Nepenthe

Средств на транспортировку Сынмина на свадьбу не пожалели. Он подозревает, по крайней мере немного, что это в основном потому, что он собирается в Силвервуд, а они известны своим высокомерием и делают упор на первое впечатление. Но, все равно, он не может притворяться, что ненавидит заколдованные экипажи, поднимаемые в воздух крылатыми конями. Это намного быстрее, чем путешествовать по суше, и хотя Сынмин не совсем горит желанием выходить замуж за какого-то короля, которого он не знает, по крайней мере, ему не нужно беспокоиться о бандитах или плохой погоде. Джисону всё это не нравится. Он до побеления костяшек сжимает стенки экипажа, пока Феликс пытается заставить его выпить успокаивающий напиток. Жаль, что он так и не осознал в полной мере свой страх высоты до того, как крылатые кони подняли их в облака. Сынмину это ощущение нравится, по крайней мере. У него опущен верх коляски, чтобы он мог чувствовать, как ветер хлещет вокруг него. Чтобы ценить каждую минуту подъема и опускания коляски. Он наблюдает, как пейзаж далеко внизу меняется от темных, бугристых лесов Муншэдоу до пышных, зеленых лесов Силвервуда. В глубине души принц не может не думать, что все это немного слишком ярко и шаблонно; где же характер? Он любит зловещие очертания лесов у себя дома, те, которые заставляют думать, что ты видишь нечто в лесу, особенно, когда на улице туман. И Феликс уже рассказывал ему о замке королевства Серебряного леса; какой он воздушный и легкий, снаружи почти исчезающий в лесу, окружающем его. Но внутри, по словам Феликса, все выполнено в изысканном стиле королевства: серебряные вазы, полные свежих цветов, изысканные люстры, усыпанные драгоценными камнями, которыми славится Серебряный лес, полы, выложенные искусной плиткой. Все это, конечно, хорошо, но Сынмин думает, что ему, должно быть, больше нравятся темные, тускло освещенные залы замка у себя дома, покрытые следами от неудачно приготовляемых зелий и сочащиеся таинственной зеленой слизью, – неким побочным продуктом магии, которой пропитан замок. – Сынмин, – говорит Феликс, ущипнув Джисона за нос, чтобы он проглотил зелье, как ребенок, принимающий горькое лекарство, – разве тебе не следует поработать над своим свадебным подарком? От подарка отвлеклись, желая насладиться путешествием по небу. Сынмин никогда раньше не летал. На самом деле, это пустая трата магии, и для этого нужны самые могущественные волшебники, какие только есть в Лунной тени, но это показушность, соответствующая тщеславию Силвервуда. Сынмин хмуро смотрит на Феликса и кладет халат, который он вышивал по меньшей мере месяц, обратно к себе на колени. Карета немного шатается, чтобы выполнить тонкую вышивальную работу, необходимую на данном этапе, но он должен закончить ее, свадьба назначена на завтра. К сожалению, осталось вышить только руны, и это сложная работа. Он вышивает их по подолу мантии и рукавам, где они могут передать мельчайшие детали, даже если они в основном предназначены для магии. Сынмин зачаровал нить, с которой работает сам, и она светится ярким серебром с каждой руной, которую он заканчивает, фиксируя магию на месте. Обычно он работает с золотом, но, ну, его муж из Сильвервуда, и кажется, что золотой подарок был бы неуместен — Феликс подтвердил это. Мантии Академии магии расшиты золотом, и Феликс все время жаловался, что он предает свое королевство. Он даже подал жалобу директору школы, который просто непонимающе уставился на него и велел надеть мантию Академии, иначе его исключат и отправят обратно в Сильвервуд. Итак, золотые фигурки Сынмина - щекотливая тема. Руны сложные, как и ожидалось от чего-то столь экстравагантного, как свадебный подарок; Сынмину пришлось покопаться в своих старых учебниках, чтобы убедиться, что он все разработал правильно. Руны – древняя пассивная форма магии; вот почему они хороши для подарков. Эти руны, если Сынмин их хорошо прошьет, прослужат как минимум десятилетия. С помощью Феликса он выбирает детей, которые приносят удачу и защиту — хотя это может принести удачу только в том случае, если Сынмин поторопится с шитьем. –Мы уже на месте?– Тихо спрашивает Джисон, все еще сжимая коляску так, что побелели костяшки пальцев. Либо успокаивающий напиток еще не подействовал, либо беспокойство Джисона слишком велико, чтобы его можно было успокоить простым напитком. Или Феликс просто недостаточно силен; у него гораздо лучше получаются заклинания и чары, связанные с украшением вещей, а не с более практической магией. Феликс выглядывает из-за борта экипажа, щурясь сквозь пушистые облака под ними. – Я вижу деревья с настоящими листьями на них,– мечтательно говорит он. – Мы, должно быть, близки.   Феликс в восторге от их путешествия — ему не терпится вернуться домой после стольких лет, проведенных за учебой в Mуншэдоу. Но чародеи Серебряного Леса редки, о них почти ничего не слышно, в то время как в королевстве Лунной Тени они удивительно распространены. На самом деле, более необычно вообще не иметь магии в Муншэдоу, и взгляд Сынмина падает на Джисона, который зажмуривает глаза и выглядит немного бледным. Он всегда задается вопросом, не чувствует ли себя Джисон немного обделенным, будучи одним из немногих, у кого нет магии в их королевстве. Возможно, ему будет лучше в Силвервуде, где почти ни у кого нет таких способностей. Феликс первым замечает замок, хотя Сынмин тоже свешивается с борта кареты, осматривая лес, пока крылатые кони спускаются. – Вон, видишь?– Спрашивает Феликс, стуча Сынмина по плечу и указывая на лес. – Что, куча дурацких деревьев, которые все выглядят одинаково?– Спрашивает Сынмин. Все деревья в Муншэдоу выглядят по-разному, черные, кривые и сучковатые. Они интересные, но Сынмин считает, что деревья в пышных лесах Сильвервуда слишком… обычные. – Замок, придурок, – говорит Феликс, указывая более настойчиво. – Вокруг того гигантского дуба. Сынмин на самом деле не знает, как выглядит дуб, но посреди леса есть одно массивное дерево. Что-то в его листьях ловит солнечный свет, поблескивает, и тогда Сынмин наконец видит замок. Замок Лунной Тени возвышается высоким и впечатляющим на фоне окружающего пейзажа, требуя внимания и признания. Но замок Силвервуда отступает в лес, почти исчезая. В центре него стоит гигантский дуб, его корни раскидываются, изгибаются и переплетаются. Он такой массивный, что его корни выпирают из земли, появляясь подобно змее из сочной почвы. И именно из этих корней берет начало замок. Это не одно массивное здание, а скорее ряд соединенных между собой сооружений, окружающих ствол большого дуба. Кажется, что никто из них не уничтожает корни дерева; они растут вокруг него. Есть одна секция, которую может заметить Сынмин, которая расположена под большой изогнутой частью корня. Есть еще две секции, по одной с каждой стороны толстого корня, с переходом, соединяющим их над верхушкой корня. Все это немного бессистемно, но, что удивительно, Сынмину это нравится. В нем есть тот уникальный характер, которого, как он думал, может не хватать Сильвервуду. – Джисон, – говорит он, шлепая упомянутого мужчину, который все еще свернулся калачиком и бледнел в центре повозки. –Ты должен это увидеть. – Нет, – протестует Феликс. – Нет, Джисон, не смотри вниз. Это выглядит немного маловато для замка, думает Сынмин. – Это действительно все?– он спрашивает. – Весь замок? – Конечно нет, - говорит Феликс. – Основная часть находится внутри дерева. Внутри ствола есть желоб, по которому ты поднимаешься наверх. Желоб? Который бросает вызов силе тяжести, чтобы поднять тебя наверх? – Это сделано с помощью магии, верно?– Спрашивает Сынмин, склонив голову набок. Феликс кивает. –Чародеи Серебряного Леса заколдовали пару веков назад, – вспоминает он, как будто это факт, который он выучил на уроке истории.– Обучался в Академии в Лунной тени, конечно, – говорит он, почтительно кивая Сынмину. О, Сынмин не может дождаться, когда сможет забраться на волшебный подъемник в крону дерева. Каким-то образом крылатые кони точно знают, где приземлиться, и делают это у самых дальних корней дерева, где они выступают из земли едва ли шире пальца. – Ты помнишь о хороших манерах?– Спрашивает Феликс, внезапно проявляя настойчивость. Феликс – что-то вроде его наставника в Силвервуде; он обучал его языку и обычаям до тех пор, пока Сынмин не смог рассказывать их без запинки во сне. – Я должен держаться за предплечья, – вспоминает Сынмин. Феликс одобрительно кивает. – Хорошо. Но не с королем, хотя я не могу представить, что ты увидишь его до свадьбы. Ненужное напоминание о свадьбе Сынмина отчасти сдерживает его волнение от знакомства с огромным деревом, которое, кажется, образует замок Силвервуд, но это также своего рода работа Феликса — возвращать Сынмина к реальности. – Смотри в оба, Джисони, – приказывает Феликс. Затем он хмуро смотрит на Сынмина. – Фу, твои волосы! Из-за ветра во время поездки в экипаже все они сдулись с его лба и, вероятно, странновато торчат. Легким движением пальцев Феликс с помощью магии приводит в порядок волосы Сынмина, чтобы он был доволен, и убирает румянец волнения от поездки с его щек. Это другая другая работа Феликса – украшать Сынмина. Сам Сынмин – полный профан в такого рода магии, он не может не думать, что это немного бесполезно. Феликс, с другой стороны, вундеркинд, он произвел впечатление на ведьму, которая вела их урок декоративного искусства, сменив прическу на дикую ярко-синюю в самый первый день занятий. Сынмин еще не закончил халат, поэтому ему придется сегодня вечером не ложиться спать, чтобы при свечах закончить его. Неважно; Феликс, вероятно, в конечном итоге все равно поможет ему. Дверца экипажа открывается, и Джисон с трудом берется за свою работу, хотя его все еще немного трясет от поездки. Он выскакивает за дверь, выпрямляется в своей изумрудно-зеленой мантии и провозглашает: “Принц Сынмин из Муншэдоу!” Затем он отходит в сторону, чтобы Сынмин мог выйти. Он чувствует, как развевается край его винного одеяния, без сомнения, Феликс приводит в порядок ткань в последний момент. Но короля здесь нет, так в чем же все-таки смысл? Обычно он носит золото или бронзу, но вышивка на всех его одеждах была вырвана и заново расшита серебром, готовясь к его приезду в Силвервуд; он скучает по яркому сиянию сероватых узоров. Мужчина, открывший дверцу экипажа, все еще стоит сбоку от него, застыв и глядя прямо перед собой. У него на лице цепочка для лица, пересекающая его в виде буквы X, на удивление громоздкая для того, что, по мнению Сынмина, было предпочтениями Силвервуда. Перед ним бледный мужчина, одетый в светло–серое (оно могло бы быть серебристым, если бы было металлическим). Но нет, серебро у него в волосах – маленькие ниточки вплетены и перемежаются с прядями волос, улавливая свет, который проникает сквозь листву толстого дуба над их головами. В прическе незнакомца также темно-синие драгоценные камни, такие мелкие, что они с таким же успехом могут блестеть, и весь этот эффект делает его голову чрезмерно сияющей, но Сынмин не может отрицать, что это красиво. Он все еще криво улыбается, как будто его позабавило заявление Джисона. Когда он открывает рот, чтобы заговорить, Сынмин улавливает какую-то вспышку, но губы двигаются слишком быстро, чтобы разглядеть, что это. – Принц Сынмин,– говорит он, пока Феликс заколдовывает сундуки, чтобы те следовали за ними. – Меня зовут Минхо, я один из ближайших советников короля Чонина. Пожалуйста, позвольте мне показать вам замок. Он протягивает руку в знак приветствия Сынмину и, как они практиковался с Феликсом, принц сжимает ее правой рукой. Одновременно рука Минхо сжимает предплечье Сынмина, впиваясь пальцами в винно-красный материал. Его снова и снова обучали языку Серебряного Леса; Феликс отказывался разговаривать с ним на родном языке Муншэдоу уже больше месяца. Итак, язык не так уж сложен для понимания, но он не может не стесняться собственного произношения, даже если Феликс хвалит его за это. – Благодарю, Минхо, – говорит Сынмин, повторяя слова, которые они с Феликсом придумали заранее. – Для меня большая честь, что вы так тепло меня встретили. Затем он выходит за рамки сценария, отпуская предплечье Минхо и оглядываясь на корни вокруг него. Ствол дерева все еще далеко; кажется, они пойдут пешком. – Я слышал о красоте Силвервуда, – говорит Мин, грамматические конструкции жужжат в его мозгу, - но этот замок нельзя описать одними словами. Минхо снова криво улыбается, как будто его это забавляет; Сынмин не знает, хорошо это или плохо. Но с этого ракурса он может видеть, что за блестящая штука была у него во рту – один из его клыков инкрустирован крошечными драгоценными камнями, и они ловят свет, когда он говорит. Это немного отвлекает. –Подождите, пока не увидите, что внутри, – говорит он. Он смотрит поверх Сынмина на огромных крылатых коней, которые сейчас бьют копытами по земле, щиплют траву. – Я пришлю конюха забрать ваших… лошадей. Полагаю, им следует отдохнуть перед возвращением в Лунную тень. Сынмин может видеть конюшни, одно из соседних зданий странной формы, позволяющее прорастать проходящим через него корням. Феликс закончил зачаровывать их чемоданы, и теперь они плетутся позади группы, привязанные магией к Феликсу. Минхо и Сынмин идут впереди группы, Джисон неуверенно плетется в середине, Феликс сзади ведет багаж. Кажется, человек с цепью на лице – что-то вроде охранника, который должен замыкать шествие, но он бросает взгляд на груду плавающего багажа, затем на Феликса и, кажется, не уверен, куда деваться. Сынмин забывает, что в других королевствах, возможно, не так привыкли к магии. – Пойдем со мной,– предлагает Феликс. – Я не хочу рисковать, что тебя собьет случайный чемодан. Сначала они идут по земле; Минхо указывает Сынмину на соседнее здание. В основном это периферийные строения — конюшни, зернохранилища, кухни, помещения для прислуги и тому подобное, что имеет смысл. В конце концов, Минхо ведет их вверх по наклонному корню. Он достаточно тонкий, чтобы сначала им приходилось идти гуськом, но затем он расширяется, и они снова идут бок о бок. Прослеживая глазами корень, Сынмин видит, что он ведет прямо к основанию великого дерева. Здесь меньше зданий, всего несколько примостились в извивающихся объятиях корней. Сынмин думает, что они скорее похожи на змей, сжимающих и душащих здания. Джисон всю дорогу молчал позади них, но Сынмин слышит, как Феликс болтает с охранником – Чаном, узнает он. Феликсу, должно быть, не терпится пообщаться с людьми из дома, быть дома, так что вряд ли можно винить его за это. И вот, они, наконец, подходят к стволу дерева, утопающему в массе узловатых корней. Ствол массивнее, чем Сынмин думал, дерево может быть; он запросто больше шпилей и башен дворца у него дома. Наверное, сотня человек могла бы взяться за руки и не смогла обхватить ствол. В стволе есть дверь, и Сынмин взволнован, распознавая некоторые вырезанные на ней руны, как руны Лунной Тени. Они продвинутые, сложные, (большинство из них), и он не может сказать конкретно, для чего они, без его книг, но это всё ещё приятно – видеть частичку своего дома. Это всё – особая детальная разработка, круглая руна, которая формирует центральную часть двери, и Минхо, закатав рукав рубашки, прижимает к руне изящный серебряный браслет. Он инкрустирован ещё большим количеством камней, в этот раз черных, и руна сверкает, когда распознаёт ключ. Дверь открывается наружу, поэтому Минхо отступает, чтобы предотвратить возможность быть пришибленным. – Это очень сильная магия,– замечает Сынмин, следуя за Минхо внутрь. Помещение освещено множеством маленьких фонариков, свисающих с потолка, и кажется, что они в небольшой круглой комнате. Конечно это не полный размер ствола; он был огромный и непомерным. Пол устлан искусно проработанными плитками, вырезанными, чтоб соответствовать круглой форме. Рисунки достаточно замысловаты, что Сынмин мог бы спутать с рунами, если бы не знал лучше; однако они такие просто из соображений эстетичности. – Соответствует волшебникам, кто и создавал всё это,– объясняет Минхо, – Это дерево, – мы зовём его Дедушкиным деревом,– обладает действительно древней магией. Сынмин мог бы и сам догадаться из-за его размера и величия. Оно должно быть старше, даже чем королевство Серебряного леса. Джисон суетится с подолом Сынминова одеяния, убеждаясь, что его не зажмёт, когда дверь закроется. Этот его наряд более сложный, чем он обычно носит; и на теле, и на рукавах длинный шлейф, что делает его похожим на более могущественного колдуна, чем он есть на самом деле. Обычно Феликс позаботился бы об организации шлейфа мантии Сынмина, но, похоже, он слишком занят разговором с Чаном. Раздается тихий свист, когда платформа, на которой они стоят, поднимается вверх, внутренние стены ствола расплываются в свете фонарей по мере их движения. Это удивительно быстро и настолько же захватывающе, насколько и надеялся Сынмин. На его лице дикая улыбка, от которой он просто не может избавиться, и принц надеется, что от него не ждут, что он будет жить в кроне дерева вечно — было бы стыдно не кататься на этой штуке, когда бы он ни захотел. – Весело, правда? — шепотом спрашивает он Джисона, но Джисон снова выглядит бледным и трясущимся. Быть того не может, он думает, что это страшно? – Я рад, что тебе весело, — комментирует он дрожащим голосом. По мнению Сынмина, все закончилось слишком быстро; платформа плавно останавливается, и двери снова открываются. На этот раз это своего рода вестибюль. Он покрыт такой же резной плиткой, а посреди всего этого возвышается ствол дерева. На одной из его огромных ветвей закреплена самая большая люстра, которую Сынмин когда-либо видел; чистое серебро, полностью усыпанное драгоценными камнями; они прозрачны и, кажется, отражают все цвета радуги. – Что будет, когда пойдет дождь? — удивляется Сынмин, отмечая полуоткрытый потолок, размещенный в кроне Дедушкиного Дерева. Минхо бросает на него странный взгляд, как будто это сумасшедший вопрос. – Ты намокнешь, — говорит он, будто это очевидно. Хм. Ну ладно. Ему придется изучить заклинание, чтобы оставаться сухим, и он мотает это себе на ус. Вокруг слоняются несколько придворных дам. Конечно, они могут ответить, кто такой Сынмин, но они лишь вежливо кланяются ему, проходя через зал. Сынмин немного благодарен; он не думает, что сейчас у него есть силы вести светскую беседу. Прихожая представляет собой круг, только построенный по окружности ствола, и Минхо ведет их к небольшому коридору, ответвляющемуся от него. На самом деле это лестница с маленькими окошками, сквозь которые видно дерево снаружи. Листья огромные, и Сынмин теперь может видеть то, что он видел сверкающим на солнце с воздуха: на листьях есть маленькие серебряные крапинки. Он не знает, растет ли оно каким-то образом естественным путем или это сделали люди из Серебряного Леса, но это довольно красиво. – Королевские покои находятся выше всего,– объясняет Минхо. – В стволе есть отдельный желоб, который ведет к ним. Сегодня вы проведете ночь в гостевой комнате в восточном крыле. Верно. Свадьба. Сынмин задается вопросом, будет ли он спать в покоях короля каждую ночь или только тогда, когда он… захочет его. Он забыл спросить Феликса, и, кажется, ему немного неловко об этом говорить. Наверняка, по крайней мере, первую ночь ему придется остаться там. Он видел портрет короля; они присылали портреты туда и обратно в рамках свадебных переговоров. Портрет Сынмина зачаровали, так что ему удалось немного пошевелиться, его нарисованная голова склонилась в любопытстве, улыбка растянулась. По сравнению с этим облик короля Чонина казался ужасно… статичным. Но, судя по картине, он был красив, хотя Сынмин и относился к этому немного скептически. Серебряный Лес превыше всего ценит эстетику, кто сказал, что они немного не подправили внешний вид короля? Сынмин не задерживал дыхание, если что. Они выходят из коридора на еще одну небольшую площадку неправильной формы. Судя по всему, замок разделен на секции, каждая из которых и приютилась на многочисленных толстых ветвях дерева. Дверей несколько, и на этот раз Минхо достает традиционный ключ, не реагирующий на рунную магию, и вставляет его в большую замочную скважину в одной из дверей. Она открывается на узкую лестницу; Джисон выглядит слабым, его колени дрожат от перспективы подняться еще выше. –Все это крыло будет вашим на ночь, — объясняет Минхо, ведя их вверх.– А Чан, на всякий случай, останется на лестничной площадке внизу. На этот раз Чан, похоже, не следует за ними, но это немного сложно увидеть, поскольку все сундуки упрямо следуют за ними гуськом вплоть до комнат. Они выходят на другую площадку, немного меньшую, чем предыдущая. Но так же изысканно выложенную плиткой. Там есть широкая каменная раковина, в которой можно умыться, и еще одна глупая замысловатая люстра над головой. В углу стоит пара мягких кресел, между ними стол с серебряной вазой с цветами. Феликс приказывает сундукам расположиться вдоль одной стены, а Минхо распахивает другую дверь. Кажется, это ведет в спальные комнаты; тут есть большая кровать с балдахином. В этой комнате нет плитки; вместо неё большой ковер (снова сотканный из серебряных нитей, отмечает Сынмин: по крайней мере, они придерживаются определенной темы) занимает почти каждый дюйм пола. Здесь два больших окна, но единственное, что из них видно, — это ярко-зеленые листья, время от времени сверкающие серебром. – В одном из шкафов есть раскладные койки для ваших сопровождающих, — объясняет Минхо. — Разместите их здесь или на площадке внизу, как вам больше нравится. –Это удобно,– удовлетворенно говорит Сынмин, поворачиваясь к Минхо.– Большое спасибо. Он отмечает отсутствие камина, но, может быть, открытое пламя на гигантском дереве — не очень умно? Минхо кивает. – За вами пошлют утром на рассвете; Церемония происходит, как я уверен, вы знаете, при утреннем свете. Да, еще одна странная причуда Силвервуда. Мин не знает, что ему делать остаток дня, если свадебная церемония состоится в середине утра. Он предполагает, что это какой-то пир или праздник, – жители королевства также известны своей любовью к роскошным вечеринкам, – но никто толком не объяснил ему эту часть. Наверное, ему следует спросить Феликса. Но как только Минхо извиняется, Феликс приступает к действию. — Хорошо, я приступлю к распаковке вещей, думаю, что Джисон на грани панической атаки. Сынмин, тебе нужно закончить свадебный подарок, пока не стемнело. Джисон, просто сядь в угол и сделай глубокий вдох, ладно? С тобой все в порядке, это даже не так уж высоко. Чонин ходил по своим покоям. Они круглые и тоже расположенными вокруг огромного ствола, хотя здесь, наверху, он гораздо тоньше. Может быть, он ждет отчета от Минхо, но на самом деле он думает, что просто ждет самого Минхо. Потому что Минхо сможет вытащить его из этого, верно? Минхо может спасти его. Когда они были маленькими и играли среди корней у подножия дерева, Минхо всегда настаивал на том, чтобы быть лихим героем, спасающим слабого Чонина от неминуемой гибели. Кто знал, что он окажется настолько бесполезен, когда дело дойдет до чего-то столь незначительного, как свадьба? Он слышит свист, означающий, что платформа прибыла в покои, и почти бежит к передней части ствола, где открываются двери из желоба, чтобы увидеть Минхо. Он выглядит так красиво, и Чонину снова напоминают, насколько всё несправедливо. Мельчайшие голубые драгоценности, свисающие с его волос, великолепны и каким-то образом заставляют его глаза сиять ярче. Мантия, которую он носит, простая, но Чонину она все равно нравится. — Минхо, — говорит он, бросаясь к нему, хватая его за обе руки. Потому что наверняка у него есть хорошие новости. Вероятно, принц Лунной Тени споткнулся о корень и разбил себе лицо, или же упал с одной из площадок и разбился. Минхо отстраняется от него, как делал с момента помолвки Чонина. – Он очень добрый, – говорит Минхо, и его голос нежен.– Немного по-детски, но тебе это вполне подойдет, не так ли? Кажется, его особенно очаровало Дедушкино Дерево. Чонина это не волнует. Этот принц Муншэдоу мог быть создан экслюзивно для него, вручную, но он до сих пор не думает, что ему нужен кто-то, кроме Минхо. – Ну и что?– спрашивает Чонин, расстроенный мгновенным отказом Минхо. – Он показал тебе какую-нибудь яркую магию? – Нет, – спокойно говорит Минхо, следя за тем, чтобы между ними было хотя бы пару футов расстояния. Он ведет себя как советник, и это сводит Чонина с ума. – Только Феликс это сделал. Ты же знаешь о Феликсе, да? Наверное, все в королевстве его знают. Волшебники в Силвервуде появляются все реже и реже, поэтому было примечательно, когда кто-то рождался в одном из городов на окраине королевств. В детстве его пригласили в замок, хотя в основном он проводил время с людьми более важными, чем маленький принц. А потом его отправили в Лунную Тень, чтобы отточить свою магию, и, очевидно, по пути Ли подружился с принцем. Чонина даже не волнует колдовство и возвращение такого важного человека, как Феликс. –Завтра в это же время я заключу свой брак, – напоминает Чонин Минхо. – Тебя это не беспокоит? Лицо Минхо — маска; он не дает ни малейшей реакции на слова Чонина, но тому так отчаянно хочется, чтобы хоть что-то мелькнуло, хоть какая-то эмоция. – Неважно, что я думаю, – спокойно говорит Минхо. – Это твой долг, и он будет выполнен. Это заставляет Чонина вспыхнуть. Самое меньшее, что Минхо мог ему предоставить, — это доказательство того, что он расстроен всем этим, что он так же разбит, как и Чонин. Но он ничего ему не дал, с тех пор, как помолвка была завершена, и он закрылся от Чонина. – Значит, тебе все равно? – спрашивает Чонин, и, несмотря на охватившую его ярость, его голос звучит надломленным. Он звучит жалко, что не входило в его намерения. Но он не может расстраиваться из-за этого, потому что, должно быть, именно его убитый горем тон, наконец, заставляет Минхо хоть немного надломиться. – Конечно, меня это волнует, – говорит он, и его голос становится более нежным и успокаивающим. Он даже дергается, чтобы протянуть руку Чонину, прежде чем, очевидно, одуматься и крепко прижать руку к боку. – Конечно, мне бы хотелось, чтобы все сложилось по-другому с… с самого начала. В его голосе чувствуется боль, и это хоть немного успокаивает Чонина. – Но мы были как бы обречены, верно? – Минхо улыбается, но... грустно. – У нас не было никаких шансов быть вместе, и я это знал. Я не должен был ничего начинать между нами, и мне очень жаль. – Ты сожалеешь об этом, – говорит Чонин, с удивлением обнаруживая, что у него на глазах наворачиваются слезы. Минхо втягивает воздух, его рот открывается, а затем снова закрывается, обдумывая, что сказать. – Я сожалею, что причинил тебе боль. — Ты не...Это не ты сделал больно, — говорит Чонин, качая головой. – Это все... Обстоятельств. Минхо кивает и откашливается. – Ну, – говорит он, ёрзая на месте. – Принц Сынмин, кажется, тебе подходит. Искренне. – Я еще не замужем, – говорит Чонин, не обращая внимания на отчаяние, искажающее его голос. Он делает шаг к Минхо; Минхо делает осторожный шаг назад. — Ты помолвлен, — напоминает ему Минхо твердым голосом. — Увидимся на церемонии, слуги тебя нарядят. И он бросается обратно в ствол дерева и плотно закрывает двери. Чонин слышит свист, означающий, что Минхо ушел, и именно тогда не выдерживает, падает на прохладную плитку и позволяет рыданиям сотрясать его тело. Именно Феликс будит Сынмина утром; Джисон, очевидно, не желает забираться выше на дерево и твердо стоит на нижней площадке. – Давай, – призывает Феликс, вытаскивая полусонного Сынмина из кровати.– Мы должны сделать тебя красивым. – Ты не думаешь, что я уже ого-го красавчик? – сонно бормочет он, изображая обиду. Мин уверен, что выглядит не очень в таком виде: глаза прищурены, слезятся, волосы растрепаны, лицо не умыто. Джисон позаботится о стирке; туалет находится на нижней площадке, поэтому ему не нужно подниматься наверх. – Мы сможем спуститься на церемонию? – спрашивает он испуганным шепотом. – Я схожу с ума, Сынмин. Это очевидно. Джисон – развалина. Нервный, с большими темными мешками под глазами. Вероятно, он не мог уснуть, чувствуя легкое движение строений на дереве. – Ты привыкнешь к этому?– Спрашивает Сынмин, хотя сомнение омрачает его голос. В целом, Джисон не очень хороший собеседник. В основном он трясется и бесится при каждом малейшем движении здания, но к концу ему удается привести Сынмина в порядок, и от него теперь приятно пахнет. Феликс заботится обо всем остальном, отправляя Джисона вниз к Чану, как будто немного более низкая платформа пойдет ему на пользу. – Ты нервничаешь?– спрашивает он, распахивая подвенечное платье Сынмина, заставляя принца надеть его. Это чернильно-синяя мантия, одна из немногих, которые им не пришлось заново отшивать — она уже была расшита серебром. Есть несколько рун, но в основном это бессмысленные маленькие узоры, которыми украшают мантии. Сынмин считает, что это красиво, но не очень практично. – Я так не думаю, – говорит Сынмин, протягивая руки, пока Феликс застегивает мантию. – Скорее как-то... апатично? –Прелестно, – иронизирует Феликс. – Только не говори этого своему мужу. – Я не знаю своего мужа! - протестует Сынмин.– И он не знает меня. Я выйду замуж, пройду через консумацию брака, и на этом все! Возможно, тогда я смогу просто делать все, что захочу. Феликс фыркает при мысли о Сынмине, проходящем через завершение брака. –Да, возможно. –Эй, если эта церемония состоится утром, после нее будет что-то вроде праздника, верно? – Нет? – Говорит Феликс, хмуря брови. Но этого не может быть. Все, что Сынмин знает о Серебряном Лесе, это то, что они любят изысканные вечеринки. Они ни за что не упустили бы возможность устроить одну из них. – Не-а, должно быть, – протестует Сынмин. Феликс усаживает его в кресло и начинает листать книгу заклинаний, пытаясь найти правильное, чтобы уложить его волосы так, как он хочет. – Есть, – подтверждает Феликс. – Но это завтра. На самом деле, это мероприятие на весь день. Новая пара устраивает его; банкет, танцы и все такое. Будет весело. Но сегодняшний день предназначен для тебя и твоего мужа. – Предполагается, что я должен завершить свой брак до обеда?– Спрашивает Сынмин, морща нос. Разве это не то, что происходит под покровом ночи? – Я думаю, это должно быть романтично, на солнышке, – размышляет Феликс, рассматривая Сынмина и вертя головой по сторонам. –И я уверен, что ты можешь попросить сэндвич, если проголодаешься. –Солнышко? – Спрашивает Сынмин.–Нет, пожалуйста, скажи мне, что мы будем где-нибудь в уединении. Не на улице. Феликс смеется. – Я полагаю, в постели, идиот. Но, ну, окна, – говорит Феликс, указывая на одно из них. Конечно же, оттуда льется мягкий солнечный свет, несмотря на ранний час. Ли смотрит на это и бормочет: –Серебра бы в твои волосы, чтобы ловить солнечный свет. – Ты представляешь, как меня берут, пока мои волосы блестят на солнце?– Спрашивает Сынмин, не в силах удержаться от ухмылки. Он думает, что это отчасти помогает ему,– шутки по этому поводу. Потому что это не очень веселая идея – выходит замуж за кого-то, кого ты даже не знаешь, а затем немедленно умчаться, чтобы завершить упомянутый брак. –Не будь противным, – ругает его Феликс, щелкая по лбу. –Но нет, – говорит Сынмин, все еще обеспокоенный этим.– У нас церемония пораньше, мы завершаем заключение брака, а потом… как насчет остальной части дня? –Консумировать брак еще несколько раз, чтобы убедиться, что он крепкий?– Предлагает Феликс, и на его лице расплывается дерзкая ухмылка. –Не смешно, больше не шути, – ворчит Сынмин, откидываясь на спинку стула. Но Феликс делает его презентабельным. Больше, чем презентабельный, на самом деле, сказать только презентабельный, иначе это будет умалением навыков Феликса. Потому что Сынмин выглядит сияющим, даже он сам так говорит. Он никогда особенно не беспокоился о своей внешности, и в его распоряжении никогда не было Феликса, который так тщательно наряжал бы его, но разница поразительна. На этот раз его волосы откинуты, и на лбу лежит изящная серебряная цепочка. Она усыпана крошечными драгоценными камнями темно-синего цвета, как и его мантия. Каким-то образом, и Сынмин думает, что он, должно быть, самый могущественным волшебник в мире, ему удалось сделать Сынмина симпатичным, слово, которое, как он думал, никогда не будет ассоциироваться у него с самим собой. – Волшебство должно сохраняться при любом ... завершении, – многозначительно говорит Феликс.– Но я, конечно, переделаю это утром, перед этим вашим большим праздником. Сынмин никогда не думал, что серебро ему особенно идет (лично он считал, что бронза ему идет больше), но почему-то оно всё-таки смотрится неплохо. Он выглядит как настоящий принц, который собирается жениться на незнакомце, что обычно и делают принцы. –А, эм, король?– спрашивает Сынмин, все еще глядя на себя в зеркало.– Что ты о нем знаешь? Это должен был быть первый вопрос, который он задал Феликсу, когда обручение было завершено, но он не осмелился. Это была его судьба, независимо от ответа Феликса, и он был слишком напуган, что ответ будет плохим. –Я мало что о нем знаю, – признаётся Феликс.– Я немного побыл здесь, прежде чем отправиться в Лунную Тень, но больше общался с его отцом и его советниками. Людям, похоже, он нравится, но его придворные дамы проявляют немного меньше энтузиазма. На самом деле это ни о чем Сынмину не говорит; это рисует не совсем полную картину человека, за которого он должен выйти через час. Но это лучшее, что Феликс может ему предложить. Минхо стучит в дверь, прежде чем просто заглянуть внутрь. –О, хорошо, ты одет, – говорит он, замечая Сынмина. Он полностью входит в комнату, закрывая за собой дверь. – Эм... ваш сопровождающий. Он ...? – Джисон?– спрашивает Сынмин. – Он вроде как боится высоты. Минхо кивает. – Это я понял. – Он оглядывается через плечо, хотя дверь на нижнюю площадку закрыта.– Ну, не важно, церемония всё же у подножья Дедушкиного дерева, так что он скоро выйдет на твердую почву. Минхо тратит несколько минут на то, чтобы рассказать ему все тонкости церемонии. Феликс уже обучил его языку церемонии, так что это не проблема; он знает свои реплики. На самом деле здесь нет сложных шагов; просто обмен словами. Сынмин предполагает, что так оно и есть в немагических обществах — как печально. –После, – говорит Минхо, подходя к концу своего объяснения, – по традиции ближайшие слуги каждого супруга сопровождают их в покои короля. И его лицо становится немного мрачным, оно вытягивается в жесткую линию, как будто он не особенно хочет этим заниматься. –О, – говорит Сынмин. Он не знал об этой части, Феликс не упоминал об этом. Но, возможно, Феликс просто не знал, судя по выражению его лица. –Это должен быть Джисон, – мягко говорит Феликс.–Ты знаешь его всю свою жизнь. – Королевские покои находятся на вершине дерева? Джисон никак не сможет туда добраться, – отмечает Сынмин. Минхо хмурится. — Это должен быть он, если он действительно твой самый близкий человек. – Он снова оглядывается через плечо, словно ожидая увидеть Джисона. — Я могу поговорить с ним, я… немного понимаю его ситуацию. Но сейчас не время для этого; пора спускать Сынмина на нижнюю ветку Дедушкиного Дерева. Они забирают Чана и Джисона с нижней площадки; Джисон лежит, свернувшись калачиком на полу, а Чан неуверенно парит над ним, не зная, как ему помочь. — Джисон, — говорит Сынмин, присаживаясь рядом с ним. Приятно снова говорить на родном языке, даже если это ненадолго. Это успокаивает. — Мы спускаемся. –И остаёмся там?– спрашивает он несчастным голосом. –Э-э... по крайней мере, на какое-то время. –Это сократит мою жизнь,– стонет он, но позволяет Сынмину и Феликсу поднять его. Лифт нравится ему не больше, чем накануне; Феликс должен поправить одежду Сынмина и убедиться, что она хорошо сидит. Для этого он использует магию, и ему почти не приходится отрываться от догоняющего его Чана. Масса корней, выходящих из основания дерева была просто декорирована. Стульев нет — Сынмин подозревает, что для этого корни слишком неровные, — но вокруг центральной маленькой арки собралось небольшое количество придворных. Арка украшена несколькими маленькими цветочками и еще несколькими серебряными лентами, но в целом эффект торжественности не слишком сильный. Сынмина это вполне устраивает — нет необходимости в фанфарах или сказочной свадьбе принцессы, когда он никогда раньше даже не видел своего мужа. Джисон, кажется, испытывает облегчение от того, что стоит на твердой поверхности, и с величайшим облегчением буквально падает на Феликса. – Ликс, – настойчиво говорит он, и его голос звучит как в бреду. – Ликс, не заставляй меня возвращаться туда. Я буду жить здесь, внизу, пожалуйста. Минхо на некоторое время бер ёт на себя заботу о Сынмине, ведя его к арке. Пол неустойчивый из-за искривленных корней, и Сынмину приходится внимательно следить за каждым своим шагом, чтобы не подвернуть лодыжку. Он оглядывается на Джисона, который все еще что-то бормочет на языке Муншэдоу, его голос звучит плаксиво и испуганно. – Я поговорю с ним, – уверяет его Минхо, хотя он даже не смотрит на Сынмина. – Он ... говорит на нашем языке, верно? –Эм... немного, – подтверждает Сынмин. Он усерднее работал над изучением языка, чем Джисон. Его произношение неточное, грамматика временами сомнительная, но он может произносить предложения. Более или менее. Минхо кивает и ставит Сынмина с одной стороны арки. – Когда эта дверь откроется в следующий раз, – говорит Минхо, снова указывая на дверь у основания дерева,– это будет король. Хорошо? – Сынмин кивает, показывая, что понимает, отмечая, что Минхо все еще не совсем смотрит на него. На секунду его взгляд останавливается на нем. –Ты э-э... хорошо выглядишь, – делает он комплимент, и это неловко. – Спасибо? Минхо неловко кивает и направляется обратно, чтобы утащить Джисона, Феликса и Чана в толпу придворных, и Сынмин остается совсем один. Здесь нет священника или какого-либо служителя, и он чувствует себя неловко, оглядываясь на толпу незнакомцев. Он надеется, что его муж скоро придет, лучше покончить с этим поскорее, верно? Его глаза находят то место, куда Минхо всех затащил. Как ни странно, он держит Джисона за плечи, смотрит ему в глаза и объясняет ему что-то гораздо мягче, чем Сынмин думал, он имел в виду. Феликс, очевидно довольный тем, как Минхо обращается с Джисоном, снова повернулся, чтобы поговорить с Чаном, оживленно улыбаясь и смеясь. Сынмин вроде как жалеет, что у него нет чего-то, что можно повертеть в руках. Он ужасно нервничает. Раздается тихий свист, и дверь Дедушкиного Дерева открывается. Все замолкают, и оказывается, что это просто король спустился по желобу. Один? Без охраны? В отличие от Сынмина, ему не нужно смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не свернуть себе ноги. Каким-то образом он грациозно ступает даже по спутанным корням. С такого расстояния Сынмин может разглядеть красивые сиреневые одежды, расшитые серебром, и несколько бледно-голубых драгоценных камней, усеивающих материи. И тут он появляется в поле зрения Сынмина, так что он может четко видеть его, и у мага перехватывает дыхание. Потому что король — или Чонин, как Сынмин решил называть его, когда они поженятся, — невероятно красив. Он, естественно, ведет себя как король, и, конечно же, он принарядился к свадьбе, но все равно Сынмин думает, что это, возможно, самый красивый мужчина, которого он когда-либо видел. Принц внезапно чувствует себя немного не в своей тарелке и меняет позу, чтобы выпрямиться и выглядеть как можно выше. У Чонина гладкая кожа, большие глаза и острые скулы, из-за которых его лицо выглядит особенно жёстким и угловатым. Но оно смягчается изящной серебряной цепочкой, которая тянется через всё лицо, огибая щёки и соединяясь над переносицей. С цепочки свисают несколько маленьких бледно-голубых камешков, которые ударяются о его щёки, они похожи на слёзы. И, конечно же, корона на его голове — кольцо из серебряных листьев, украшенное драгоценными камнями всех цветов, вероятно, самое красивое во всём Серебряном Лесу. Сынмин никогда особо не задумывался, что кто-то может буквально заставить кого-то задохнуться от одного своего вида, но Чонин сделал это с ним. Сынмин не может поверить в свою удачу. Брак по расчёту, и его муж такой красивый? Он мог бы легко провести остаток жизни с этим парнем, без проблем. Но как он собирается вступить в этот брак, не потеряв его? Он не собирается забегать вперёд; они ещё даже не женаты. У Чонина странно каменное лицо, когда он подходит к Сынмину. Он несколько раз оглядывает своих придворных, возможно, кого-то ищет, но в конце концов его взгляд падает на Сынмина. И в нём… ничего нет, думает Сынмин. Никаких эмоций. Может, Феликс не упомянул, что здесь не принято проявлять излишние эмоции? Что эта свадьба — строгое торжественное мероприятие? Чонгин подходит к арке и берёт Сынмина за обе руки. Его руки тёплые, а у Сынмина они вдруг становятся холодными и влажными, и он немного смущается. Не выпуская руки Сынмина, он полуоборачивается к собравшейся толпе, объявляя громким, поставленным голосом: – Я, король Чонин из королевства Серебряный Лес, перед свидетелями заявляю о своём намерении жениться на принце Сынмине из королевства Лунная Тень. Он снова поворачивается к Сынмину, но не с ожиданием. Вместо этого он приподнимает бровь и кивает: Твоя очередь. Он достаточно раз репетировал с Феликсом, но внезапно начинает нервничать. Но, глубоко вздохнув, поворачивается к толпе и произносит заученные слова. –Я, принц Сынмин из королевства Лунная Тень, с радостью принимаю предложение короля Чонина из королевства Серебряный Лес и желаю нашему союзу долгих лет и процветания. — Есть ли среди собравшихся кто-то, кто может возразить? — спрашивает Чонин. Он оглядывает толпу, как будто ожидает, что кто-то возразит. Есть ли у Чонина здесь враги? Люди, которые попытаются сорвать его свадьбу? Но никто не произносит ни слова, и Чонин в конце концов перестаёт оглядываться. — Итак, перед всеми вами, а также перед нашим дедушкой, я объявляю, что мы с принцем Сынмином официально женаты. Раздаются аплодисменты, но всё это кажется слишком мрачным и подавленным. Настоящая вечеринка, очевидно, начнётся завтра, так что, должно быть, это та часть, которая никому не интересна. Вполне справедливо. Чонин немного грубо берёт Сынмина под руку и идёт с ним между собравшейся толпой. «Идёт с ним» — это даже слишком мягко. Кажется, что он тащит Сынмина к дереву, и принц задаётся вопросом, действительно ли он так сильно хочет завершить церемонию бракосочетания. Он смотрит на Чонина, но тот не отвечает на его взгляд и продолжает смотреть прямо перед собой. Минхо и Джисон встречают их у дерева, и Джисон выглядит намного лучше. Теперь, в отсутствие Феликса, он держится за Минхо, и его всё ещё приходится уговаривать залезть на дерево, но Минхо хорошо о нём заботится. На дереве никто не разговаривает. Ну, Минхо разговаривает, но он только бормочет что-то Джисону, без сомнения, что-то успокаивающее, но слишком тихо, чтобы Сынмин мог что-то понять. Как ни странно, даже если Минхо считается ближайшим слугой Чонина, тот не удостаивает его и взглядом. На этот раз жужжание платформы длится дольше, но Сынмин так же взволнован, как и раньше. Наверное, на его лице снова глупая улыбка, но, вспомнив серьёзное выражение лица Чонина, он пытается изобразить что-то более подходящее. Платформа наконец останавливается и открывается, и Сынмин слышит, как Джисон резко выдыхает. Королевские покои имеют круглую форму и снова расположены вокруг ствола дерева, хотя здесь он намного тоньше. Прямо перед дверью стоят письменный стол и книжный шкаф — без сомнения, это рабочая зона. Минхо и Джисон едва сходят с платформы в комнату, Джисон всё ещё крепко держит Минхо, его лицо напряжено. — Ну что ж, — говорит он Сынмину. — Хм, поздравляю? – С тобой все в порядке? — Да, нет, все нормально, — говорит он, хотя его всё ещё немного трясёт. — Минхо мне очень помог. Он, эм, сказал, что тоже очень боялся высоты. И до сих пор немного боится. Сынмин переводит взгляд на Минхо, который, кажется, совершенно спокоен в высоком зале. Возможно, он просто сказал это, чтобы Джисон почувствовал себя лучше, но Сынмин не собирается разрушать иллюзию. — Король, э-э-э, серьёзный, — говорит Джисон, пользуясь их родным языком, чтобы говорить о короле так, будто он всё ещё не держит Сынмина. – Так и есть,– подтверждает Сынмин, не смея отвести взгляд. – Но со мной все будет в порядке. Возвращайся на нижнюю площадку, хорошо? Он не упускает из виду, как пристально смотрит Чонин на Минхо, пока тот помогает Джисону забраться обратно на дерево. Он наблюдает за ним, пока двери не закрываются и свистящий звук платформы не затихает. И здесь только Сынмин и его муж. Чонин тут же опускает руку и, даже не взглянув на него, идёт в другую часть комнаты, скрытую от глаз стволом дерева. И, конечно, холодно, но, может быть, эта часть тоже своего рода ритуал? Вероятно, тот, который все слишком стеснялись ему объяснить, учитывая, что это кульминация их брака. Сынмин идёт за ним, немного нерешительно и очень смущённо. Кровать стоит по другую сторону от ствола дерева. Она больше, чем та, на которой Сынмин спал прошлой ночью, и это не кровать с балдахином, а обычная кровать на платформе. Изголовье изогнуто, чтобы плотно прилегать к круглой стене комнаты, и оно безупречно застелено, подушки сложены горкой. И пара чемоданов Сынмина тоже здесь, почти наверняка заколдованные Феликсом. Даже Чонин выглядит озадаченным, приподняв брови и оглядываясь на Сынмина. Но они по-прежнему молчат; Чонин начал расстёгивать свою мантию. И… они не говорят об этом? Просто сразу переходят к делу? Сынмин чувствует себя здесь не в своей тарелке, но ему кажется, что если он пошутит об этом, то в ответ получит лишь холодный взгляд. Чонин стягивает с себя халат, позволяя ему упасть на пол, а Сынмин даже не начал — чёрт. Он возится с узлом, который завязал Феликс, проклиная его за тщательность, а Чонин вздыхает и садится на край кровати, полностью обнажённый и, кажется, не обращающий на это внимания. Он просто выглядит немного… нетерпеливым? Но в конце концов мантия Сынмина тоже падает на пол, и он изо всех сил старается не сделать ничего постыдного, например, не покраснеть. Потому что Чонин, кажется, совершенно невозмутим, и Сынмин чувствует, что тоже должен быть невозмутимым. Чонин протягивает руку, которую Сынмин берёт, и укладывает его обратно на кровать. — Ты уже делал это раньше? — спрашивает Чонин ровным, бесстрастным тоном. Он подходит к маленькому прикроватному столику, чтобы что-то найти, а Сынмин опирается на локти. Он не упускает из виду, что это первые слова, которые его муж произносит в его присутствии, и у него внутри всё сжимается. И, в любом случае, конечно, он никогда раньше этого не делал. В этом-то и смысл, не так ли? Сынмин считает, что Чонин немного груб, и обычно ему хочется ответить тем же. Но ему почему-то хочется угодить ему, сделать его счастливым — это потому, что он чертовски красив, не так ли? Сынмин проклинает себя за то, что стал жертвой. — Конечно, нет, — отвечает он, и его голос звучит гораздо мягче, чем обычно. Чонин возвращается к Сынмину с маленьким пузырьком масла, его лицо, как всегда, бесстрастно. — Ты когда-нибудь делал это с собой? Не похоже, что он просит его быть сексуальным, просто хочет понять, сколько усилий ему придётся приложить, и Сынмину хочется вжаться в матрас. — Нет, — спокойно признаёт он. Чонин приподнимает брови — в удивлении? Но в его голосе нет удивления, он не выражает никаких эмоций. — Хорошо, — говорит он, прижимая ноги Сынмина к его груди. — Скажи мне, если я делаю тебе больно. Это небольшое облегчение, что Чонину не всё равно, если он причинит ему боль. Но всё же… ни поцелуя? Ни болтовни? Ни знакомства друг с другом? Сынмин не ожидал романтической сказки, но это кажется слишком экстремальным в противоположном направлении. Скользкий палец проникает в его дырочку, и он напрягается. Чонин наблюдает за своими пальцами, а не за лицом Сынмина, и тот слегка ёрзает, вводя палец. Это не больно, просто немного… необычно. Предупреждение, которое он получает перед тем, как добавляется ещё один палец, — это то, что второй палец Чонина прижимается к его промежности, и он готовится к этому. Сначала ему больно, настолько, что он уже собирается постучать по Чонину и сказать, что ему больно, но затем палец проникает достаточно глубоко, и боль проходит. Судя по всему, Чонин никак не реагирует, поэтому он закрывает глаза и пытается сосредоточиться на ощущениях. Потому что, предположительно, это должно быть приятно, волшебно. Но это не так, это похоже на то, как будто в него входят и выходят пальцы — незнакомое ощущение, конечно, но ничего такого, что могло бы изменить его жизнь. Но скольжение становится легче, и Чонин, кажется, воспринимает это как знак того, что пора переходить к третьему пальцу. – Мне, наверное, придётся перейти к четвёртому, — бесстрастно сообщает ему Чонин. В глубине души Сынмин не понимает, зачем — судя по тому, как он выглядит сейчас, в этом нет ничего особенного. Третий палец причиняет боль сильнее, но Сынмин научился терпеть это. Всего несколько мгновений. Боль от растяжения проходит дольше, но в конце концов проходит. И пока Чонин работает над растяжкой, его пальцы задевают место, от которого Сынмин вздрагивает. Это лёгкое прикосновение, лёгкая искра чего-то, и Чонин поднимает взгляд на его лицо. Он ещё несколько раз проводит по нему, заставляя Сынмина вздрогнуть, хотя он думает, что это приятное ощущение, даже если его много. А затем подушечки его пальцев начинают активно искать это место, так неожиданно, что Сынмин вцепляется в простыни. Его глаза широко распахиваются, и он, естественно, встречается взглядом с Чонином. Его член начинает пульсировать, и ему действительно не стоит смущаться из-за этого в такой ситуации, но член Чонина всё ещё вялый, и он чувствует себя немного неловко. Чонин, должно быть, жалеет его, но замечает замешательство и панику в его глазах. Он вздыхает: – Наслаждайся, хорошо? Это должно быть приятно. — Но, — говорит Сынмин, снова приподнимаясь на локтях. — Разве ты не должен тоже чувствовать себя хорошо? Неужели он в чём-то провинился? Не справляется со своей работой? — Будет достаточно хорошо, когда я буду внутри тебя, — хрипло говорит Чонин. Сынмин думает, что будет неуместно указывать на то, что Чонину, должно быть, тяжело находиться внутри него, поэтому он закрывает рот и падает обратно на матрас, намереваясь заткнуться и наслаждаться, как сказал Чонин. Сынмин полностью возбуждается, когда Чонин вводит в него четвёртый палец, и едва замечает растяжку. Тем не менее, он немного стесняется того, что ему хорошо, когда так очевидно, что Чонин здесь, чтобы выполнить миссию, исполнить долг. Поэтому он не может полностью отдаться этому, а просто признаёт, что ему хорошо, и надеется, что этого достаточно. Когда Чонин убирает пальцы с члена Сынмина, тот даже не успевает среагировать, и его слегка пошатывает. Он снова опирается на стену, а Чонин ласкает себя, пытаясь возбудиться. У Сынмина небольшая дилемма: должен ли он предложить помощь? Чонин только что пытался помочь ему, так что это не так уж больно, так почему бы не отплатить ему тем же? Но когда он открывает рот, чтобы предложить, Чонин, кажется, понимает, о чём он собирается спросить, и говорит: «Не надо». Поэтому Сынмин не встаёт, просто плюхается обратно на кровать и ждёт. Неужели это так несексуально? Чонин прижимает его колени к груди, и Сынмин чувствует тупое давление в своей дырочке. Король медленно входит, и на этот раз все тело обжигает. Но он упорно продолжает, сбивая дыхание у Сынмина — неудивительно, что он настоял на четырех пальцах, он, должно быть, совсем вырос, хотя Сынмин и не подумал посмотреть, прежде чем они начали. И впервые кажется, что Чонин тоже взволнован. Когда их бёдра соприкасаются, он сжимает бедро Сынмина и ругается себе под нос. — Больно? — спрашивает он, и его голос звучит немного хрипло. Немного жжёт, но это пройдёт, когда он пошевелится, верно? Так было с пальцами. Поэтому он качает головой. — Всё в порядке, — настаивает он. Это тяжёлая работа — наращивать темп. У Сынмина такое чувство, что он всё ещё немного напряжён, но ему трудно расслабиться, когда что-то упирается ему в живот. Он снова немного расслабился в ожидании Чонина, и всепоглощающее давление ему не очень нравится. Ему снова нужно это место, думает он, но не совсем уверен, как заставить Чонина стремиться к нему, когда тот, кажется, заполняет его, прижимаясь к каждой свободной щели, уголку и закоулку, которые есть у Сынмина. Но в конце концов он начинает двигаться достаточно быстро, и Сынмин снова чувствует касания того приятного местечка. Он не знает, кончит ли он от этого, но ощущения определённо приятные. И, поскольку Чонин, кажется, тоже наслаждается этим, хрюкая и хватаясь за кожу Сынмина, он чувствует, что тоже может забыться. Чонин издаёт тихие стоны, и ему не так стыдно, чтобы сдерживаться. Он выгибает спину и хватается за простыни, потому что ему немного страшно и стыдно хвататься за Чонина. В какой-то момент их взгляды снова встречаются, и Чонин хмурится. Это не доставляет Мину удовольствия, и тем более, когда Чонин хлопает его по боку и переворачивает лицом вниз на матрас. Как будто он не хочет смотреть на лицо принца, и это причиняет боль. Так угол лучше, и Сынмин пытается принять это как утешительный приз. Действительно, кажется, что он входит в него глубже, толчки сильнее, и Чонин так сильно давит на это невероятное место, что у Сынмина перед глазами мелькают звёзды. С этого ракурса Чонин тоже выглядит более увлечённым, и Сынмин подавляет ужасное осознание того, что именно лицо Сынмина вывело его из этого состояния. Он сосредотачивается на руке Чонина, впившейся в его бедро, на его учащённом дыхании, на его тихих ругательствах. Сынмин приподнимает бёдра, сжимая руку в кулак поверх простыни. Он задаётся вопросом, не будет ли грубостью прикоснуться к своему члену, чтобы довести себя до конца. Как бы хорошо это ни ощущалось, он не уверен, что это возможно. Но пока он размышляет, Чонин входит в него до конца, наваливаясь на Сынмина. Он дёргает бёдрами, внутри него разливается тепло, и он выдыхает ему в ухо. А потом Чонин отстраняется от него, его вес уменьшается; Сынмин остаётся один с ноющим членом. Когда ему хватает сил развернуться, чувствуя, как из-под ягодиц вытекает сперма, Чонин натягивает на себя одежду, свободно завязывая её на талии. Его взгляд падает на всё ещё твёрдый член Сынмина, и он, по крайней мере, выглядит немного виноватым. Кажется, он прикусывает щёку изнутри, но затем поднимает взгляд на Сынмина. — Там есть умывальник, — говорит он, кивая на занавеску рядом. — И ничего страшного, если ты, э-э… позаботишься о себе. Это значит, что Чонин не сделает этого, и у Сынмина стынет кровь. Может, это глупо — расстраиваться из-за этого, — Сынмин впервые осознаёт, что ни черта не знает о том, каково это — быть мужем, — но в чём был смысл доводить всё до конца? Для Чонина это, очевидно, был долг, пункт в списке дел. Он даже не хотел смотреть на лицо Сынмина, не хотел его целовать. Не задал ему ни одного вопроса, чтобы лучше его узнать. Сынмин с трудом подходит к умывальнику, чувствуя, как сперма Чонина стекает по его ногам и начинает подсыхать. Мысль о том, чтобы подрочить здесь, в умывальнике, когда не прошло и пяти минут после того, как он вступил в брак, слишком печальна, слишком жалка. Он подтягивает колени к груди, погружается в теплую воду по подбородок и наблюдает, как Чонин подходит к столу, чтобы просмотреть какие-то документы. Они спят в одной постели, по крайней мере, после нескольких часов, проведённых в тишине в одной комнате, ужиная в разных частях его просторных покоев. У Чонина есть своё место, и Сынмин не возражает, когда тот ложится на него. Сынмин ложится на противоположную сторону, свернувшись калачиком так близко к краю, что боится упасть посреди ночи Неожиданно его будит Феликс, и он испытывает такое облегчение, увидев знакомое лицо, что готов расплакаться. – Феликс, – говорит он, немедленно приподнимаясь.–Где? Он оглядывается по сторонам, но Чонина нигде не видно. — Ты знал, что я могу просто выгнать его? — с ухмылкой спрашивает Феликс. — Потому что это и твои покои тоже, и я должен сделать так, чтобы ты выглядел красиво! — Он снова пристально смотрит на Сынмина, наклонив голову, чтобы оценить свою работу. — Хотя магия сработала лучше, чем я думал. Это будет просто. Феликс подтаскивает Сынмина к туалетному столику, и, конечно же, цепочка на его лбу всё ещё на месте, и лишь несколько прядей выбились из причёски. — Итак, — говорит Феликс, взъерошив волосы Сынмина, — я знаю, что ты, наверное, не хочешь рассказывать, но как всё прошло? — Эм-м-м, — говорит Сынмин, потому что как ему это описать? Это было странно, тревожно, и Сынмин был потрясён, чувствуя себя ужасно. Король даже не хотел смотреть на него. — Просто… ты помнишь, каким красивым ты сделал меня вчера? Сегодня нужно ещё лучше. Феликс выглядит озадаченным этой просьбой, как будто не знает, что с ней делать, но затем он просто кивает и принимается за работу, чувствуя, что Сынмин не в настроении разговаривать. Поэтому Феликс говорит сам, рассказывая ему о том, как он вчера провёл день, украшая зал и готовясь к сегодняшнему банкету и балу. Он показывает Сынмину украшения, как будто ему не всё равно, хотя он, по крайней мере, старается делать вид, что ему интересно. Потому что, например, он может быть подавлен из-за своего положения, но это вряд ли улучшит ситуацию, не так ли? Нет, он сам сделает её лучше. И если для этого ему придётся соблазнить собственного мужа, то так тому и быть. Не то чтобы он действительно знал, как кого-то соблазнять — на самом деле, ему всю жизнь активно это запрещали. Но Феликс снова творит чудеса, и Сынмин может выглядеть ещё более сногсшибательно, чем вчера. На нём та же цепочка на лбу, что и вчера, но Феликс заколдовал драгоценные камни, и они стали тёмно-зелёными, как изумруд на его мантии. Под глазами у него маленькие прозрачные камешки, прямо на линии роста ресниц. И Феликс заколдовал маленькую пыльно-розовую прядь в его тёмных волосах, которую Сынмин, как ни странно, не ненавидит. — О, ты выглядишь так мило! — хвалит Феликс, как будто он не хвалит и свою работу. — Если сегодня кто-то будет выглядеть лучше тебя, я покрашу его волосы в ярко-жёлтый. И мысль о том, что ему придётся провести весь банкет, весь пир, полный светских бесед, незнакомцев и всего остального, тревожит Сынмина. Он поворачивается к Феликсу, чтобы посмотреть на него не через зеркало. –Феликс, ты же знаешь, что это не моё. Феликс встречает его мягкой улыбкой. — Я знаю. Но разве твой муж не поможет? У Сынмина закрадывается подозрение, что он не придёт, что Сынмина снова будут полностью игнорировать, и от этого ему хочется плакать. — Он… не очень-то гостеприимный. Улыбка Феликса меркнет, и на его лице появляется хмурое выражение. — Я имею в виду, что вчера на свадьбе он выглядел немного отстранённым. Но разве он не просто нервничает? – Вчера мы встретились взглядами… ну, знаешь, во время, и он перевернул меня, чтобы не видеть. Феликс приседает на корточки, чтобы встретиться с ним взглядом. — Сынмин, — говорит он, — я очень серьёзно отношусь к государственной измене. Но тебе нужно, чтобы я совершил цареубийство ради тебя? — Нет-нет, — быстро говорит Сынмин, хотя его немного трогает преданность Феликса. — Нет, просто… наверное, он нервничал, да? Или… я имею в виду, мы ведь не знаем друг друга. Чонин не пытался с ним познакомиться, но он не может сказать об этом Феликсу. Но Феликс, тем не менее, выглядит обеспокоенным и покусывает губу. –Да, — соглашается он, хотя и кажется встревоженным. — Да, наверное, так и есть. Но — о, да ладно, я должен вернуть короля сюда, чтобы вы вдвоём могли войти в вестибюль вместе. Чонин слишком хорошо чувствует, как взгляд Сынмина скользит по нему, пока они спускаются по стволу дерева, но он игнорирует желание оглянуться. На самом деле, это несправедливо, что Сынмин такой красивый, даже красивее, чем вчера, если такое вообще возможно. Но он не Минхо, и эта мысль прочно засела в голове Чонина. Двери открываются в вестибюль, и бал уже в самом разгаре — они, как и следовало ожидать, немного опоздали. Предположительно, они слишком увлечены друг другом, чтобы не прикасаться друг к другу. Чонин вспоминает вчерашний день и сдерживает гримасу. Поскольку бал уже начался, Чонин замечает танцующие пары и видит, как Минхо с энтузиазмом кружит в танце мужчину, в котором он узнаёт слугу Сынмина, того самого, который необъяснимым образом боялся подняться ещё выше по Дедушкиному Дереву. Сколько бы он ни напоминал себе, что не имеет права ревновать, это не мешает ему злиться. Сколько бы он ни напоминал себе, что это не вина Сынмина, это не мешает ему немного ненавидеть его. Вечеринка не прекращается из-за них. Хотя ещё только полдень, она продолжается уже несколько часов, и алкоголь льётся рекой. Сынмин, кажется, не в своей тарелке, его взгляд мечется из стороны в сторону. По традиции Чонин должен был пригласить его на танцпол, но к чёрту традиции. Вместо этого он тянет Сынмина к бару. Там льётся шампанское, полные бокалы стоят в маленьких пирамидках — само воплощение экстравагантности и излишеств. Если Силвервуд и умеет что-то делать хорошо, так это устраивать вечеринки. Он протягивает Сынмину тонкий бокал, а себе берёт другой, не оглядываясь. Он быстро выпивает — ему не стоит напиваться, но он предчувствует, что ему понадобится что-то, чтобы смириться с тем, что Минхо, похоже, уже двинулся дальше. Когда он снова поворачивается к Сынмину, предполагая, что тот тоже залпом допил свой напиток, то обнаруживает, что в его бокале плавают маленькие зелёные искорки; они светятся в шампанском и подпрыгивают вместе с пузырьками. Затем он делает глоток — совсем маленький глоток. — Как ты это сделал? — спрашивает женщина, стоящая рядом с ними. Чонин узнаёт в ней одну из герцогинь, которая часто бывает на подобных мероприятиях. Он хмурится: ей следовало бы обращаться к Сынмину по титулу, но Сынмин, кажется, не замечает этого и не возражает. — Я волшебник, — объясняет он. — Это совершенно безопасно. Хм… какой ваш любимый цвет? — Пурпурный, — мгновенно отвечает она. Конечно, у неё должен быть такой выкаблучный цвет, как пурпурный. Что не так с чем-то простым и скромным, например, с розовым или фиолетовым? Но Сынмин, кажется, не обращает на это внимания. Вместо этого он складывает пальцы одной руки вместе и быстро разводит их. С кончиков его пальцев срываются пурпурные искры и плавно опускаются в бокал с шампанским герцогини. Чонин снова хмурится. Это именно та броская, бесполезная магия, которой любят хвастаться колдуны, не так ли? Но герцогиня в восторге и тут же подзывает своих подруг, чтобы они посмотрели на трюк принца. Сначала у Сынмина очередь, а потом толпа, и Чонин отходит в сторону. Конечно, жители Силвервуда, не привыкшие к магии, были очарованы первым же трюком фокусника, который они увидели. Но Сынмин посылает каскады серебряных искр в бокалы с шампанским сразу нескольких человек, и раздаются аплодисменты. Сынмин выглядит немного смущённым из-за такого внимания и быстро кланяется, прежде чем выскользнуть из круга людей, пока все они увлечены своими напитками. Он бросил Чонина только для того, чтобы перейти на сторону… Минхо. Или нет, на самом деле он перешёл на сторону его слуги, но, конечно, Минхо тоже там, как придаток. — Ты можешь это сделать, Джисон? — спрашивает Минхо, когда Сынмин подходит к ним, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что дамы не следуют за ним. — Нет, — признаётся Джисон, краснея. Его акцент резче, чем у Сынмина; он запинается и путает слова. — Я не колдун. Минхо вскидывает голову. — Я думал, что все в Лунной тени — колдуны. Сынмин кладёт руку на плечо Джисона, спасая его. – У Джисона есть и другие таланты. И Чонин отказывается слушать дальше, не может смириться с тем, что его муж подменяет его слугу в общении с единственным человеком, которого он когда-либо полюбит. Он лучше будет вести светскую беседу со своими придворными, чем смирится с этим. Но все его придворные, кажется, интересуются его мужем. – Он великолепен, ваше величество, — настаивает один лорд. — Красив, очарователен, талантлив… Простите меня, если я скажу, что он единственный, кто достоин вас. Лицо Чонина мрачнеет, и он делает ещё один глоток вина. Как долго он должен оставаться здесь, чтобы это не стало скандалом? По крайней мере, пока все не напьются и не заметят его отсутствия. Сынмин тоже избегает его, и Чонин не может сказать, что винит его. Он не был особенно приветлив или дружелюбен со своим мужем. Скорее, Сынмин очаровывает куртизанок глупыми заклинаниями на вечеринках, и они, конечно, все в него влюблены. Что ж, ладно. Может быть, если им нравится его муж, они и его полюбят чуть больше. В конце концов, он выпил столько вина, что ему стало всё равно на этикет. Ему всё равно, хочет ли Сынмин остаться, хотя по выражению его лица он подозревает, что тот немного смущён вниманием знати. Он подходит и хватает Сынмина за руку. – Мы уходим, — шепчет Чонин ему на ухо, и, как ни странно, Сынмин благодарно кивает. Он немного расстроен. Как только люди замечают, что они направляются к дереву, раздаются вопли и аплодисменты, люди строят предположения о том, почему они так спешат уйти. На самом деле они не замечают собственных недостатков, думает Чонин. Но хмурый взгляд кажется вполне разумным выражением лица в такой суматохе, поэтому именно его Нин оставляет на лице, когда помогает Сынмину подняться на платформу в дереве, и она взмывает ввысь с шумом. Сынмин тоже, кажется, не уверен в намерениях Чонина, когда они добираются до своих комнат, и поглядывает на него краем глаза. Но у Чонина нет никаких намерений в отношении Сынмина, и он подходит к своему столу, чтобы притвориться, что работает, — молчаливое приглашение Сынмину отвалить и делать, что он хочет. Он слышит, как вода в ванной начинает шуметь, когда Сынмин исчезает за дверью. Принц думает, что должен оставаться там, пока его кожа не сморщится, а вода не остынет. Сынмину не очень хорошо с его мужем, чего, честно говоря, он и ожидал. Но, что ж, он также ожидал, что ему будет всё равно, и он обнаруживает, что это не совсем так, когда дело касается Чонина. Потому что, как он понимает, сердито ворочаясь ночью в их общей постели, он хочет, чтобы Чонин хотел его. Он представляет, как Чонин переворачивается и берёт его в полусне, просто потому, что его охватило желание. Он представляет, как Чонин хочет пропустить некоторые свои обязанности, чтобы провести время с Сынмином. Он представляет, как Чонин хочет, чёрт возьми, поговорить с ним, поцеловать его или хотя бы прикоснуться к нему. Он не считает, что это неправильно — хотеть чувствовать себя желанным для собственного мужа. Он решает не вести себя как побитый щенок, хотя ему очень хочется. Если он будет дуться, это ни к чему не приведёт и уж точно не заставит Чонина полюбить его ещё больше. Он делает всё, что может. Он почти уверен, что если бы его прежний «я» увидел его сейчас, когда он активно пытается понравиться своему мужу, то почувствовал бы отвращение. Но он не ожидал, что у него будет такая глубокая потребность в том, чтобы его хотели. Он замечает, что Чонин часто встаёт посреди ночи, чтобы выпить стакан воды; Сынмин обязательно ставит полный стакан на тумбочку перед сном. Чонин иногда слишком долго принимает ванну по утрам, чтобы нормально позавтракать; Сынмин нарезает еду на небольшие кусочки и оставляет тарелку на столе, рядом с утренними делами. Чонину становится скучно после обеда, если у него нет перерыва; Сынмин заводит дружбу с одной из горничных и просит её принести кофе ровно в 3 часа. Чонина иногда мучают головные боли, вероятно, из-за стресса; Сынмин варит лёгкие обезболивающие зелья и оставляет их на столе Чонина с этикетками, но без записок, потому что боится, что Чонину это надоест. Это утомительно - быть внимательным. Кажется, это ещё больше расположило к нему королевский персонал и некоторых куртизанок. Несмотря на то, что большинство его добрых поступков ограничиваются их покоями, слухи распространяются. Кто-то видел, как Сынмин просил у повара ингредиенты для зелья, объясняя, что они нужны королю. Горничная объяснила одной даме, что король тоже начал пить послеобеденный кофе по просьбе принца. Но, несмотря на всё это, этого недостаточно. Чонин, конечно, замечает перемены, но не благодарит Сынмина. Сынмин даже не хочет благодарности, он просто… хочет, чтобы Чонин смотрел на него, и от этого он чувствует себя жалким и маленьким. Сынмин не плачет, и он не плачет об этом перед Феликсом, когда тот навещает его в кладовой через месяц после свадьбы. Феликс собирает там ингредиенты для экспериментального зелья, потому что один учёный мимоходом поинтересовался, может ли зелье для сращивания костей также выпрямлять зубы, а это как раз та магия, которая по душе Феликсу. — Мне кажется, — говорит Феликс, суетившийся вокруг, демонстративно не замечая, что Сынмин, похоже, простудился, и то, как он время от времени вытирает глаза рукавами мантии, — что ты сделал более чем достаточно, чтобы понравиться ему. — Да, — соглашается Сынмин, садясь на стол и свесив ноги. Он не плачет. Феликс только что поднял в кладовой кучу пыли, и… у него аллергия. — Так что, думаю, надежды нет. — Ты был очень добр к нему, хотя он этого не заслуживает, — непринуждённо говорит Феликс. Он был категорически против Чонина вскоре после свадьбы — он спросил Сынмина, не хочет ли тот, чтобы он наслал на короля болезненные фурункулы, и Сынмину пришлось отговаривать его от этого. — Так что, если ты так настроен против этого парня… — Мой муж, — твёрдо напоминает Феликсу Сынмин, вытирая уголок глаза. Должно быть, в этом что-то есть. — Да, этот придурок. Если ты хочешь, чтобы он тебя полюбил, может, тебе просто нужно его соблазнить. — Чем ещё я, чёрт возьми, мог заниматься? — раздражённо спрашивает Сынмин, вытирая сопливый нос. Может, он простудился, как странно. — Он тебя трахал? — прямо спрашивает Феликс, и этого достаточно, чтобы Сынмин в шоке подпрыгнул, временно забыв о том, что он точно не плачет. Он собирается сказать Феликсу, что это не его дело, но это не очень продуктивно. Он просто пытается помочь. — Ну… — задумчиво произносит он. — Только один раз. Феликс кивает. — Ну, вы живёте в одних покоях — в одной постели. Как ты кончаешь, когда тебе хочется? Простой ответ: Сынмин не хочет. Со временем возбуждение проходит, и он может продолжить свой день. Феликс потрясён этим ответом. – Нет-нет, только не это. Сынминни, я не думаю, что это полезно для здоровья. Сынмин уже знает, что он собирается предложить. –Феликс, я не могу… я не могу дрочить перед ним. Я, наверное, умру. — Я собирался предложить тебе потрахаться самому, — невозмутимо говорит он, и Сынмин стонет. — Ну, подготовься к этому, да? Может, начнёшь с чего-нибудь попроще, и, может, он кончит раньше, чем дойдёт до этого. — Что насчет, эм, соблазнения? — осторожно спрашивает Сынмин. Потому что дрочить перед Чонином — это как перейти от 0 к 100. –В чем ты спишь?–Спрашивает Феликс. — Мои… ночные рубашки? — говорит он. Потому что, конечно. Они для этого и нужны. — Ладно, — говорит Феликс, тут же бросая корзину, которую он наполнял травами, и забывая о ней. — Это важнее, к чёрту зелье для выпрямления зубов. Ты начнёшь ложиться спать в чём-нибудь более сексуальном. — Не думаю, что смогу, Феликс, — скулит Сынмин. Потому что одно дело, когда Чонин отвергает его, когда он выглядит так, как всегда. Но когда он отвергает Сынмина, когда тот активно пытается выглядеть сексуально… он не думает, что сможет это вынести. — И, и, — возражает Сынмин, в его голове крутятся мысли, — я не думаю, что я действительно сексуален. — Сексуальный, красивый, ты будешь кем-то, — говорит Феликс, взмахивая рукой, как будто это не имеет значения. — Но ты ведь мне доверяешь, да? Сынмин знает, что Феликс никогда не подводил его. Но это совершенно неизведанная территория, и Сынмин готов умереть от унижения. — Я закончу первую пижаму к вечеру и отправлю её в ваши покои, — весело говорит Феликс. — Тебе останется только надеть её, убедиться, что король видит, и лечь спать. — Пожалуйста, не делай это слишком откровенным, — умоляет Сынмин. — Я имею в виду, ты же меня знаешь. Что мне нравится. — Я никогда не подведу тебя, Сынминни, — ласково обещает Феликс. Сынмин не знает, чего он так боялся — у него были смутные, пугающие видения: его задница выставлена напоказ, халат такой короткий, что он даже не может наклониться. Но нет, это вполне пристойно и как раз в духе Сынмина. К тому же выглядит удобно. Это всё ещё мантия, которая волочится по полу, но Феликс убрал чары, которые не дают ей распахиваться на ходу, так что при ходьбе можно увидеть немного его кожи. Верхняя часть мантии открывает чуть больше, чем обычно носит Сынмин, — часть груди и ключицы, но ничего такого, что могло бы его смутить. А рукава по-прежнему длинные, струящиеся и прозрачные. Они расшиты красивыми лунами и звёздами тёмно-синего цвета, которые контрастируют с кремовым цветом остальной части халата. Это действительно просто красиво, и слава богу. У него есть книжная полка, которая стоит так, что виден стол Чонина, и он подходит к ней, чтобы полистать книги, якобы выбирая, что почитать перед сном. Он очень демонстративно старается не смотреть в его сторону и листает несколько томов, прежде чем выбрать наугад книгу заклинаний, которую он уже десятки раз просматривал. Но ничего не происходит. В своём волнении он даже не подумал проверить, смотрел ли на него Чонин. Вернётся ли он? Вода. Он не наполнил стакан Чонина водой, а их маленький кувшинчик с водой обычно стоит на углу стола Чонина. Он берёт пустой стакан с прикроватной тумбочки Чонина, быстро произносит заклинание, чтобы очистить его, и подходит к столу Чонина. Его взгляд метнулся вверх, когда Сынмин подошёл, а затем сразу же опустился, как будто он не хотел, чтобы Сынмин заметил, что он смотрел. По какой-то причине его сердце бешено колотится, но ему удаётся не дрожать, когда он наливает немного воды из кувшина в хрустальный стакан. И он возвращается к кровати, скрываясь из виду Чонина. Он не думает, что это сработало, но когда он забирается в постель, то отказывается прижиматься к краю. Он не ложится посередине, но в кои-то веки устраивается поудобнее на своей стороне кровати, даже натягивая на себя часть одеяла Чонина, словно кокон. Ему нужно это утешение, думает он. Феликс делает это своим личным проектом, даже в большей степени, чем Сынмин. Ночные рубашки становятся всё более откровенными и дерзкими, и хотя Сынмин не думает, что это его стиль, он в отчаянии. Днём, по крайней мере, он выглядит красиво. – Тебе нужна изюминка, — сокрушается Феликс однажды утром, держа голову Сынмина прямо и разглядывая его в зеркале. На этой неделе он каждое утро прихорашивает Сынмина, и хотя взгляд Чонина неизменно скользит по нему, ничего больше не происходит. – Изюминка?– Спрашивает Сынмин. — Ага, изюминка, — подтверждает Феликс. — Это типа особенности, в этом королевстве у нас есть какие-то штуки.– Сынмин, наверное, никогда ещё не был так сбит с толку. — Ну, знаешь, — объясняет Феликс, — как зуб Минхо и цепочка на лице Чанни? Изюминка, вещь, штука, называй, как хочешь. О. Как аксессуар. Фирменный. Сынмин озадаченно хмурится. –У меня есть эта цепочка, — говорит он, указывая на цепочку, которая всё ещё свисает у него со лба. Он носит её каждый день со свадьбы, или, скорее, Феликс следит за тем, чтобы он её носил, потому что это своего рода его работа. — Это не вещь, — возражает Феликс. — Это корона. Это так? Сынмину немного неловко, что он не знает. – У Чонина ничего нет, — замечает он. — Дело короля — быть королём. Это, типа, главное, — цокает Феликс, закатывая глаза. Сынмин живёт в Силвервуде уже больше месяца, и всё ещё остаётся так много непонятного... Кому какое дело до того, что у него есть… что-то? В любом случае, это всё поверхностно. – Я умею показывать забавные фокусы на вечеринках? — предлагает Сынмин. И это правда, куртизанки любят вовлекать его в долгие разговоры, просить его высекать искры или создавать цветочные лепестки. — Это изюминка, но не вещь, — возражает Феликс. — Это… причуда. – Причуда - это вещь, не так ли? – Не здесь. Сынмин чувствует себя расстроенным и больше, чем когда-либо, понимает, что не понимает этого глупого места. Может быть, именно поэтому его собственный муж игнорирует его. Ему следует оставить тему вещей, но он не может не заметить: – У тебя ничего нет. – Я колдун, это моя изюминка. Признание, знаешь? – Это причуда!– Сынмин протестует. — Может быть, — соглашается Феликс, ухмыляясь. — Но я не могу быть привязан к чему-то одному, понимаешь? Сынмину хочется закричать, но он сдерживается и позволяет Феликсу снова прихорашивать и приукрашать его. Это никогда не бывает навязчивым или трудным, но Феликс может сделать образ... Сложным. Когда Феликс укладывает волосы, его лицо разглаживается, а глаза светлеют, он несколько мгновений пристально смотрит на него. — Кольцо в губе, — бормочет он. — Это нечасто встречается, не слишком броско, но, думаю, тебе пойдёт. И ты захочешь носить что-то настолько не обыденное. Сынмин считает, что обычное ему вполне подходит, но он доверил все подобные вещи Феликсу. Он наколдовал немного серебра — почти наверняка стащил с одной из люстр внизу, но никто не заметит, согнул его почти в полный круг и направил несколько драгоценных камней (вероятно, тоже украденных с люстры), чтобы они вонзились в мягкий металл. В основном они прозрачные, но есть и несколько драгоценных тёмно-синих камней, расположенных стратегически, чтобы придать изделию цвет. Феликс опускает нижнюю губу Сынмина вниз, фиксируя её прямо посередине. — О-о-о, — тихо произносит Феликс, явно впечатлённый своей работой. — О, чёрт, выглядит неплохо. Если он не захочет поцеловать тебя после этого, я думаю, это будет незаконно. Сынмин внимательно рассматривает своё отражение. Кольцо немного сдавливает его губу, и он немного боится, что случайно съест его или что-то в этом роде, но не может отрицать, что оно выглядит красиво. Из-за него его губа кажется полнее и слегка оттопыривается. И да, он хорошо выглядит. Но это пока не смогло привлечь Чонина, как и его заботливость, и он не может не думать, что это не поможет. Что он просто по своей природе немного не в его вкусе. Сынмин успокаивает себя, спускаясь к подножью Дедушкиного Дерева, чтобы собрать ингредиенты для зелий. Здесь не так много растений, с которыми Сынмин знаком, но с помощью Феликса ему удалось распознать несколько распространённых растений и трав. Это расслабляет — он ловит себя на том, что делает это так часто, как только может, даже несмотря на то, что его собственные запасы переполнены. Он всё ещё носит кольцо в губе, а его мантия красивее, чем обычно. Она плотная и роскошная, тёмно-пурпурного цвета, а рукава почти волочатся по земле. Корзина, свисающая с его запястья, исчезает в складках мантии, и это немного затрудняет сбор трав. Он сидит на корточках рядом со скоплением грибов, пытаясь их идентифицировать, когда кто-то позади него откашливается. — Принц Сынмин, — говорит голос, и Сынмин оборачивается, а затем встаёт. Это герцог, чьё имя Сынмин, к сожалению, забыл, хотя знает, что видел его раньше. Искры, которые он бросил в своё шампанское, были зеленовато-коричневыми. — Привет, — здоровается Сынмин, решив, что лучше быть вежливым. — Хороший день, не так ли? — Так и есть, — говорит герцог, кажется, что он забавляется. — Так почему же вы сидите на корточках на земле, а не наслаждаетесь видом из широких окон замка? Сынмин сдерживает желание нахмуриться. Разве не приятно время от времени выходить на улицу? — Я просто собирал ингредиенты для зелий, — объясняет Сынмин и задирает рукав мантии, чтобы показать корзину. — А, — говорит герцог с довольным видом. — И какие же зелья вы варите, ваше высочество? В основном это практичные вещи. В последнее время это были зелья от головной боли Чонина. Но он не может не чувствовать, что это немного неубедительный ответ. — Просто кое-что для пополнения моих запасов, — неопределённо говорит Сынмин. — Приятно иметь что-то под рукой ещё до того, как оно понадобится. — Конечно, — говорит герцог, и Сынмин задаётся вопросом, когда же он уйдёт. Его часто втягивают в разговоры, в которых он не хочет участвовать, и это ужасно досадно. — У вас новое кольцо в губе. — Да, — говорит Сынмин, который весь день пытался не жевать жвачку. — Феликс сказал мне, что мне нужна изюминка. Герцог криво усмехается. — Конечно. Думаю, вам идёт. Подчёркивает ваши и без того прекрасные черты. Вы выглядите чудесно. Сынмину часто говорят такие вещи все, кроме его собственного мужа, и он никогда не знает, как на это реагировать. Он замечает, что у герцога довольно сложное кольцо, почти полностью закрывающее левое ухо, — должно быть, это его изюминка. — Спасибо, — говорит Сынмин, потому что, кажется, герцог ждёт от него чего-то. И он не знает, к чему ведёт этот разговор, но хочет, чтобы он закончился. Светская беседа беспощадна. К счастью, Джисон спасает его, осторожно пробегая по корням огромного дерева и выглядя очень встревоженным. — Сынмин! — зовёт он, прежде чем, кажется, замечает присутствие дворянина. — Э-э… принц Сынмин, — говорит он, и кажется, что он пытается успокоить дыхание. Он кивает герцогу. — Ваша светлость. Однако герцог выглядит лишь слегка удивлённым, и Сынмин откашливается. — Эм… не могли бы вы нас оставить? — Конечно, — отвечает он, и Сынмин жалеет, что не может вспомнить его имя. Джисон ждёт, пока герцог неторопливо удалится, а затем поворачивается к Сынмину с явным беспокойством и паникой в глазах. — Сынминни, — говорит он и, кажется, вот-вот заплачет. — Что? Что случилось? — спрашивает Сынмин. Он хватает Джисона за руку и отводит его в сторону от герцога, который уходит. Даже если они говорят на своём языке, не стоит рисковать и подслушивать. – Минхо, – вот и все, что он говорит. — Что он сделал? — спрашивает Сынмин, уже придумывая в голове план убийства. Минхо и Джисон сблизились после свадьбы, но это всё, что может сказать Сынмин. Джисон на удивление скрытен в этом вопросе, а Минхо он знает недостаточно хорошо, чтобы спросить. Сынмин просто предполагает, что они не хотят ничего сглазить или выставлять напоказ. – Он был с кем-то раньше, – надувает губы Джисон. И… это всё? Это причина кризиса, слёз? Чёрт, этого можно было ожидать. — Ну, — мягко говорит он, поскольку Джисон, кажется, искренне расстроен этой информацией, — ты не думал, что он мог бы? Я имею в виду, это ожидаемо, верно, Сон? — Нет-нет, — поспешно говорит Джисон. — Я не расстроен из-за того, что я не первый у него — это было бы неразумно, верно? Но он… он не говорит мне, кто это был. Сынмин хмурит брови. — Откуда ты вообще знаешь, что это был кто-то из замка? Джисон фыркает. – Они встречались в одном из старых, заброшенных крыльев замка. Минхо сказал, что там было опасно, и даже король запретил слугам заходить туда, чтобы прибраться. — Ну, какая разница? — спрашивает Сынмин, всё ещё стараясь говорить мягко. — Я имею в виду, что всё кончено, верно? Точно? Джисон кивает. – Он говорит, что ещё до того, как он встретил меня, всё было кончено. Но мне не нравится, что он не говорит мне, с кем. Он рассказывает мне всё, понимаешь. Он говорит, что между нами нет секретов. Но теперь они есть? Сынмин соглашается, что это немного тревожно, но он всё ещё не уверен, что Джисон не слишком остро реагирует. –Ну, я не знаю, что сказать, — признаётся Сынмин. — Но Минхо рассудителен. Должна быть причина, по которой он тебе не говорит. — Я боюсь, что это плохо, — говорит Джисон, нахмурившись. — Всё будет хорошо, — говорит Сынмин, отводя Джисона обратно к стволу дерева. — Я уверен, что это ничего не значит. Чонин ненавидит больше всего на свете моменты, когда Минхо должен сообщить ему новости. Будучи советником, он делает это довольно часто, и это всегда напряжённо и неловко. Минхо не скрывает, что не одобряет отношение Чонина к Сынмину, но он ничего не может с этим поделать — он хочет только Минхо. Сынмин знает, что нужно исчезнуть, когда Минхо входит в покои. — Простите, — говорит он сразу же, как только Минхо входит в комнату. — Э-э… Джисон был расстроен, я должен пойти проверить его. — И он спешит на пустую платформу, исчезая из виду. Минхо смотрит ему вслед, пока не стихает шелест, а затем поворачивается к Чонгину. – Теперь у него пирсинг в губе. Кажется, он изо всех сил старается заслужить твоё расположение. Он хорошо выглядел — Не говори мне о моём муже, — раздражённо бормочет Чонин, не отрываясь от документов. — Особенно когда кажется, что у тебя самого… проблемы в отношениях. Минхо не извинялся за свои отношения с Джисоном; он сообщил Чонину, как только они стали парой, и Чонин сделал вид, что это не было ударом ножом в его сердце, окончательным предательством. — Мы всё друг другу рассказываем, — говорит Минхо, стараясь говорить спокойно. — И он знает, что у меня была предыдущая… связь. Я не стал говорить ему, кто это был, и он расстроился. Связь. Не отношения. Так вот что это было? — Скажи мне то, что тебе нужно сказать, и уходи, — ворчит Чонин, размашисто подписывая документ. — Это ничего не значит, — сообщает ему Минхо, и именно это заставляет Чонина наконец поднять взгляд. Он здесь по личному делу? — Ты хочешь, чтобы я разрешил тебе сказать об этом ему, — понимает он. Он не хочет произносить имя Джисона, не может относиться к нему как к человеку. Он даже не назвал имя Сынмина, но в официальном статусе он всегда муж, вот и всё. — Ну, это, — настаивает Минхо и смотрит через плечо на ствол дерева. — Но у меня тоже есть претензии. Чонин вздыхает; в одном из его висков начинает стучать. – Подожди, – говорит он и выуживает одну из закупоренных бутылок, которые его муж обычно прячет в своем столе. На них написано просто "От боли", и они творят чудеса при его головных болях. Он осушает маленькую бутылочку и с каменным лицом поворачивается к Минхо.– Продолжай. — Даже так, — говорит Минхо, кивая на бутылку. — Он старается. А ты ведёшь себя как придурок. Чонин хмурится. Конечно, это не счастливый брак, но он был заключён по договорённости. Это политический брак. Он понял, что королям не суждено быть в счастливом браке, и выполнил свои супружеские обязанности. Они вступили в половую связь, он берёт Сынмина под руку на официальных мероприятиях, они спят в одной постели. И жизнь Сынмина не может быть настолько ужасной. Он может проводить дни так, как ему нравится. У него в руках весь двор. Он носит красивые одежды и делает причёску. Честно говоря, то, что Чонин его игнорирует, — это, скорее, милость, чем что-то ещё: его супружеские обязанности ограничиваются официальными встречами с публикой. В личной жизни нет ни ожиданий, ни намерений. – Я не злюсь на него, — настаивает Чонин. — Что я должен делать, влюбиться в него? От этой мысли ему становится не по себе — он думает, что в его сердце недостаточно места. Минхо заполняет его целиком. — Он твой муж, — твёрдо напоминает ему Минхо. — И он всегда был внимательным, добрым и заботливым по отношению к тебе. И ты наверняка заметил, как он следит за своей внешностью. Днём, конечно, Сынмин сияет, этого не отнять. Ночи — это то, чего боится Чонин. Поначалу его ночные рубашки были консервативными, ничего примечательного. Но постепенно он каким-то образом пополнил свою коллекцию. Все они красивые, и ни одна из них не скандальная. Хотя, если бы и была — они женаты, какая разница? Но он всё чаще видит обнажённую кожу. То, что он надел вчера вечером, спереди выглядело совершенно нормально — симпатичные кружева и всё такое, — но завязки на спине зигзагами поднимались вверх по коже, оставляя большую часть спины открытой. И Чонин не любит Сынмина, но он очень красивый, а Чонин всего лишь человек. Это тяжело. — Постарайся, — говорит ему Минхо. — Он тебе не понравится, если ты не будешь стараться. Спроси его о доме или об учёбе. Скажи ему, что он хорошо выглядит. Немного усилий — и всё получится, Чонни. Это детское прозвище, но оно всё равно трогает его сердце. Минхо наклоняется над столом и приближается к Чонину ближе, чем когда-либо за последние месяцы. – Ты ведёшь себя по-детски и причиняешь боль своему мужу. Забудь о прошлом — половина твоего двора убила бы за то, чтобы заполучить Сынмина. Он молод, красив, остроумен и умён. — Уходи, — говорит Чонин, но его голос срывается, возможно, из-за близости Минхо. — Уходи. Минхо делает несколько шагов назад, чтобы выполнить свой обычный поклон. – Я живу, чтобы служить королю,— говорит он, произнося обычные прощальные слова для официальных встреч. Но сейчас это звучит насмешливо. Сынмин утешает Джисона после того, как его выгнали из королевских покоев. И это не очень весело: Джисон не очень-то приятная компания, когда он плачет. Поэтому, когда Минхо заходит в покои слуги, это становится облегчением — значит, Сынмин может вернуться в свои покои, а Джисон, вероятно, перестанет хлюпать носом. — Принц Сынмин, — приветствует его Минхо, склонив голову в поклоне. — Если хотите, можете вернуться в свои покои. Я могу позаботиться о Джисоне. Тем не менее Сынмин кладёт руку на плечо Джисона. — С тобой всё будет в порядке? — спрашивает он. — Да, — бормочет Джисон, кивая головой и снова шмыгая носом. Он ободряюще сжимает его плечо, прежде чем уйти в свои покои. Наверное, он разложит свои ингредиенты по местам, они все перемешались. И он мог бы приготовить ещё обезболивающего для Чонина. Он сделает это у открытого окна в противоположной стороне комнаты, чтобы его не беспокоили испарения. Чонин сидит на том же месте, что и всегда, — за своим столом перед деревом. И Сынмин даже не пытается поздороваться с ним — ему всё равно никогда не удавалось получить ответ. Он размышляет о том, как лучше разложить собранный мох — нарезать его полосками или просто плотно утрамбовать, — когда Чонин зовёт: – Сынмин? Это ужасно поразительно по нескольким причинам. Во-первых, Чонин признаёт его. А он не признаёт, если только не вынужден. Во-вторых, Чонин знает его имя? Это могло бы одурачить Сынмина. Он слышал, как тот произносил его лишь несколько раз, и никогда не обращался к нему лично, только упоминал его в официальной обстановке. И всегда принца Сынмина. Он резко оборачивается, застыв на месте, и надеется, что шок не отразился на его лице. — Да? Чёрт, он никогда не называл Чонина Чонином в лицо. Он должен называть его королём Чонином? Это кажется ужасно формальным для мужей, но они всё равно не близки. — Зелье от боли, — говорит он, поднимая одну из бутылочек, которые использует Сынмин. — Эм… спасибо. А ещё есть? — Я сейчас занят, — говорит Сынмин, складывая руки на груди. «Что же это могло быть?» — думает он. «Это не может быть из-за кольца в губе». О, Феликс никогда ему этого не простит. — Но я могу сделать его к завтрашнему утру. Ему придётся встать посреди ночи, чтобы перемешать его, позаботиться о нём, но это не имеет значения. Чонин кивает. — Верно. Что ж, спасибо. Сынмин кивает в ответ, гадая, не отсылают ли его. Если его нужно отослать, то его отсылает муж. — Да. Я просто… пойду и сделаю это? И он так и делает, спеша через всю комнату к своему оловянному котлу. К чёрту порядок в ингредиентах, он должен работать над этим зельем. Может, Чонин расстроен, думает он. У него закончилось зелье, а Сынмин не заметил. Но не успевает он достать все ингредиенты, как Чонин снова зовёт его: –Сынмин? Он не видит его отсюда, его загораживает ствол дерева. Сынмин обходит его, чтобы его было видно, и, повернув голову в сторону, где сидит Чонин, спрашивает: –Да? Он выглядит взволнованным, что для него совершенно ново. — Просто… ты можешь сделать это здесь, если хочешь. — Я прошу прощения, — поспешно говорит Сынмин, чувствуя, как у него внутри всё сжимается от волнения. — Я подумал, что запах может тебя раздражать. — Не за что извиняться, — говорит Чонин и хмурится — это выражение на его лице гораздо более привычное. — И здесь есть окно, всё в порядке. Сынмин взволнованно кивает и спешит поставить котёл, книгу по зельеварению и ингредиенты на левитирующую подставку. Что означает эта внезапная перемена? Может, Чонин ему не доверяет? Он хочет приглядывать за ним, пока тот варит зелье, потому что думает, что Сынмин попытается его отравить? Но Чонин тоже ничего не должен знать о зельеварении, откуда ему знать? И что такого сделал Сынмин, что Чонин так мало ему доверяет? Это так нервирует Сынмина, что он скорее швыряет, чем ставит котёл на пол, и тот с громким стуком падает. Сынмин нервно смотрит на Чонина, а тот наблюдает за ним, переводя взгляд с Сынмина на заколдованные предметы в комнате, но ничего не говорит. Он дрожит, когда начинает измельчать змеиные клыки в ступке, но Чонин ещё не закончил. — Значит, ты изучал это? Приготовление зелий. Чонин ему не доверяет. Думает, что он всё испортит. В этом дело? Но опять же, он сильно сомневается, что Чонин хоть что-то смыслит в зельях, так что он понятия не имеет, к чему тот клонит. — Верно, — подтверждает Сынмин. — В Академии. Хм… это был один из моих лучших предметов? Он говорит это, чтобы убедить Чонина, что знает, что делает, и надеется, что это не прозвучит хвастливо. Но Чонин лишь хмыкает в ответ, мельком взглянув на другой документ на своём столе. Затем, после нескольких секунд молчания, в течение которых Сынмин растирает клыки в порошок, он спрашивает: –Итак, что же ты изучаешь в Академии? Нет, это что, светская беседа? Чонин ведёт с ним светскую беседу? И всё? Сынмин, может, и поцелует Феликса в конце концов — единственное, что изменилось, — это кольцо в губе. И это всё, что потребовалось? Один грёбаный аксессуар? Штука? Сынмин всё ещё опасается позволить своему сердцу петь так, как ему хочется. Потому что он, конечно, не знает, что здесь происходит на самом деле. Он сдерживает свою реакцию. — О, всякое, — говорит он, пересчитывая листья мяты и складывая их в аккуратную стопку. — Зелья, проклятия, чары. И тому подобное. Чонин кивает, просматривая документ, а не глядя на Сынмина. — Бросаешь искры в шампанское? Он злится из-за этого? Но с чего бы ему злиться — это же безобидно. Он злится из-за того, что его придворным больше нравится Сынмин, чем он сам? — Эм… это просто. Красиво, — говорит Сынмин, опуская голову и радуясь возможности отмерить несколько столовых ложек улиточной слизи. — Конечно, — говорит Чонин. — И кольцо в губе. Оно, э-э-э. Красивое? Чёрт, значит, дело в этом. Сынмин не может поверить, насколько поверхностны жители Силвервуда. Он может работать не покладая рук, обращать внимание на желания и потребности своего мужа и удовлетворять их, но в конце концов его ценность сводится к аксессуару. Он пытается убедить себя, что это культурный шок, но, честно говоря, он немного зол. — Спасибо, — говорит он, изо всех сил стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало раздражение. И вот как это происходит. Чонин задаёт ему множество случайных вопросов, Сынмин отвечает, и он готовит зелье. Это невероятно неловко. Но это делает Сынмина немного счастливее, по крайней мере. Потому что Чонин проявляет к нему интерес, а это всё, чего он хочет. Ладно, нет, если честно, он бы хотел, чтобы Чонин любил его безоговорочно, боготворил его, но это шаг в правильном направлении. Что, если он добавит ещё одну вещь, ещё один аксессуар? Это ускорит процесс? Он решает спросить об этом Феликса утром. Когда они ложатся спать, Чонин благодарит Сынмина за стакан воды. На нём та же ночная рубашка, что и прошлой ночью, с почти открытой спиной, которая так возбуждала Феликса. Для Сынмина это слишком, но ему нравится, как Чонин скользит взглядом по его телу, когда думает, что Сынмин не смотрит. — Он хочет тебя, — заключает Феликс, когда Сынмин заканчивает свой отчёт на следующее утро. — Я злой гений, а он влюблён в тебя. Но он не такой, как думает Сынмин. Он просто считает его красивым, верно? Любовь — это не то, что случается за одну ночь, а Чонин изменился за одну ночь. Это всё из-за кольца в губе, да? С другой стороны, он никогда не верил в любовь с первого взгляда, но ему кажется, что именно это было у него с Чонином. — Я так не думаю, — говорит Сынмин. — Разве он не считает меня просто красивым? — Вот так начинается любовь, — возражает Феликс. — Мы на верном пути. И с Чонином всё остаётся на прежнем уровне. Они неловко болтают. Они находятся в одной и той же близости. Но он не прикасается к Сынмину, даже не пытается. Как ни странно, из-за нового внимания со стороны Чонина он жаждет этого сильнее, чем когда-либо. И, по словам Феликса, это идеальное время для нанесения удара. — Просто позаботься о себе, — говорит он. — А если Чонин будет в комнате, что ж, это бесплатное шоу. — Феликс, я не думаю, что смогу, — тут же возражает Сынмин, краснея. — Тебе не нужно смущаться, — хмурится Феликс. — Он твой муж. — И мы не сделали ничего, кроме как скрепили наш брак, — раздражённо шипит Сынмин. — Это самое большее, что ты можешь сделать, — нетерпеливо говорит Феликс. Но он этого не понимает — он не понимает. — Послушай, я не говорю, что ты должна раздеться и на самом деле устроить шоу. Он не видит кровать со своего стола, верно? Просто… позаботься о себе. И если он увидит, то увидит, а если нет, то ты немного расслабишься. Не нужно так сильно стрессовать. «Феликсу легко говорить», — с горечью думает Сынмин. Кажется, что для Феликса это естественно, как быть красивым и делать красивые вещи. Но для Сынмина это не естественно; ему приходится думать об этом и работать над этим. Почему Сильвервуд не может быть более практичным королевством, а не эстетичным? Он скучает по дому больше, чем когда-либо. Тем не менее, Сынмин действительно намерен попробовать. Потому что, ну… он был возбуждён. И он очень хочет, чтобы Чонин прикасался к нему так, как не прикасался тогда, когда они всё закончили. И не то чтобы он не был красив в день своей свадьбы, но сейчас он, должно быть, ещё красивее — по крайней мере, Чонин, кажется, так думает, учитывая кольцо в губе и всё остальное. Так что, может быть, Чонин захочет прикоснуться к нему, если подтолкнуть его немного. Но когда он возвращается в их покои той ночью, задержавшись из-за того, что другой придворный восторженно расхваливал его аксессуар, Чонин уже лежит в их постели. Он всё ещё в своей повседневной одежде (Сынмин сдерживает гримасу) и, прислонившись к изголовью, читает книгу, а не что-то официальное. На самом деле, похоже, это одна из книг Сынмина, один из немногих томов, которые он читает на языке Силвервуда. Чонин поднимает взгляд, когда тот входит. — Надеюсь, ты не против, — говорит он немного рассеянно, поднимая книгу в качестве объяснения. Теперь Сынмин видит корешок: это история и исследование королевства Лунной Тени, которое Феликс подарил ему несколько месяцев назад. Он сказал, что это поможет ему выучить язык Силвервуда, читая о том, что ему уже знакомо. — Конечно, нет, — тихо отвечает Сынмин, застыв на месте. Чонин похлопывает по месту рядом с собой, приглашая Сынмина — или, может быть, требуя его присутствия. И Сынмину не очень нравится идея валяться в постели в своей повседневной одежде, но он не собирается говорить об этом Чонину. Он быстро проведёт очищающее заклинание над простынями, прежде чем забраться под них, чтобы по-настоящему уснуть, решает он. — Я буду с тобой честен, — говорит Чонин. И Сынмин очень хочет, чтобы он этого не делал. Судя по тону Чонина, это грозит всё разрушить, окончательно сломить Сынмина. — Это брак по расчёту, верно? Политический брак, — продолжает он, приподняв бровь и глядя на Сынмина. Да. Да, это так, и Чонин вот-вот скажет что-то обидное. Сынмин тоже не хотел такого брака, но, по крайней мере, он любит Чонина — по крайней мере, он так думает. Но Чонин, конечно, его не любит. — Да, — тихо отвечает Сынмин. Ему не нравится сидеть на кровати рядом с Чонином; ему следовало бы стоять в другом конце комнаты. Так было безопаснее, на расстоянии. — Я не хотел жениться на тебе, — говорит Чонин, и Сынмин знает это, но ему всё равно так больно. Он тоже не особо хотел жениться на Чонине — до тех пор, пока не увидел его в первый раз. И не то чтобы он ненавидел эту идею, активно боролся с ней. Он просто был немного равнодушен ко всему этому. Боже, неужели Чонин возненавидел его еще до того, как встретил? — Но, — продолжает Чонин, и руки Сынмина сжимают ткань его халата в поисках утешения, — мы женаты, к лучшему или к худшему, так что я… я стараюсь. Ты стараешься гораздо усерднее, чем я, и я это ценю. Но мне нужно наверстать упущенное. — Верно, — говорит Сынмин, слишком потрясённый, чтобы думать о том, что, возможно, это оскорбительно — соглашаться с тем, что Чонин был ужасным мужем. Он вздыхает, словно чувствует боль Сынмина, его обиду. И он не может этого чувствовать, думает Сынмин, потому что он его не знает. Поэтому его тихий вздох, словно он понимает, лишь вызывает у Сынмина чувство, что он гниёт заживо. — Ты тоже не можешь сказать, что хотел на мне жениться. Ты не похож на… романтика. Сынмин не такой, но Чонин как бы заставляет его хотеть быть таким. Но он не может сказать об этом, не сейчас, не тогда, когда Чонин признался, что добр к Сынмину из-за какого-то морального обязательства. — У тебя никого не было дома? — продолжает Чонин. Должно быть, так и есть, думает Сынмин, и ему ненавистно, что из-за этого у него наворачиваются слёзы. Он словно не узнаёт себя, свои реакции — это совершенно чуждо ему и немного пугает. Но нет, в этом есть смысл. Чонин любил — любит? — кого-то другого. — Нет, — честно отвечает Сынмин. — Нет, я никогда не был... в этом. Он никогда этого не хотел. Он никогда не встречал никого, с кем ему хотелось бы сблизиться в этом смысле, и, ну… он же принц. У него было ощущение, что он всё равно не сможет позволить себе роскошь выбора, так зачем причинять себе ненужную боль? У Чонина не было такой предусмотрительности, и теперь это каким-то образом проблема Сынмина, а не его, и сильные чувства, которые он испытывает к Чонину, искажаются и корчатся, приближаясь к ненависти. Чонин кивает в знак согласия и снова смотрит в книгу. — Так будет лучше. Нихрена себе. Чонин не отрывает взгляда от книги, очевидно, решив вернуться к чтению. И — он читает, чтобы стать лучшим мужем? Чтобы больше узнать о Сынмине? Как насчёт того, чтобы, чёрт возьми, поговорить с ним? Он мог бы с лёгкостью спросить у Сынмина всё, что ему интересно, но он считает Сынмина настолько нежелательным, что не может этого сделать. В спешке он понимает, что зря тратит время с Чонином. В первую очередь нельзя заставить себя полюбить кого-то, а Чонину, возможно, это даже не очень-то и нужно. Похоже, это просто дань человеческой порядочности, чтобы заплатить твоему мужу за то, через что он сейчас проходит. Чонин не может заставить себя любить Сынмина, Сынмин не может заставить себя не любить Чонина, но он может позволить себе страдать от боли, и, возможно, это нанесёт достаточно ущерба, чтобы вытащить его из этого кошмара. Он встаёт с кровати и спускается по стволу дерева, не зная, куда идёт, но понимая, что ему нужно выйти отсюда, побыть одному. Он даже не смотрит, наблюдает ли Чонин за его уходом, и пытается убедить себя, что ему всё равно. Ещё не очень поздно, и, вероятно, есть лишь несколько мест, где Сынмин может побыть один. У входа толпятся придворные, как и во всех залах. У подножия Дерева Дедушки будут периодически появляться и исчезать люди, выполняющие официальные обязанности. Он слишком поздно понимает, что не знает, куда идёт, где ему не придётся ни с кем разговаривать. Но он замечает Чана, стоящего у входа в один из залов со скрещенными на груди руками. — Принц Сынмин, — приветствует он, слегка кивнув. — Обычно я не вижу вас в такое время суток. — Мне нужно побыть одному, — выпаливает он, потому что, как ни странно, доверяет Чану, по крайней мере, в этом. — Есть ли в этом замке место, где я могу это сделать? Чан выглядит немного шокированным настоятельной просьбой, но достаточно быстро берет себя в руки, его лицо разглаживается. — Конечно, — говорит он. — Пойдем со мной. Он ведет Сынмина по боковому коридору, в котором он не уверен, что бывал раньше. — Это не роскошно, — предупреждает Чан. — Идеально, — говорит Сынмин. Сейчас ему не нужна роскошь, только место, где он сможет побыть наедине со своими мыслями. Он не думает, что сломается, но какая-то отчаянная печаль сжимает его горло, и он просто… не хочет, чтобы его видели или о нём думали какое-то время. Это шкаф, на который указывает Чан, очевидно, используемый слугами и игнорируемый придворными. — Всё в порядке? — спрашивает Чан, и кажется, что он обеспокоен. — Это чудесно, — коротко отвечает Сынмин. — Ты не мог бы… не мог бы ты остаться снаружи? Чтобы меня никто не беспокоил? Чан кивает. — Конечно. — Спасибо. — И прежде чем закрыть дверь, он добавляет: — И не говори об этом Феликсу. Чан колеблется, прежде чем снова коротко кивает. Конечно. — Спасибо. — И прежде чем закрыть дверь, он добавляет: — И не говори об этом Феликсу. Чан колеблется, прежде чем снова коротко кивнуть, и Сынмин закрывается в комнате. Там темно, и он не видит, грязный ли пол, но всё равно садится. Это не сильная эмоциональная реакция — Сынмин не из тех, кто так реагирует, думает он. Он не впадает в истерику, даже не плачет. Но он подтягивает колени к груди, кладёт на них подбородок и замирает. Он задаётся вопросом, не беспокоится ли Чан, может быть, ожидая услышать всхлипывания или плач. Он хочет отключиться, но с ужасом обнаруживает, что всё ещё чувствует. И из-за того, кто никогда не ответит ему взаимностью. Раньше он задавался вопросом, ненавидит ли его Чонин, но теперь думает, что это лучше, чем безразличие. Может, это безумие, но Сынмин считает, что лучше бы его муж хоть немного злился на него, чем просто игнорировал. Он пытался завоевать его, красиво одеваясь, проявляя внимательность и наблюдательность, но теперь он не уверен, что это сработает. Не тогда, когда Чонин явно не обращает на него внимания. «Значит, он остановится», — думает он. Больше никаких стаканов воды, никаких обезболивающих — какой в них смысл, если они не приблизят к нему Чонина? «Любовь», — с горечью осознаёт Сынмин. Он всё равно это сделает, потому что, даже если он хочет ненавидеть Чонина, он не может. Или, может быть, он даже не хочет его ненавидеть, он просто хочет забыть о нём, стереть его из своей памяти. Если бы он был достаточно могущественным колдуном, он мог бы сварить зелье из непенте, даже если мысль о том, что он больше не будет знать о Чонине, заставляет его содрогаться. Но он недостаточно хорош, чтобы успешно приготовить непенте, и даже если бы ему подарили флакон с идеально приготовленным напитком, он не уверен, что у него хватит сил его выпить. Он сворачивается калачиком в шкафу, в конце концов прислоняется головой к стене и пытается понять, освободит ли его разум, принесёт ли ему облегчение. Это не так, но его эмоции в конце концов успокаиваются настолько, что он думает, что может вернуться в свои покои. Надеюсь, Чонин спит. Он бесшумно выползает из шкафа, а Чан всё ещё стоит по стойке смирно и смотрит прямо перед собой. Он смотрит на Сынмина, который сидит на корточках на полу — его колени затекли от долгого сидения в одной позе. И он выглядит немного озадаченным — возможно, он ожидал, что лицо Сынмина будет красным и мокрым, а не пустым. — Спасибо, — тихо говорит Сынмин, выпрямляя ноги и вытягивая их. — Может, мне проводить тебя к стволу? — предлагает Чан. — Да, пожалуйста. Они не разговаривают, просто идут молча. На самом деле Сынмин не так уж много общался с Чаном — большую часть того, что он знает о нём, он услышал от Феликса, который нередко восторгается им. Но Чан не поднимается вместе с ним, ему, вероятно, не разрешают. Когда платформа останавливается в покоях короля, уже темно, и Чонин крепко спит под одеялом. Он явно не мучился от бессонницы, и Сынмин злится из-за этого. Книга лежит на прикроватной тумбочке, и Сынмин вздыхает, собираясь вернуть её на место. Он любит, когда его вещи лежат на своих местах. Чонин загнул последнюю страницу, которую читал, — если бы он хоть что-то знал о Сынмине, то понял бы, что тот ненавидит это и должен пользоваться закладками. Но Чонин ничего не знает о нём, так же как и он ничего не знает о Чонине, кроме того, что тот просыпается посреди ночи, чтобы выпить воды, у него иногда болит голова, и он любит кого-то, кто не является его мужем. Кто не является Сынмином. Ему вдруг захотелось выбросить книгу в окно. Если Чонин так её осквернил, то почему бы и нет? Но это был подарок от Феликса, и Чонин работает над ним. Он думает, что у Сынмина лучше получается контролировать свои эмоции. Он аккуратно возвращает книгу на книжную полку, вставляя её в пустое место, из которого её вытащил Чонин. Он надевает свой халат для сна — свой настоящий халат, а не одно из творений Феликса — и ложится в постель рядом с мужем, который спит и отвернулся от него. Он некоторое время смотрит на Чонина, хотя на самом деле видит только его волосы и часть лица. И да, он хотел бы, чтобы Чонин думал о нём, независимо от того, что он думает. Раньше он думал, что может ненавидеть Чонина, но в конце концов это была мимолетная мысль, и ему стыдно за то, что он всё ещё пылает любовью к мужчине, которому на него плевать. Ему всё равно, что Чонин считает его жалким? Сегодня вечером — нет. Ему нужно утешение, и если Чонин так беспокоится о своём супружеском долге, то всё в порядке. Не говоря уже о других супружеских обязанностях, с которыми он не справляется, и Сынмин с ещё большим стыдом осознаёт, что позволил бы Чонину трахнуть себя ради собственного удовольствия, не более того. Он бы переспал с мужчиной, который не любит его в ответ, — мужчиной, который едва ли вообще смог бы возбудиться ради него. Но не сегодня. Сегодня он впервые сворачивается калачиком в центре кровати, прижавшись к спине Чонина. Он не обнимает его, а просто прижимается к его спине; его щека прижимается к его лопатке. Чонин не шевелится, и Сынмин утыкается носом в его спину, испытывая странное желание всхлипнуть. Но Сынмин не плачет, это не он, и поэтому он просто вдыхает запах Чонина и притворяется, что всё в порядке, пока не поверит в это настолько, чтобы уснуть. Утром Чонин, как обычно, уходит, и Сынмин просыпается в пустой постели. Он всё ещё лежит посередине, свернувшись в маленький клубок. Когда Феликс приходит, чтобы нарядить его на день, он отсылает его, настаивая на том, что плохо себя чувствует и, скорее всего, сегодня останется в покоях. Он не встаёт с постели, разве что чтобы взять наугад книгу с полки. Он не переодевается из пижамы. Он всё ещё лежит, когда Чонин возвращается с утренних совещаний в середине дня. Чонин смотрит на него, открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но в конце концов снова закрывает его и слегка качает головой. Он оставляет Сынмина в покое. Однако он берёт свой обед с собой, пересекает комнату и ставит поднос на прикроватную тумбочку. Сынмин теперь свернулся калачиком на боку Чонина и листает энциклопедию лекарственных трав, потому что от этого у него кружится голова. — Ты заболел? — спрашивает Чонин, ставя поднос на кровать, чтобы Сынмин мог взять его. — Нет, — признаётся Сынмин, кладя книгу на кровать. Они разбросают крошки по всей кровати, но — к чёрту всё. Что угодно. Чонин задает еще один наводящий вопрос. — Что ты читаешь? Сынмину приходится прикусить губу, чтобы удержаться от простого ответа: «Книга». — Книга о лекарственных травах, — бормочет он, срывая одну виноградину и с удовольствием разгрызая ее зубами. — Я давно их не изучал. Потому что это ужасно скучно, и Сынмин их ненавидит. Чонин вглядывается в текст, который богато иллюстрирован и содержит гораздо больше информации, чем нужно, о куче растений. Он экспериментально пролистывает несколько страниц, хотя они написаны на языке Лунной тени, и он, конечно, не может их понять. — Я устрою тебе викторину, — предлагает он. Не отрывая большого пальца от страницы, на которой остановился Сынмин, он перелистывает на случайную. — Что это? — спрашивает он, указывая на картинку на странице. Это полынь, хотя Сынмин не знает, как она называется на языке Сильвервуда. Вместо этого он произносит название на своём языке, и Чонин пожимает плечами, как будто доверяет Сынмину. Он переходит к следующему, и к следующему, и ещё к нескольким. А потом он останавливается на странице с описанием растения непенте, которое, насколько знает Сынмин, даже не растёт в Сильвервуде. Оно едва ли растёт в Лунной тени и является чрезвычайно редким. — Последний, — обещает Чонин. — А этот что? — Непентес, — тут же говорит Сынмин. — Он заставляет забыть, особенно горе и печаль из-за потерянной любви. Чонин хмурится. — Это ужасно. — Я так не думаю, — бормочет Сынмин, захлопывая книгу. Ему всё равно, если он потеряет своё место, он всё равно не был заинтересован. Чонин, кажется, заинтригован его реакцией. — Ты бы выпил такое? — удивлённо спрашивает он. — Ты бы хотел всё забыть? — Если это причиняет боль, то да, — говорит Сынмин. — Ты не хочешь, ты… кого бы ты ни любил, ты хочешь помнить его? — Навсегда, — твёрдо говорит Чонин, глядя прямо в глаза Сынмину. — Не я, — бормочет Сынмин, не обращая внимания на нож, вонзающийся в его сердце. У него пропал аппетит; он как можно плотнее закутывается в одеяло, стараясь не задеть еду. Чонин усмехается, кажется, его тоже раздражает мнение Сынмина. — Ты никогда не был влюблён, ты сказал, ты не понимаешь. Это лишь слегка задевает гнев Сынмина — потому что как он смеет так говорить, когда это он? Когда он влюблён в Чонина, а у него даже не хватает приличия это заметить? Неужели любовь Сынмина — это просто супружеский долг? От мысли, что он даже не может правильно выразить любовь, ему хочется съёжиться ещё сильнее под одеялом. Он недостаточно зол, чтобы вспылить; ему просто немного грустно и жалко себя. Поэтому он ещё глубже зарывается под одеяло и соглашается: — Да, наверное. После этого Чонин оставляет его в покое; у него такое чувство, что он его разозлил. Может, он всё ещё раздражает его своим унылым видом, но он лучше будет объектом раздражения Чонина, чем ничем. И в любом случае он не может заставить себя встать с кровати. Мысль о том, чтобы встретиться с Феликсом или даже с Джисоном, кажется невыносимой. Поэтому он не встаёт с постели до конца дня. Он даже не притворяется, что читает, просто лежит под одеялом в полудрёме или пытается не думать ни о чём. Чонин приходит в постель поздно, и Сынмин подвинулся, чтобы освободить ему место — он весь день лежал в основном на стороне Чонина. Он всё ещё выглядит раздражённым и тяжело вздыхает из-за действий Сынмина, из-за того, что ему не нужно вставать, чтобы переодеться в пижаму, потому что он был в ней весь день. — Прости, — говорит Чонин, и Сынмин поднимает голову с подушки. Он всё ещё лежит рядом, но Чонин прижался к краю кровати ближе, чем нужно, как будто даже не хочет прикасаться к Сынмину. — Я имею в виду, что явно тебя расстроил. Это… это из-за М… из-за человека, которого я люблю? Сынмин не отвечает, просто сворачивается в клубок. Ему не очень-то стыдно перед Чонином, но разве это не слишком жалко — признаваться в этом? Чонин, кажется, принимает это за подтверждение и снова вздыхает. — Прости, — говорит он. — Я думал, что лучше будет быть честным, что ты… что ты можешь оказаться в такой же ситуации, как и я. Я не знал, что это тебя расстроит. Прости. Сынмин плотнее закутывается в одеяло, словно оно может его защитить. — Почему ты тогда думал, что я делаю всё это для тебя? Из чувства долга? — Он замолкает, смотрит на лицо Чонина и его одолевает ещё более ужасная мысль. — Или нет, ты даже не осознавал этого, да? Ты не замечал этого? А Сынмин так усердно работал, был таким внимательным. Одно дело — любить того, кто не любит тебя в ответ, но чтобы он ещё и был таким жестоким? — Я заметил, заметил, — успокаивает его Чонин, словно чувствуя, что Сынмин расстроен. Его рука дёргается, и Сынмин на мгновение думает, что он хочет протянуть руку и коснуться его, но это было всего лишь случайное движение, и его руки остаются решительно сложенными на коленях. — Вода и зелье — завтрак. Кофе. Я просто… прости, я хотел тебя невзлюбить, потому что мне не нравится эта ситуация Значит ли это, что Чонин не испытывает к нему неприязни? Потому что большую часть времени кажется, что испытывает. Он переводит взгляд на Сынмина. — Так почему тогда ты всё это сделал? Он что, дурак? Он не может понять, что кто-то делает что-то доброе для него? Не то чтобы у Сынмина не было скрытых мотивов, но разве они не очевидны? — Я хотел, чтобы ты меня полюбил, — бормочет Сынмин, сдерживая желание добавить «идиот» в конце. Чонин поворачивается к нему лицом. — Я люблю тебя, Сынмин, правда люблю, — обещает он. — Я хотел не любить тебя, но я… Я не мог. Не мог, потому что ты такой заботливый. Однако он не утруждал себя замечанием до тех пор, пока не появилось кольцо в губе, пока он не вписался в общество, завев вещь, и он не может не обижаться на него за это. Сынмин не отвечает, всё ещё дуясь, и Чонин снова вздыхает. — Прости, Сынмин, правда. Послушай, давай просто начнём сначала, хорошо? Начать сначала. С чистого листа. Это звучит невыносимо. — Чего ты от меня хочешь? — спрашивает Сынмин, и на этот раз гнев побуждает его к действию. Он встает с кровати, опираясь на руки. — Чего ты хочешь от нашего брака? Чонин слегка вздрагивает при слове «брак», как будто сама мысль о таком с Сынмином ужасает его. И ему приходится думать об этом! Он даже не хочет любить Сынмина, по крайней мере, не сейчас. — Я хочу, чтобы мы были партнёрами, — наконец говорит Чонин после нескольких секунд раздумий. — Я хочу, чтобы мы могли поддерживать друг друга. Думаю, именно этот аспект брака принесёт нам наибольшую пользу. Он не спрашивает, чего хочет Сынмин. Может быть, ему всё равно, и отсутствие внимания после того, как осторожно обращался с ним Сынмин, приводит его в ярость. — Так чего, по-твоему, я хочу? — спрашивает он, и в его голосе слышится раздражение. –Расскажи мне, – серьезно просит Чонин. — Я хочу больше, — признаётся Сынмин. — Я не хочу, чтобы ты грустил из-за того, кто ушёл, до конца наших дней. Потому что это то, что происходит, верно? До конца наших дней. И я должен провести их с кем-то, у кого нет шансов полюбить меня? Я всегда думал, что смогу пожертвовать этим, но я… я не могу. Не могу, когда это ты. На лице Чонгина не отражается ничего, кроме шока — в своей тупой голове он, кажется, не может понять, что хочет, чтобы его муж любил его. — Сынмин, я… Но Сынмин не сдаётся. С тех пор, как он сюда попал, он держал свои эмоции под замком, но теперь наконец-то взрывается — и это ярость. – И это всё, что я получаю? То есть я теряю с тобой девственность, а ты переворачиваешь меня, потому что даже смотреть на меня не можешь? Мне всю жизнь твердили, что я должен оставаться чистым ради этого? Чтобы меня даже не целовали, не называли красивым или ещё как-то? И нет смысла надеяться на что-то из этого, потому что ты проведёшь остаток жизни, тоскуя по тому, кого не можешь заполучить. Чонгин вздрагивает, когда слышит некоторые отрывки из речи Сынмина. — Прости, — снова извиняется он. — Ты заслуживал — ты заслуживаешь — лучшего, конечно. — Он замолкает, немного смутившись. — Я имею в виду, Сынмин, ты — ты мечта. Мои придворные говорят мне об этом каждый день, при любой возможности. "Он великолепен, он забавный, он может добавить в моё шампанское немного искр." Но я люблю кое-кого другого, и ничего не могу с этим поделать. — И я ничего не могу с этим поделать, потому что люблю тебя, — выпаливает Сынмин, не заботясь о последствиях такого признания. Ему не стыдно за это — он просто считает, что это несправедливо. Как он может испытывать такие сильные чувства и ничего не предпринимать? И из-за чего? Красивого лица? Чонин вздрагивает от его слов. — Нет, — говорит он, качая головой. — Нет, ты не… ты не любишь меня. — Не говори мне, что я чувствую, — выплёвывает Сынмин и отодвигается от Чонина. — Нет, Сынмин, послушай меня, — настаивает Чонин и впервые протягивает руку, чтобы схватить Сынмина за предплечье. Неужели он впервые добровольно прикоснулся к Сынмину? Он думает, что да, и хочет вырвать руку из его хватки. — Ты не знаешь, что такое любовь. Потому что если это... если это так, то это неправильно. — Я ничего не могу с этим поделать, — говорит Сынмин, в его голосе слышится обида из-за беспомощности, которую он чувствует. — Я не хочу, я… я бы остановился, если бы мог. Ты не хочешь принимать непенте, чтобы забыть, но я бы хотел. Я бы вернулся домой и забыл обо всём этом. — Видишь, тебе тоже больно. Наша ситуация, — говорит Чонин, впиваясь пальцами в руку Сынмина. — Дело не в нашей ситуации, — шипит Сынмин. — Дело в тебе. — Прости, — тут же настойчиво извиняется Чонин. — Не надо, — говорит Сынмин, наконец высвобождая руку из хватки Чонина. — Это не твоя вина, ты ничего не можешь с этим поделать. — Он замолкает, смотрит на Чонина ещё несколько секунд, а затем переворачивается на бок. — Спокойной ночи. Сынмин ещё несколько дней отказывается от помощи Феликса, притворяясь больным. Он игнорирует целебные зелья, которые Феликс оставляет ему каждое утро, и не встаёт с постели. Чонин более внимателен, чем обычно, — это мало что говорит, но ясно, что он старается. Он ест вместе с Сынмином, даже если это значит, что он ест, сидя на кровати. Он следит за тем, чтобы Сынмин ел, и избегает любых деликатных тем — ни одной из них, их чувств, их личной жизни, и так далее. Но он откладывает работу на вторую половину дня, и, поскольку Сынмин не встаёт с постели, он идёт к нему, устраивается поудобнее и читает книгу или позволяет Сынмину переводить для него. Однажды днём Сынмин прижимается к нему всем телом, и он нерешительно гладит его по спине. И в конце недели Чонин осторожно подходит к кровати. Сынмин свернулся калачиком на подушке — пустота и отчаяние не оставили его, и ему слишком тяжело вставать. — Сынмин, — осторожно говорит он, присаживаясь на край кровати. Его рука опускается на волосы Сынмина. Он научился непринуждённо прикасаться к Сынмину, но тот факт, что он делает это только потому, что знает, что Сынмин влюблён в него и хочет этого, унижает его. Не настолько, чтобы попросить его остановиться, но всё же унизительно. — Ты помнишь про сегодняшний бал? К сожалению. Это одна из миллионов вечеринок и торжественных мероприятий, которые устраивает это дурацкое королевство, и Сынмин даже не может вспомнить, по какому поводу они проводятся. — Да, — говорит он. –Ты чувствуешь себя в состоянии пойти? Феликс не упомянул об этом утром, хотя Сынмин и не дал ему такой возможности. Он выпроводил его, как только увидел его лицо, настаивая на том, что тот ещё слишком слаб, чтобы выходить на улицу. — Я должен идти, — признаёт Сынмин, и его голос звучит пусто. — В последнее время я уклонялся от своих обязанностей. — У тебя нет никаких обязанностей, — говорит ему Чонин, и это звучит как обещание. Но это правда — кажется, теперь очередь Чонина быть хорошим мужем, позволять Сынмину цепляться за него, кормить его и проводить с ним время, пока тот валяется в постели. — И если мы пойдём вместе, это будет не так уж плохо. Мы сможем снова уйти пораньше. Сынмин кивает. — Тогда я позову Феликса. Феликс выглядит так, будто готов наброситься на Сынмина, встряхнуть его и спросить, что, чёрт возьми, с ним не так. Но Чонин продолжает работать за своим столом, пока Феликс готовит Сынмина, и у него не хватает смелости вести себя так перед королём. Сынмин ничего не говорит, пока Феликс одевает его. Ему хотелось бы сказать, что приятно надеть что-то, кроме пижамы, но на самом деле это не так. Это ещё один тёмно-синий халат, на этот раз с высоким воротом, открывающим чуть больше кожи Сынмина, чем он привык. Всё украшено серебряными вставками, и как только Феликс уходит, поклонившись, Сынмин достаёт книгу по алхимии и превращает всё в золото. Алхимия — это продвинутая форма магии, но превратить серебро в золото не так сложно, как другие вещи, и Сынмин всегда неплохо с этим справлялся. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Чонин, потому что он старается говорить это Сынмину как можно чаще. — И всё будет не так плохо. Сынмин думает, что так и будет, но он кладёт руку на плечо Чонину и ступает за ним на маленькую платформу на дереве. Она спускает их в вестибюль, хотя главный зал, конечно, находится в одном из коридоров. Чан провожает их туда, встречая у основания дерева. Они снова немного опоздали, как и положено королю. Многие уже танцуют, а ещё больше людей толпятся у бара. Когда они входят, их приветствуют все, кто оказывается в поле их зрения, и многие выражают радость по поводу того, что Сынмин достаточно хорошо себя чувствует, чтобы присутствовать на балу. Он заводит светскую беседу, отпускает шуточки, улыбается и держится за руку Чонина. Когда один из лордов жалуется, что один из официантов не приносит ему канапе, которое он хочет, Сынмин левитирует одно из них к нему, к восторгу всех присутствующих. Это стандартная, легкомысленная вечеринка, но Чонин обращает на него внимание, а это уже кое-что. Или он обращает на него внимание, пока не замечает пару на танцполе. Сынмин как раз рассказывает группе девушек о происшествии, случившемся с ним в Академии, из-за которого его волосы мгновенно отросли до пола, когда он понимает, что Чонин не присоединяется к их вежливому смеху. Следуя за его взглядом, Сынмин видит Минхо и Джисона. Минхо с энтузиазмом кружит Джисона на танцполе, не совсем соответствуя окружающим их парам, но, кажется, им обоим всё равно. Взгляд Чонина полон тоски и жалости, и Сынмин сразу понимает, что дело в Минхо. Всё это время дело было в Минхо, который явно с радостью двинулся дальше, но Чонин не отпускает его. — Извините нас, пожалуйста, — говорит Сынмин группе, не заботясь о том, что это звучит резко. И он тянет Чонина к двери, в вестибюль, чтобы поговорить наедине. — Что? — спрашивает Чонин, явно недовольный тем, что его так грубо отвлекли от игры. Здесь тише, лишь несколько случайных прохожих — естественно, не в моде появляться вне главного мероприятия. — Это Минхо, — говорит Сынмин, на всякий случай понизив голос. — Разве нет? — Он порвал со мной, когда мы обручились, — тихо говорит Чонин, хотя в его голосе слышится отчаяние. — Я обещаю, что он полностью предан твоему слуге. Это успокаивает, хотя Сынмину сразу становится стыдно за то, что это не было его главной заботой. Он не уверен, почему это имеет значение, кого любит Чонин. Может, и не должно иметь, учитывая то, что он знает. Но почему-то это кажется последней каплей или последней надеждой, которая разбивается вдребезги. Сынмин знает, что он и в подметки не годится Минхо, который красив, красноречив и добр. Поэтому неудивительно, что Чонин не может его полюбить, ведь он так увлечён Минхо. — Я хочу вернуться наверх, — решает Сынмин, хотя они пробыли на балу всего час. Чонин нервно оглядывается через плечо. – Я должен сказать, – говорит он.– Произнести тост. Но это должно быть быстро. Сынмин кивает. — Тогда я подожду здесь. — Хорошо, — говорит Чонин и берёт Сынмина за руку, чтобы подвести его к стулу, стоящему в поле зрения входа в зал. — Сядь здесь, и я клянусь, что это займёт всего несколько минут, хорошо? Чёрт, я пойду сделаю это прямо сейчас. Он возвращается в зал, а Сынмин борется с желанием снова свернуться калачиком. Здесь не так много людей, но всё же есть. Достаточно, чтобы он был вынужден сидеть прямо и вести себя подобающим образом. — Ваш муж вас бросил? — спрашивает один из них. Сынмин узнаёт в нём герцога, чьё имя он не может вспомнить, того самого, у которого в шампанском были зелёные искорки. Теперь он держит в руке бокал с шампанским, но среди пузырьков не мелькают волшебные искорки. — Вы слишком прекрасны, чтобы сидеть здесь без присмотра. — Королевские обязанности, — вежливо говорит Сынмин. — Прошу прощения, я просто немного не в себе. — Не извиняйтесь, — говорит он с улыбкой и подходит ближе. И внезапно Сынмин, сидящий на стуле, понимает, что ему не нравится, как этот мужчина нависает над ним, загоняя его в ловушку. Он наклоняется, и внезапно от него пахнет чем-то более крепким, чем шампанское. — Мы могли бы улизнуть на несколько минут и вернуться до того, как король закончит свой тост. — Я… — начинает Сынмин, собираясь послать этого парня куда подальше и не заботясь о том, насколько грубо он это скажет. Но его рука тянется к Сынмину, чтобы схватить его, и он настолько потрясён, что замолкает. — Ты слишком напряжен, не так ли, милый? — говорит он, поглаживая большим пальцем кожу на руке Сынмина. — Думаю, о тебе плохо заботятся, да? — Отпустите меня, — строго говорит Сынмин, вкладывая в голос всю свою силу. — Нет, правда, — настаивает он и протягивает другую руку к Сынмину, чтобы коснуться его. Он не может отстраниться, хватка на его руке слишком сильная. — Позволь мне помочь, ты слишком красив, чтобы быть в одиночестве… Как только Сынмин смирился с тем, что это должно было случиться с ним, прямо на глазах у всех раздался голос: –Держись подальше от моего мужа! Герцог отворачивается, отпуская Сынмина, и Чонин летит по вестибюлю, его мантия развевается за спиной. — Ваше Величество, — говорит он, кланяясь. — Принц… он выглядел так, будто потерял сознание. Я просто хотел убедиться, что с ним всё в по… — Убирайся, — резко говорит Чонин. — Убирайся, и в следующий раз, когда я увижу твоё лицо здесь, посмотрим, как ты выкрутишься. Он убегает, а Сынмин всё ещё прижимается к спинке стула, но вскоре расслабляется. — Ты в порядке? — спрашивает Чонин, опускаясь перед ним на колени. — Он не причинил тебе вреда, да? — Нет, — качает головой Сынмин. — Просто схватил меня и… и напугал. — Тогда пойдём наверх, — настаивает Чонин, хватая Сынмина за руку и таща его к дереву. Его настойчивость немного пугает, но, к счастью, большинство людей всё ещё танцуют в бальном зале. Они входят на платформу дерева, и она поднимает их вверх с уже знакомым свистом. Чонин хватает Сынмина за плечи. — Ты правда в порядке? — спрашивает он. — Я… я не должен был оставлять тебя одного, я просто подумал… — Я в порядке, — мягко настаивает Сынмин. — Правда. И кто бы мог подумать, что один из ваших придворных осмелится… — Я мог бы, — серьёзно говорит Чонин. — Серьёзно, они не замолкают о том, как сильно тебя любят. В сочетании с алкоголем ты выглядишь особенно вкусно и… — его взгляд скользит вверх и вниз по телу Сынмина, и что он имеет в виду под «особенно вкусно»? – Что значит "особенно вкусно”? – Спрашивает Сынмин. Внутри дерева темно, только фонари освещают его, но он замечает румянец на лице Чонина. — Просто… ты так выглядишь. Золото тебе идёт, и ты всегда хорошо выглядишь в этом голубом оттенке. Это… э-э… мой любимый цвет. Платформа останавливается, и двери открываются, избавляя Чонина от смущения. Он всё ещё держит Сынмина за руку и позволяет себе затащить его в их покои и потащить в сторону кровати. — И этого герцога — кажется, из Гринмидоу — вы больше никогда не увидите. Я обещаю. Я прикажу всем стражникам в этом замке не пускать его, — серьёзно обещает Чонин. — Я правда в порядке, — снова настаивает Сынмин, его голос по-прежнему мягкий. — Тебя бы здесь не было, если бы я его не заметил, — говорит Чонин, и его голос звучит почти истерично. — Что ж, тогда спасибо, — говорит Сынмин, пытаясь успокоить его. Он протягивает руку, чтобы поддержать Чонина за плечи, потому что тот немного дрожит. — Давай просто ляжем спать? Чонин делает судорожный вдох и кивает. — Да-да. Давай сделаем это. Прости, я… я пойду к своему столу, пока ты переодеваешься. — Мы мужья, — тихо напоминает ему Сынмин. — Тебе не обязательно это делать. Потому что он чувствует себя смелым. Он не знает почему — может быть, из-за признания, что Чонин считает его привлекательным, более искреннего, чем обычно. Он всё ещё расстроен из-за Минхо и того, как тот завладел вниманием Чонина, даже не пытаясь? Да, честно говоря. Но он знает, что теперь Чонин полностью в его власти, и это очень воодушевляет. В их собственных покоях он может управлять вниманием короля, и в конце концов это может распространиться и на другие места. Чонин застыл на месте, продолжая смотреть на Сынмина. Его глаза немного безумны от волнения, но они следят за руками Сынмина, пока тот развязывает узлы на его одежде. Конечно, Чонин уже видел всё это раньше, но почему-то кажется, что он видит Сынмина впервые, без тени недовольства своей жизнью. Он видит Сынмина таким, какой он есть, без каких-либо помех. В его глазах читается голод, и Сынмин напоминает ему: –Я твой муж. Ты можешь прикасаться ко мне, если хочешь. Взгляд Чонина скользит от его тела к глазам, и похоть, читающаяся в них, немного смягчается. — Ты… ты не злишься на меня? — Немного, — признаётся Сынмин. — Но я хочу, чтобы ты прикасался ко мне больше, чем злюсь на тебя. Удивительно, но на губах Чонина появляется лёгкая улыбка. — Ты простишь меня, если я тебя коснусь? — Это будет началом, — твёрдо говорит Сынмин, имея в виду, что нет, не совсем. Но это меньшее, что он может сделать, верно? Его голос становится серьёзнее, и он кладёт руку на бедро Сынмина. — Я заглажу свою вину, — обещает он. — Как только смогу. — Хорошо, — говорит Сынмин, и его голос дрожит, когда он впервые теряет самообладание и нервы. Тяжесть и тепло руки Чонина на его обнажённом бедре кажутся чужими, и он понимает, что достиг предела своих возможностей — ему нужен наставник. Чонин, кажется, более чем готов это обеспечить. Он нежно ведёт Сонмина к кровати за руку, помогает ему лечь. И Сынмин ведь уже зашёл так далеко, не так ли? Поэтому, когда Чонин начинает водить пальцами по его телу, он извивается и говорит: – Поцелуй может сделать больше. Ну, знаешь, чтобы загладить свою вину. Он надеется, что Чонин улыбнётся своей милой улыбкой и просто сделает это, но тот выглядит на удивление серьёзным, его пальцы скользят по коже. — Ты делал это раньше? — спрашивает он. — Я ничего не делал, — напоминает ему Сынмин, не в силах скрыть нетерпение в голосе — Это… я имею в виду, сейчас подходящее время? Ты уверен? Это то, чего ты хочешь? В этом есть смысл. Сынмин обнажён, Чонин полностью одет и, Мин надеется, что тот собирается сделать так, чтобы ему было очень приятно. Разве первые поцелуи не должны быть… нежнее? Но они также обычно происходят задолго до чего-то вроде брачной ночи, так что Сынмин думает, что его не особо волнует правильный порядок действий, не говоря уже о подходящей обстановке. И это Чонин, и он влюблён в него, так что ему всё равно не терпится это сделать. Вместо того, чтобы объяснить ему всё это, он просто говорит: – Да, пожалуйста. Я хочу этого. Он мог бы добавить, что хотел этого с первой ночи, но это было бы слишком неловко. И Чонин готов сделать это с ним, и это, несомненно, прогресс — хороший прогресс. Он делает это не только потому, что Сынмин этого хочет. Он видит желание в его глазах, тяжёлое и пронзительное. И, может быть, это не любовь, но это самое близкое к ней, что есть у Чонина. Сынмин примет это. — Хорошо, — мягко соглашается он и гладит Сынмина по голове. Чонин нечасто прикасался к нему. Конечно, в последнее время это случалось всё чаще, но всё равно это было скорее случайно. Но это — это кажется нежным, мягким и добрым. Возможно, это немного ошеломляет, но Сынмин считает, что это такое ошеломляющее чувство, в котором он был бы более чем счастлив утонуть. Губы Чонина встречаются с его губами, они нежные и мягкие. Сынмин чувствует, как его нос прижимается к его собственному, как нежно он поворачивает лицо Сынмина, придерживая его голову. Это похоже на… это похоже на то, что Чонин любит его, и на этот раз Сынмин даже не думает, что обманывает себя. От этого по его телу разливается трепетное тепло, он поджимает пальцы на ногах, а в груди так чудесно щемит. Когда Чонин отстраняется, Сынмин хочет спросить, можно ли так целовать кого-то и не любить его. Но в конце концов он слишком боится, что Чонин снова скажет ему, что он ничего не смыслит в любви, а он просто не сможет справиться с таким отказом прямо сейчас. Выражение лица Чонина новое, и Сынмин не может понять, что оно означает. Это что-то среднее между удивлением и весельем, радостью и удовлетворением. Но в целом это приятное выражение, так что он не собирается на нём зацикливаться. — Всё в порядке? — спрашивает Чонин, хотя по его виду не скажешь, что он в чём-то сомневается. Возможно, выражение лица Сынмина что-то выдаёт; он чувствует себя немного рассеянным и глупым, но в каком-то оцепенелом, гудящем, приятном смысле. — Ты выглядишь так, будто уже знаешь ответ, — бормочет Сынмин. Чонин не сильно отстранился; их лица по-прежнему практически соприкасаются. Чонин улыбается, крепче сжимая пальцы в волосах Сынмина. — Всё равно было бы приятно услышать это от тебя. Сынмин возвращается к первоначальному вопросу Чонина, но не настолько, чтобы не раздражать его, и отвечает: – Тогда да. Всё было нормально. Удивительно, но улыбка Чонина становится ещё шире — он выглядит очаровательно. – Ладно, я сам напросился, наверное.– Он снова опускает взгляд с лица Сынмина, а когда снова смотрит ему в глаза, выглядит менее восторженным, менее диким. – Ты всё ещё уверен? — Перестань всё время спрашивать, — ругает его Сынмин. — Я уже сказал «да». Это и мило, и раздражает, думает Сынмин. Но ничего из того, что они сделали, не было сделано в правильном порядке, поэтому он считает, что Чонин не должен стесняться прикасаться к нему сразу после их первого поцелуя. Они поженились, не сказав друг другу ни слова, они вступили в брак до того, как впервые поцеловались, — это ненормально, но разве на данном этапе это не ожидаемо? Но Чонин по-прежнему серьёзен и гладит Сынмина по голове, как собаку. Это странно приятно, но Сынмин никогда бы не признался в этом вслух. — Тогда чего ты хочешь? Как он посмел оставить это на усмотрение Сынмина? Сынмин ничего не смыслит в этом, понятия не имеет, о чём просить. Он хмурится. — Откуда мне, чёрт возьми, знать? — спрашивает он. — Я только что впервые поцеловал парня, я не знаю, что делаю. Чонин делает то, чего Сынмин меньше всего ожидает: наклоняется, чтобы снова прижаться губами к его губам. Это целомудренно и так быстро, что Сынмин не осознаёт, что происходит, пока всё не заканчивается; на самом деле он немного растерян. — С удачным вторым поцелуем, — невозмутимо говорит Чонин. Его лицо на мгновение становится серьёзным, прежде чем он снова широко улыбается. — Так что, как насчёт минета? Чёрт, у Сынмина кружится голова — это что, удар хлыстом? Минет был бы кстати, думает он, но... у него ещё не было возможности прикоснуться к Чонину, сделать ему приятно, а он вроде как хочет. — А ты? — спрашивает он, моргая и глядя на своего мужа. — Я… ты не позволял мне прикасаться к тебе. Раньше. А я хочу. Чонин слегка морщится при воспоминании о прежнем и — хорошо, ему должно быть стыдно за это, думает Сынмин. И да, Чонин вроде как в долгу перед ним, не так ли? И Сынмин внезапно понимает, чего он хочет. – Позволь мне подрочить тебе, — настаивает он, почти приказывает. Чонин выглядит озадаченным. — Я имею в виду, а как же ты? — Это то, чего я хочу, верно? — спрашивает Сынмин. — Это то, чего я хочу. — Ну, — говорит Чонин, втягивая в себя воздух. — Да, конечно. Он говорит это так, будто не может понять, в чём заключается мотив Сынмина. Но, честно говоря, его единственный мотив — это красивое лицо, которое, как он думает, будет у Чонина, когда Сынмин будет прикасаться к нему, и красивые звуки, которые он может издавать. И, что ж, он не может отрицать, что ему хочется, чтобы Чонин снова посмотрел на него с таким же сильным желанием. — Хорошо, — коротко говорит Сынмин, выбираясь из-под Чонина. — Ложись. Чонин выглядит немного ошеломлённым, когда делает это, и ещё больше, когда Сынмин садится на его бёдра. — Там есть масло, — говорит Чонин, пока Сынмин нетерпеливо развязывает узлы, удерживающие его одежду. — На прикроватном столике. Он кивает и тянется к ящику, чтобы порыться в нём. В этот момент рука Чонина ложится на его бедро, просто сжимая и разминая его в успокаивающем жесте. Это странное место для этого, но Сынмин не может отрицать, что ему это нравится. У Чонина ещё не встал, и у Сынмина возникает ужасная, отвратительная мысль: что, если он не встанет, как в прошлый раз? Сынмин почти уверен, что не вынесет этого, как и того, что Чонгину придётся отвести взгляд от его лица. Тем больше причин сделать всё как следует, думает он. Но его страхи рассеиваются, когда он сжимает член Чонина в кулаке; его взгляд устремляется прямо на Сынмина, и он приподнимает бёдра навстречу его прикосновениям. Это придаёт ему немного уверенности, он крепче сжимает член и приступает к делу. По крайней мере, с этим он немного знаком. И Чонин, кажется, наслаждается этим, покачивая бёдрами в такт движениям Сынмина, время от времени откидывая голову назад или издавая тихий вздох или стон. Чонин растёт в руке Сынмина, и к тому времени, как он достигает своего полного размера, Сынмин приходит в ужас. Всё это было внутри него? То есть всё это помещалось внутри него, не деформируя внутренние органы? Потому что Чонин большой, и Сынмину становится немного не по себе при мысли о том, что всё это было внутри него, хотя он уже делал это однажды. Но тогда он этого не видел, а сейчас это выглядит пугающе. Чонин замечает выражение лица Сынмина и усмехается. — Иди сюда, — просит он, задыхаясь, и притягивает Сынмина за затылок. Их губы встречаются, рука Сынмина всё ещё настойчиво гладит его, и этот поцелуй определённо менее невинный, чем два предыдущих. Чонин прикусывает его губу, цепляясь за кольцо. Он проводит по нему языком, и Сынмин не уверен, что может заниматься двумя делами одновременно. Его рука замирает на члене Чонина, но тот лишь задыхаясь смеётся ему в губы. — Эй, нам может быть хорошо вместе вот так, — говорит Чонин и притягивает бёдра Сынмина к себе, пока они не соприкасаются. И, чёрт возьми, это действительно приятно — ощущать, как их члены скользят друг по другу. Это даже лучше, чем рука Сынмина, и он покачивает бёдрами, пока Чонин продолжает двигаться. — Мило, — комментирует он, проводя рукой по волосам Сынмина. Сынмин не может целовать Чонина так же легко, как раньше, он ещё больше погружается в ощущения, гоняясь за удовольствием, которое испытывает. Чонин переворачивает Сынмина на спину, чтобы взять ситуацию под контроль, и Сынмин более чем рад уступить — он чувствует себя немного неуверенно, отчаянно. Он не может нормально поцеловать Чонина, поэтому тот прижимается губами к его шее, посасывая и покусывая её. И это тоже приятно, даже если от этого у Сынмина по спине пробегает лёгкая дрожь. Когда Сынмин уже почти уверен, что кончит в любую секунду, он чувствует, как пальцы Чонина обхватывают их обоих, поглаживая их вместе и сильнее прижимая друг к другу. Он даже не может погладить свой член целиком, настолько он большой по сравнению со средним членом Сынмина, но он всё равно вздрагивает и задыхается, уткнувшись в шею Сынмина, — должно быть, он тоже близок к оргазму. Сынмин кончает без предупреждения, рука Чонина буквально выжимает из него всё. Его спина выгибается, голова падает на подушку позади него, и Чонин бормочет что-то бессвязное ему в шею. Или, возможно, это вполне связная речь, просто мозг Сынмина слишком затуманен, чтобы понять её. Он всё ещё плывёт вниз, когда Чонин тоже заканчивает, добавляя к беспорядку, скопившемуся на животе Сынмина. Чонин тяжело дышит, уткнувшись в плечо Сынмина, собираясь с силами, прежде чем прохрипеть: – Подожди минутку, — и уходит за чистой тряпкой. Вытирает Сынмина — тот совсем обмяк на матрасе, —Тебе нужно принять ванну, знаешь ли. Да, он знает. На самом деле, он, наверное, хотел бы, просто… он слишком пьян удовольствием, чтобы самому дойти до ванной. Чонин, кажется, понимает это и осторожно помогает ему подняться на ноги, почти неся его к большому умывальнику. — Можно мне присоединиться? — тихо спрашивает он, обнимая Сынмина сзади. — Да, — отвечает он и устало произносит заклинание нагрева, пока вода не становится достаточно тёплой, чтобы он мог в ней искупаться. Чонин тихо намыливает его, а когда считает, что он достаточно чистый, прижимает его спиной к своей груди и утыкается носом ему в ухо. Он кажется ужасно прилипчивым, даже собственническим. Он целует его в то же место, где сосал его шею, и крепко обнимает за талию. Это просто какое-то послевкусие? Сынмин не собирается оставлять это без комментариев — он заслуживает объяснений, думает он. — Ты прилипчивый, — бормочет он, прижимаясь к Чонину. Конечно, Чонин знает, что Сынмин не против. — Я… да, — признаётся Чонин, и его губы отрываются от кожи Сынмина. — Прости. — Ты же знаешь, я не против, — говорит Сынмин. — Просто это совсем другое. Что-то изменилось? И он не ждёт, что Чонин скажет ему, что внезапно безумно в него влюбился, это вряд ли возможно. Но они перешли черту, думает Сынмин. — Может быть, — говорит Чонин, упираясь подбородком в плечо Сынмина. — Просто… этот чёртов герцог. Какое самоволие. — Его пальцы впиваются в живот Сынмина, а зубы сжимают его плечо. — Я имею в виду, ты мой муж. Он немного собственник, но Сынмин не видит в этом проблемы. Он хочет быть с Чонином. — Значит, я твой, — проверяет он, и пальцы Чонина сжимаются крепче. Он воспринимает это как хороший знак. — Но ты не мой, полностью. Это справедливо? Он не знает, стоит ли снова поддразнивать Чонина по поводу Минхо, но не может удержаться, потому что это несправедливо по отношению к Чонину — так отчаянно желать себе только Сынмина, в то время как он сохнет по кому-то другому. Удивительно, но Чонин вздыхает. – Я знаю, что это не так. Я… я стараюсь. Обещаю. Потому что ты мне действительно нравишься, и мы действительно мужья, и… и на этом всё. Это улучшение. На данный момент этого достаточно, думает Сынмин. Вода не остывает благодаря магии Сынмина, но Чонин всё равно вытаскивает его из ванны, как только тот начинает клевать носом. И впервые, когда они оба одеты в пижамы, Сынмин крепко засыпает в объятиях Чонина, свернувшись калачиком у него на груди, а у основания его шеи темнеет метка собственника. На следующее утро Феликс приходит на работу как ни в чём не бывало, но краснеет и извиняется, увидев, в каком положении они лежат: Чонин решил отложить работу, чтобы остаться в постели с Сомином. Чонин действительно старается, и, кажется, он действительно любит Сынмина. Даже если это началось как намеренное, осознанное усилие, Сынмин не уверен, что в итоге всё так и есть. Это кажется естественным, кажется простым — кажется, что Чонин искренне любит его. Но он этого не говорит. Но они вместе едят, вместе гуляют по дворцу и у корней Дерева-Дедушки. Чонин слушает, когда Сынмин рассказывает, какие ингредиенты он хочет собрать для того или иного зелья. Когда у них есть возможность, они лежат в постели вместе, пока одному из них не нужно вставать. И Чонин вроде как не может оторвать рук от Сынмина. Не то чтобы Сынмин хотел, чтобы он не трогал его, — совсем наоборот. Это заставляет его чувствовать себя более желанным, чем когда-либо, и Чонин реагирует одинаково, независимо от того, накрасился ли он для другого мероприятия или только что проснулся с торчащими во все стороны волосами. Разве это не любовь? Но он этого не говорит. Он не говорит этого, и Сынмин старается не обращать на это внимания. Он часто видится с Минхо. Конечно, он по-прежнему его советник и приходит в их покои хотя бы раз в день. Сынмин тоже иногда бывает там, и Минхо всегда тепло его приветствует. Когда он поворачивается к Чонину, то говорит только по делу. Он подумывает о том, чтобы поговорить об этом с Джисоном, но, возможно, Джисон ещё не знает, что это был Чонин, бывшая любовь Минхо. И эту информацию должен был сообщить Минхо, а не Сынмин. Он думает о том, чтобы поговорить об этом с Феликсом, но, как бы он ни любил Феликса, он никудышный хранитель секретов. Поэтому Сынмин держит это при себе и большую часть времени даже не думает об этом. Не тогда, когда он размышляет о том, почему его зелье вдруг стало странного цвета, не тогда, когда у Чонина появляется милая морщинка между бровями, когда он устаёт, и уж точно не тогда, когда Чонин вцеловывает его в матрас, в стену — в ствол дерева посреди их комнаты. Но это где-то там, на задворках его сознания. Это засело у него в голове, даже когда Чонин входит в него, снова заполняя его, и при этом оставляет ещё один засос на его шее. — Не надо, — слабо протестует он, пытаясь оттолкнуть Чонина. Чонин целует это место в знак извинения. – Я перестал это делать на неделю, и ты спросил, не разлюбил ли я тебя, — говорит он, ухмыляясь. – Я хочу, чтобы мой муж проявлял свою любовь, не кусая меня, — жалуется Сынмин, но — нет, он не делает этого. Ему это нравится, хотя это очень похоже на то, что он ненавидел бы. Он даже не возражал против того, что потратил время на поиски амулета, который избавил бы его от тёмных пятен. Феликс, вероятно, мог бы сделать это в мгновение ока, но он не хотел, чтобы Ли был так занят. Может быть, думает он в бреду, ему стоит сделать метки Чонина на шее своей особенностью. Чонин хватает ещё одну тряпку, а Сынмин слишком обессилен, чтобы пошевелиться — почему-то Чонин редко бывает таким после секса, хотя Сынмин чувствует себя полумёртвым, — когда они слышат, как открывается дверь, сигнализируя о том, что Минхо пришёл. «Рано», — думает Сынмин. Чонин тоже слышит это и кричит: – Минхо, подожди секунду, пожалуйста! Минхо не отвечает, но, судя по всему, стоит и терпеливо ждёт, когда появится король. И Чонин не торопится. Он не просто бросает тряпку на Сынмина и накидывает халат — он тратит время на то, чтобы привести его в порядок. Он не против, если Сынмин захочет весь день валяться в постели голышом — вероятно, даже поощрил бы его, если бы попросили, — поэтому он просто поправляет на нём одеяло на всякий случай, если Минхо высунет голову из-за сундука. Не то чтобы он этого хотел, но важна сама мысль. Чонин оставляет поцелуи на лбу, носу и губах Сынмина, прежде чем натянуть на себя халат и обойти дерево, чтобы увидеть Минхо. Он всё ещё выглядит взъерошенным — для Сынмина и, вероятно, для Минхо тоже очевидно, чем они только что занимались. И хорошо, думает Сынмин, он надеется, что Минхо знает. — Прости, — слышит он извинения Чонина. — На южной границе возникли проблемы? — Хуже, — сухо говорит Минхо. — Скрипач, который должен был играть на балу сегодня вечером, заболел. — Мне плевать, Минхо. – Придворные заверили меня, что крайне важно немедленно найти замену, — продолжает Минхо, и по его тону Сынмин понимает, что он тоже считает это нелепым. Сынмин не настолько внимателен, чтобы знать, как и если ли Чонин решит проблему со скрипачом, но он предполагает, что сам всё узнает на балу. Он знает, что лучше не спрашивать Чонина об этом напрямую — похоже, это повторяющаяся тема, его недовольство легкомыслием придворных. Поначалу Сынмин ошибочно причислял его к придворным, но теперь очевидно, что он не разделяет их пустоголовость. Он стирает новую метку на шее до того, как Феликс приходит, чтобы подготовить его, хотя ему и хотелось бы оставить её. Неважно — к утру у него, скорее всего, появится новая, если Чонин добьётся своего. Бал — это не весело, они никогда не бывают весёлыми. Жаль, что их так много. Но Сынмин всё равно очаровывает придворных. Между ним и Чонином, приятно, что хотя бы один из них пользуется благосклонностью двора. И поскольку они все, кажется, так сильно любят Сынмина, их симпатия распространяется и на короля. Танцев становится всё больше, но Сынмин и Чонин участвуют в них ровно настолько, насколько это необходимо. Сынмин узнал, что Минхо особенно любит танцевать, хотя Чонин ему об этом не говорил. Ему и не нужно было — Минхо проводит половину этих вечеров на танцполе, а Джисон, кажется, более чем рад, когда его кружат и вертят. Сынмин думает, что у него, должно быть, кружится голова, но он просто выглядит взволнованным. Сынмин рассеянно наблюдает за их танцем, радуясь короткой передышке от бессмысленной болтовни, и чувствует, как Чонин сжимает его руку. Он смотрит на него, и его муж смотрит только на него, приближаясь всё ближе. – Думаешь, мы пробыли здесь достаточно долго? – спрашивает он. — Людям нравится, когда мы уходим пораньше, — стеснительно улыбается Сынмин, оглядываясь на Минхо и Джисона. Взгляд Чонина не следует за его взглядом; он смотрит на Сынмина и, кажется, пребывает в восторге. — Они думают, что мы не можем оторваться друг от друга. – Мы не можем, – говорит Чонин с усмешкой. И он предполагает, что это правда. Поэтому они возвращаются наверх после ещё одного минимального светского общения. Чонин медленный и нежный, и когда они наслаждаются послевкусием, сплетясь телами, он шепчет в волосы Сынмину: «Я люблю тебя» Он впервые говорит такое, но это не застаёт Сынмина врасплох. Он знает. И он уже давно любит Чонина, хотя и не говорил ему об этом с тех пор, как впервые признался. Он просто не хотел давить на него или что-то в этом роде. И всё же приятно пробормотать в ответ: «Я тоже тебя люблю». Его муж любит его, даже если ему приходится немного делиться этой любовью. Но потом, самое лучшее и самое удивительное: –Я имею в виду только тебя, Минни. Сынмин поднимает голову, потревожив сон Чонина. — Ты так думаешь? — спрашивает он. — Только я? — Да, — говорит Чонина, слегка надувшись из-за того, что его покой потревожили. Он проводит пальцами по животу Сынмина, обнимает его за талию и пытается притянуть обратно. — На самом деле я понял это сегодня. Я давно знал, что люблю тебя, но думал, что ты расстроишься, если ты не будешь… единственным. Но… я больше не испытываю таких чувств к Минхо. Он счастлив с Джисоном, а я счастлив с тобой. Это всё, чего хотел Сынмин с тех пор, как приехал сюда, — чтобы Чонин принадлежал только ему, но он не чувствует себя воодушевлённым или обрадованным. Он чувствует себя… удовлетворённым. Ему кажется, что всё идёт так, как и должно идти, и хотя он рад, что Чонин полностью принадлежит ему, нет нужды прыгать от радости. Он бы предпочёл обнять своего мужа, а может, его ноги тоже хотят, и заснуть, уткнувшись ему в шею, довольный и удовлетворённый подтверждением своей любви. Может, они ещё раз напугают Феликса, когда он придёт утром