Стэнли горят согревающей душу искренностью. Словно ловят на приманку особенно доверчивую рыбу – от этой мысли по спине проходит волна мурашек. Стэнли же не прячет в мундире гарпун, так?
Ему не идет эта форма – она обезображивает, будто мягкий благодарный зверь накрылся шкурой хладнокровного монстра. Ксено садится к нему на колени и проводит пальцем по тонким влажным губам:
– Тебе нравится целовать меня в этой форме?
Стэнли рывком снимает с себя левый рукав расстегнутого мундира, чуть не разорвав шов ткани, но Ксено останавливает его, нежно касаясь пальцами его щеки.
– Нет, оставь.
Ему идет быть без одежды, но на сегодня можно сделать исключение. Сегодня Стэнли его надзиратель, а для роли понадобится реквизит.
Стэнли не пробует возражать, только молча въедается в его душу своим любящим взглядом, глазами пожирая его тело, а руками стягивая с него одежду. Смазанно касается губами его шеи, груди, живота, такой аккуратный, что прикосновения почти не ощущаются. Так не должно быть.
В комнате невидимым, но тяжёлым дымом сгущается ощущение неправильности происходящего. От собственных мыслей Ксено вздрагивает. Стэнли должен взять его грубо, должен поступать с ним, как солдат рейха: безжалостно и справедливо. Он никогда не станет его врагом, но Ксено уже им стал: даже если Стэнли в СС не по собственной воле, даже если это просто прикрытие, даже если невозможно судить того, кого любишь.
Ксено расстегивает тяжёлый армейский ремень на брюках Стэнли, снимает их, оставляя на его теле только черный мундир СС. Они хотят друг друга так сильно, что перестают проговаривать это вслух.
От возбуждения движения становятся резкими и рваными. Возбуждение торопит, горячит кровь: Стэнли только глубоко вдыхает воздух, когда Ксено наскоро плюет на головку его члена и устраивается сверху. Ксено садится на его член медленно, аккуратно, чтобы постепенно прочувствовать, как заполняется изнутри. Дыхание сбивается, и когда он опускается до предела, садясь на теплые бёдра Стэнли, изо рта выбивается короткий, но громкий стон. Стэнли прижимает его к себе, обхватив сильными руками, успокаивающе гладит по напряжённой спине. Он всегда старался быть мягким: даже когда они в полумраке комнаты захлёбывались от собственных желания и похоти.
Живота касается ледяной металл, и тело прошивает крупной дрожью. Горячая кожа и предвещающий смерть беспощадный холод. Серебряные пуговицы ощущаются наточенным лезвием под самыми рёбрами – орудие шантажа и гарантия молчания. Сгорающие страстью, сливающиеся в болезненной близости тела и разделяющий их кожу черный мундир СС.
Ксено чувствует, как быстрым движением Стэнли укладывает его на спину и грубо, резко входит. Так и должна прерываться разлука? Оставаться терпкой горечью на языке, выталкиваться изнутри оборванными громкими вскриками? Должна быть нетерпеливой – колотить дрожью по рёбрам и от удовольствия дрожать кончиками ресниц? И никогда не должна поддаваться ни чьей воле.
Стэнли размеренно двигается внутри него, мягкими губами оставляет на его шее нежные поцелуи. Без подготовки ощущения скорее болезненные, чем приятные – это именно то, что ему нужно. Ему нужна эта боль. У него абсурдно долго и болезненно высыхали глаза и теперь, может, пора наконец выплакать все оставленные про запас слезы. Любовь к Стэнли разрослась за пределы осознания, а боль натренированным зверем поможет почувствовать ее границы.
Но этой боли недостаточно. С каждым движением все внутри горит и простреливает знакомым тупым чувством: Ксено нужно больше, глубже – в самое сердце. Слова изо рта вылетают вслед за воспаленными мыслями.
– Засунь пальцы мне прямо в глотку.
Стэнли резко останавливается и недоуменно хмурит брови, чуть сильнее сжимая пальцы на его плечах. Неужели он не догадывается? Неужели так и не понял, что эти раны не заживают? Неужели не знал, что понять когда-нибудь придется?
– Стой...
– Нет, у тебя не выйдет прекратить это. Разве я мог остановить свое сердце? – Ксено не собирался быть жестоким. Он всего лишь хочет открыть им обоим глаза. – Когда ты надевал эту форму, я все еще мог от тебя уйти?
Беззвучно извиняясь, Стэнли укладывает руку на его щеке. Нет, сейчас Ксено не нужны извинения. Они даже тогда не были ему нужны. Теперь Стэнли обязан нести ответственность за свой выбор, или хотя бы доказать, что сможет ему соответствовать. Притворство успешно, только когда лжец верит в то, что прав. Ксено перехватывает его кисть, подносит ее к губам и прикасается к ней настойчивым поцелуем. Ксено не терпит отказы. Стэнли не привык ему отказывать.
Он аккуратно кладет средний и указательный пальцы на язык Ксено, жалобно сводя брови. Молнии на воротнике его мундира маячат перед глазами – Ксено подаётся вперед, навстречу руке Стэнли, облизывает сухие фаланги его пальцев и думает, что не оставил бы его даже под дулом пистолета. Даже если этот пистолет наставит на него сам Стэнли.
Темная от черной, как грязь, ткани фигура нависает над ним судьбой, властью и единственным спасением от одиночества. Пальцы проталкиваются глубже, слегка надавливая на корень языка и Ксено с усилием сглатывает подступившую к горлу рвоту. Это не так унизительно, как они заслуживают. Это не так противно, как говорят о них в этом мире. Этого недостаточно: одного черного мундира не хватит для того, чтобы впитать и очистить всю грешность, размазанную по этой комнате и этим телам. Но может грешность исчезнет, если его снять?
Зубы смыкаются рефлекторно и Ксено чувствует, как сдавливают грубыми пальцами его кожу на плече раньше, чем привкус железа и теплую жидкость на языке. Такая на вкус непокорность? Стэнли сводит брови у переносицы, но окровавленные пальцы не убирает и молча терпит, пока Ксено сильнее сжимает челюсти и ноги на чужой широкой спине, заставляя Стэнли войти глубже. Во рту тепло, а в голове жарко от воспаленных мыслей. Вместо извинений Ксено старательно слизывает капли крови с каждого пальца, прячет следы собственного своевольничества. Освободив влажную от слюны руку, Стэнли вытирает ее о рукава своей красивой формы – какая оскорбительная небрежность. Зачем же надевал, если забыл, как следует обращаться с таким подарком рейха?
Стэнли касается его губ своими с особенным трепетом, кончиком языка проводит по их контуру и углубляет поцелуй, размеренно двигаясь внутри. После каждого толчка Ксено коротко стонет – он всегда был громким, когда дело касалось их близости. Ему было хорошо: это удовольствие не от боли, а от принадлежности. Ксено отдавался страданию только потому что отдавался ему. Они испачкали друг друга в чувствах, от которых невозможно отмыться. В чувствах, которые липким отпечатком остаются в сердце навсегда.
– На своей работе вы... – Ксено задушенно вздыхает, – Ловите грешников, да?
Стэнли отвечает не останавливаясь, продолжая наращивать темп и выбивать из Ксено тихое мычание. Холодные пуговицы его рабочей формы проезжаются по впалому животу.
– Я люблю тебя, Ксено.
– Значит, ты тоже грешник.
В молчаливом согласии Стэнли утыкается носом ему в плечо, просовывая руку между горячей кожей обнажённого живота и холодной одеждой. Поясница подается навстречу ощущению теплых пальцев на члене. Шершавые подушечки двигаются вверх по стволу, языком Стэнли проводит по его шее и останавливается только чтобы слегка прихватить кожу зубами. Им запрещено оставлять друг на друге метки: они будут гореть на них красными тряпками на улице, где любой набросится на них, как разъяренный бык. За несколько лет отношений они приноровились маскировать следы преступлений, а осторожность превратилась в повседневность.
Вместо кислорода легкие короткими вздохами наполняются угарным газом – иллюзия усталого сознания. Ксено помнит, как задыхался дымом ярких костров и весельем пьяных зажигателей. Горели книги. В тот день люди хоронили свой рассудок. По углам, как прикидывающиеся ястребами стервятники посмеивались люди в черных мундирах с белыми молниями. С белыми молниями, которые прямо сейчас впиваются Ксено в глаза. С белыми молниями, которые Ксено, увидев на улице, старался обходить. Символ победы СС – символ опасности. Чем ближе Ксено чувствует возвышающееся над ним тело в черном мундире, тем быстрее бьется сердце, чаще вздымается грудная клетка и четче становятся ощущения. Его тело сейчас в распоряжении единственного близкого ему человека, и единственного человека, которого ему стоит бояться. Стэнли входит до конца: ему нравятся звуки, раздающиеся в ответ на каждое его движение. Его губы нежные, как самый дорогой и качественный бархат, но тело настойчиво, будто пытается соответствовать одежде, в которую его засунули. Ксено ждал этой грубости, как смертник у эшафота, и теперь на него наконец-то набросили прочную колючую веревку. Петля сильнее затягивается на шее. Не хватает только физических ощущений. До дощатого края всего один шаг.
– Придуши меня, Стэнли.
– Что?..
Голос у Стэнли сдавленный, слова будто даются ему с трудом. Такой красивый с расплескавшимися озерами своих ласковых глаз, с разметавшимися от горячности по лицу пшеничными прядями волос и тонкой щелью полураскрытых чувственных губ. Ксено влюбляется в него каждый день: ему нравится снова и снова проворачивать кинжал, воткнутый прямо в сердце. Заставить Ксено вынуть горячащий кровь металл не может даже страх, что когда-нибудь работа Стэнли станет важнее их грязной неправильной интрижки.
Они уже согласились на эту игру. Небольшой спектакль с легкими ролями – актеры наизусть выучили реплики и действия, потому что играют каждый день, репетируют зазубренный сюжет в реальной жизни. Публика в Германии благодарная: из каждого угла один за одним противные голоски пищат "накажи безвинных", "угнетай тех, кому завидуешь" и "выбей из каждого ненавистного нам его гнилую падалью натуру". С утра все благоразумные граждане надевают маски, чтобы их друзья не стали вдруг их благородными палачами. Стэнли каждое утро надевает красивую гордую форму. Его роль – великодушный каратель, отверженный страж нравственной чистоты и порядка в мире. Ксено всегда было интересно, как он сдерживает рвоту. Теперь Ксено хочет участвовать в спектакле вместе с ним: его герой – отвратительный, позорный комок грязи.
– Сожми мое горло так, как сделал бы это штурмштафюрер СС.
Стэнли не откажет. Стэнли может только повиноваться. Он делает это всю свою жизнь.
Теплые пальцы касаются его шеи: в глазах у Стэнли влагой собирается испуг или вина. Хищник боится укусить свою добычу. Боится сделать больно. Стэнли красивый – безумно красивый и несправедливо абсолютно безвредный. Он должен осознать, насколько опасен для Ксено в этой красивой черной форме. Осознать, в кого он превращается, надевая ее. Осознать, каким жестоким он может и должен быть.
Ксено медленно кивает, давая свое согласие на эту маленькую игру. Отдаёт свою жизнь в руки Стэнли, позволяет играться собой, как куклой без воли и чувства самосохранения. Это не проверка и не блеф: Ксено хочет почувствовать свою слабость, поэтому пальцы на его горле сжимаются крепче и размеренное дыхание прерывается. Воздух будто резкими толчками исчезает из комнаты, Ксено слабо, дрожащими губами улыбается. С трудом сдерживая рефлексы, он не сопротивляется: только замечает, как медленно слабеет его тело, а редкие вздохи становятся все более судорожными. Видит через блеклую дымку влаги в глазах, как Стэнли впивается в него жалобным виноватым взглядом, но руку не убирает. Возможно, в глубине души ему нравится видеть Ксено беспомощным. Возможно, в этой вычурной форме он наконец почувствовал принадлежащую ему власть.
Ксено не может оставить царапины на его широкой спине: ногти только цепляют грубую ткань, задевая качественные толстые нитки казенной формы. Он хрипом просит ускориться: Стэнли послушно набирает темп, не размыкая пальцев на тонкой жилистой шее. Хороший мальчик.
Это все так же больно.
Ксено знает, что такое боль.
Физическая, реальная боль – для нее есть много названий, у нее есть много типов и категорий, Ксено знает сотни методов ее лечения и тысячи причин возникновения. Она остаётся ноющим раздражением в слизистой, она стягивает болью его лёгкие и сдавленную трахею. Она заставляет сердце бешено биться, активируя работу симпатической нервной системы, начинающей перегонять кровь по организму, чтобы помочь ему выжить. Боль можно ненадолго притупить, можно попросить Стэнли остановиться, можно прервать эту игру и перевести дыхание. Физическая боль поддается контролю.
Моральная боль не имеет ничего, кроме силы. Она есть в твоей голове, время от времени меняет свои театральные маски, но не меняет сути. Она не подчиняется законам физики и, возможно, именно поэтому никто до конца не знает, как ее лечить. Моральная боль контролирует тебя невидимой железной хваткой, оставляет ссадины от металлических когтей на твоих мыслях и ноет, ноет, ноет... Она роется в мясе твоего тела бессмертным паразитом, отравляет ядом, противоядие которому еще не нашли. Стэнли должен знать, сколько таких паразитов шевелятся между нитей эмблем его формы, скольких он подсадил Ксено сам. Казалось, что планета перестала двигаться после того дня, когда он надел этот черный мундир, и дни превратились в череду серых мгновений, изъеденных жадными пастями слепых паразитов.
Эта ночь – его собственное идеальное наказание. Ксено хочет каждой клеточкой своего тела прочувствовать всю ту боль, которую хранит его тело и его мозг: и моральную, и физическую, чтобы соединить их в этой близости в одну огромную лавину, которая поглотит его с головой. Ксено хочет, чтобы Стэнли понял эту боль и внутри этой бушующей волны нашел ту самую, что подарил собственными руками, словами и поступками. Им нужно осознать, что их любовь и боль неразрывно связаны. Им нужно доставить друг другу столько боли, чтобы никто другой не смог ранить больнее.
Темная ткань с яркими белыми молниями напоминает о том, что наказание – это чаша отравленного вина, всегда наполненная до самого края.
– Сожми сильнее.
Стэнли крепче вжимает пальцы в податливую слабую шею. Во взгляде кардинально противоположное – неприкрытая бесстыдная нежность. Теперь он знает, что у него на ладони греется чья-то жизнь? Что одно его движение может отнять сердцебиение у падали общества? Чувствует, какой властью над ним по-настоящему обладает?
Подолом мундира Стэнли трется о его кожу, практически вбивая его в деревянную кровать, выплевывает ртом воздух рядом с его лицом. Чтобы не видеть ласковых преданных голубых глаз перед собой Ксено закрывает свои собственные и погружается в хрупкую чувственность. Пальцы на ногах слегка подрагивают, пока Стэнли входит четко и быстро, и ощущения внутри сжигают, будто раскалённой кочергой изнутри проходятся по внутренностям. Ладонь на шее еще сильнее прижимает его к кровати, сдавливая до тошноты трахею, но Ксено уверен, что его не вырвет: необязательно выворачиваться наизнанку, чтобы чувствовать к себе отвращение. Нет, он не считает себя отвратительным, просто выработал приемлемый в обществе черных мундиров и белых молний рефлекс. Голова кружится, мигая темнотой перед глазами, отдаваясь приглушенным звоном в ушах и глухим, но громким стуком сердца. Сначала хочется смеяться, потом плакать, а потом время проваливается из четкого сознания. Может, прошли годы? А может секунды. Организм бьет тревогу в мозге, где все давно расплавилось в вязкую кашу. Наконец-то исчезли мысли. Наконец-то паразиты, разъедавшие плоть, успокоились. Наконец-то, как перед глубоким, бесконечным сном наступил долгожданный отдых. В голове пустота, без чувства отвращения к своим желаниям, без чувства вины за свое существование в чьей-то жизни и без глухой и слепой, бессильный ярости. Теперь Ксено по-настоящему хорошо. От переизбытка чувств хочется выстонать все не требующие ответа вопросы или хотя бы вскрикнуть, но до притупленного слуха доносится только невнятый хрип из его рта. Досадно. Но сегодня это все, что ему позволено высказать честно.
Скоро единственным звуком, долетающим до слуха остались его собственные слабые хрипы и чужое громкое, с полустонами дыхание. Зверь заберет все удовольствие, которое может получить: нужно было только дать ему волю, помочь показать клыки и выпустить когти. У каждого человека внутри есть кто-то, кто толкает его на то, что человеческий мозг ради безопасности прячет. Неважно, что станет последним щелчком в сознании: черный мундир или последнее выжившее в подсознании чувство, но после этого щелчка грань будет пересечена. Мир разделится на две стороны: на какой окажешься ты? Ксено невесомо, насколько хватало сил, касался себя, и от этого ощущения становились ярче, приближая его к концу. Грубая ткань щекотала живот: Ксено даже не представлял, насколько сильно это возбуждает. Близкая опасность обостряет чувства – так иронично, когда к этой опасности ты испытываешь любовь.
Они кончили практически одновременно – колени слабо дрожали, Ксено не запомнил этот момент, как забывал и сотни других, таких же важных и таких же бессмысленных. Вместе с воспоминаниями исчезала и боль – возможно лишь для того, чтобы потом обязательно повториться. Порочный круг – змея снова укусит себя за хвост, пока не запомнит какой он на вкус. Ксено каждый день откусывает боль кусочками, смакует на языке и проглатывает, не выплёвывая; каждый день по каплям принимает смертельное лекарство – оно горчит и медленно, рассчетливо убивает.
Ксено открывает глаза, когда щеки и нос щекочут холодные капли влаги. Он не сразу понимает, что крепкая рука, перекрывавшая ему дыхание, давно пропала. Все ещё нечеткое зрение улавливает, как плечи Стэнли слегка потряхивает от беззвучных рыданий. Крупные дорожки слёз скатываются по его щекам и капают на чужое бледное лицо. В груди у Ксено что-то сжимается и ноет: знакомая физическая боль, но он не может найти ей логичного объяснения. Ему не жаль Стэнли и не жаль себя. Боль по необходимости – слезы по обязательствам. Им нужно быть толстокожими даже друг для друга.
– Ты плачешь? – Ксено тянется к его щеке, чтобы размазать по ней соленую влагу, – Правильно. Это все, что нам осталось.
Стэнли опадает на него всем телом, всей тяжестью своей неоправданной вины. Подрагивает почти незаметно, утыкаясь носом в чужую шею, и Ксено подушечками пальцев проводит по тканевым швам на его еле вздымающихся боках. В его красивом раскаянии было что-то печальное и неопределяемое. Жалеет ли он о всей той боли, которую они дарят друг другу в пестрой упаковке иллюзий каждый миг повиновения этой системе? Или жалеет, что жизнь наградила его такой порочной природой, которой он не может не повиноваться? Несчастный, несчастный мальчик. Пока он еще слишком мягок. Но он привыкнет к жестокости. Все привыкают.
Стэнли сам отвечает на его вопросы – не произнеся ни звука, выпрямляется и смотрит яростно, твердо и влажно. Он сдирает с себя сверкающий серебряными пуговицами черный мундир – в тишине ткань рвется с оглушительным треском, пуговицы отлетают и со звоном падают на пол, ожесточенными рывками Стэнли отбрасывает черные лоскуты, словно гнилую шкуру, в сторону. Казалось, что его частые резкие выдохи вот-вот сменятся рычанием.
Ксено следит за ним с легкой измученной улыбкой.
– В чем же ты пойдешь завтра на работу?
– Выдадут новый.
Вслед за ответом Стэнли накрывает его губы своими, целуя мягко и верно, сталкиваясь языками с привкусом отравленной горечи, отчаянно нежно прикусывая знакомые губы. Холодные длинные пальцы зарываются в волосы, гладят висок, а поцелуй со вкусом огня и серы сжигает их губы дотла. И когда Ксено их отпустит, когда Стэнли откроет глаза и отстранится, когда дверь проскрипит выход в светлую Германию, они скажут друг другу "Хайль Гитлер" и притворятся, что гореть могут только костры, но никак не губы и сердца. Из их дома выходят не оборачиваясь.
