Свечка

На свою первую зарплату Персей купил свечку. Светодиодную, на батарейках. Бродяга бы такую мелочь попросту сунул в карман, не оплачивая на кассе, но с тех пор, как он – примерный житель Полиса, медный статус, рабочий на производстве, - подобного рода мысли не посещают его голову. Впрочем, теперь так можно говорить о большинстве мыслей в принципе. Жизнь на автомате, без четкого понимания, для чего он существует и работает, кроме неясной высшей цели, именуемой «общественное благо», пагубно сказывалась на мозговой активности бывшего изгоя. Медный браслет холодил запястье и приводил эмоциональный фон в норму. Надо значит надо.  Не то чтобы в Полисе отсутствовали уличные фонари и не то чтобы Персею не хватало света в квартире. Покупка была совершенно неоправданной с точки зрения логики и пользы. Если говорить об эстетике, то маленькая свечка в дешево обставленной комнатушке погоды не делала. Персей ещё и поставил ее нелепо – в центр пустого подоконника. Единственный во всей квартире предмет, привлекающий внимание своей несуразностью, ждал своего часа до позднего вечера, когда за Куполом опустилось солнце и сгустились сумерки. Яркие рекламные щиты потухли. Включилось ночное уличное освещение. Предоставленный самому себе, Персей сидел на стуле и смотрел в окно. Каждая ночь в Полисе начиналась одинаково. Он оставался один до утра, когда звенел будильник и приходилось идти на работу, ничуть не сомневаясь в необходимости этого занятия и не задумываясь о том, что его времяпровождение – совершенно не та профессия, которую мог бы выбрать Бродяга. А до этого было несколько свободных часов – какой же смешной, смутно знакомый эпитет, - часть из них можно было потратить на сон, а другую на то, чтобы смотреть, как в темноте тускло мерцает Купол. Небо из-за него кажется грязным. И звёзд не видно. Совсем. Звёзд? Персей удивлённо потряс головой, прогоняя непонятные, свои мысли, и включил свечку. Маленький искусственный огонёк на подоконнике слегка отогнал мрак. Слегка, но Персею было достаточно и малого. Если отодвинуться подальше и очень сильно захотеть, можно представить, что свет – настоящий, не ограниченный небольшим светодиодом, а вполне себе звёздный, безграничный, просто звёзды так далеко, что кажутся крохотными, а на самом деле они огромные и ещё соединяются в созвездия… И время растворилось. Вместо любимых Музой звёзд, - Персей морщится от сестринского имени, чувствуя странную боль в сердце, - свечу можно представить луной. Такой же одинокой, как и он теперь. А ещё лучше – огоньком костра в лагере изгоев, у которого обязательно сидит Бард и играет протяжные песни, полные светлой грусти. А может быть, и не играет. Может быть, гитару забрала Муза и пытается вспомнить, как попадать с аккорда Am на Dm и раз через раз путается в пальцах. А его волки развалились на траве вокруг огня и весело перебраниваются, кидая в костер щепки и маленькие палочки, пока варится похлёбка. Гомон голосов, набирая высоту, стремится путнику навстречу, приветствуя брата-изгоя ещё на подходе. И стоит только прибавить шагу, поторопиться, сорваться на бег – и через минуту отступит ночной мрак, а он, Бродяга, окажется в кругу света, согреется и начнет рассказывать страшные байки про призрачных муравьев, от которых Муза будет ахать, а стая – хохотать. Бард, как обычно, посмотрит на всё это со снисходительной и доброй улыбкой, попробует похлёбку и скажет, что ужин готов. А потом кто-нибудь из младших волчат обязательно упросит Барда сыграть что-нибудь весёлое и Муза будет танцевать под задорную плясовую, а он станет следить, чтобы сестра не подошла слишком близко к костру, а то мало ли, снова замечтается и случайно обожжется, не надо нам такого.  При желании можно веселиться до самого утра. Тепла хватит на всех, и звёзд тем более на всех хватит. Никто не уйдет обиженным от костра, не разделив поровну похлёбку, разговоры и песни.  Персей – или ещё Бродяга? – завороженно смотрит на тусклый огонёк свечи, не замечая, как по щекам катятся горячие слёзы. Он не успел как следует оплакать отца. Не смог. Не дали. Разве можно назвать достойным плачем по умершему то жалкое оцепенение, за которым последовало непонимание происходящих событий и собственных чувств, едва надели медь? А Муза… Он помнит только жуткий страх, разливающийся по телу смертельным холодом, и сразу же – фиксирование высокого эмоционального напряжения, ненавистный блеск меди на руке и тупой, молчаливый шок. Чувство невосполнимой потери потускнело. На улетевших вместе с Икаром свободных людей Персей уже никак не среагировал. Даже не позавидовал.  «У него всё хорошо». Но это «хорошо» ломается всякий раз, стоит подумать о Музе или Барде. Он бы хотел, хотел сидеть у могил обоих, просить прощения за то, что не уследил, не защитил, не послушал, проиграл, упустил, ошибся, но… Медный статус не позволяет испытывать настолько сильные негативные эмоции. Боль Бродяги запрещена Персею. Ее нельзя чувствовать, а соответственно, нельзя и облегчить, прожив то, что следует прожить, прежде чем исцелиться. У него всё как и у всех медных – спокойно. Искусственно хорошо. Даже если он совсем один – разве это является проблемой? Разве плохо потерять свободу, потерять себя и остаться никем в системе, очередным рабочим винтиком, стать исправным механизмом – и не более? Разве кому-то из живых ещё важно, что ему невыносимо больно от запоздалого чувства вины, оттого что всё пошло не так и платить по своим счетам оказалось настолько страшно? За право разрезать хотя бы одну нить – расплата жизнями самых дорогих людей. Цена высока. А ночь так коротка, так бестолкова и почему-то слёзы всё-таки катятся по щекам, катятся, катятся, катятся и капают прямо вниз. Когда сердце начинает болеть сильнее, что-то происходит. Медь тревожно блестит на руке, холодит запястье и остужает горячую голову. Персей удивлённо заморгал, не понимая, отчего щеки такие мокрые. На подоконнике горела свечка. Персей с недоумением покрутил её в руке, глядя то на маленький огонек, то по сторонам. Все остальные приборы в квартире выключены, за окном – ночь.   – Зачем я зажёг свет? – тихо пробормотал он, щелкнув кнопкой. Свечка послушно погасла. Персей пожал плечами. Видимой причины не находилось. – Не знаю… - ответил он сам себе, - Наверное, просто оттого, что темно.