Take me back to Eden.

И держись подальше от общежития, хотя бы пару дней, слышишь?

Фёдор.

Встреча с тобой кошмар моей жизни.

Неудивительно, что за каждой съёмной комнатой по дешёвой цене, стоит мрачная история о предыдущем жильце, который покончил жизнь самоубийством. Ещё один сюжет для психологического триллера. Грех не предположить, что он мог быть следующим. В июльской духоте замкнутого пространства, где дыхание другого человека слышно через тонкие, едва ли не бумажные стены, а соседи смахивают на только недавно вышедших из психиатрической лечебницы больных, становится трудно не избегать этого места любой ценой. Шататься по улицам допоздна, отсиживаться в забегаловках до закрытия, подкармливать бездомных котов и проворачивать лезвие в грудной клетке с каждым найденным пакетом гниющего трупа, чтобы на следующие дни услышать ещё одно объявление о пропаже человека. Тёмный бесконечный коридор с закрытыми, а может быть открытыми дверьми — порталами в ад. Чем глубже всматриваешься в бездну, тем больше чувствуешь, как она проходит сквозь тебя, задерживается в клетках крови и цепляется за кости, укореняется в жизненно важных органах, сливаясь одним целым с грязной душой. Это можно увидеть в зеркале, как постепенно глаза теряют тот самый блик, как зрачок всё больше поглощает радужку, наделяя взгляд бесконечной пустотой коридора, пропахшего плесенью. Той, которая с течением времени поглощает каждый выстроенный с трудом кирпичик полноценности, отравляя ядовитыми парами. Остаётся лишь успокаивать себя тем, что удастся выделиться на работе и получать премии, поэкономить на себе месяц-два, а там и снять жильё с более комфортными условиями. Успокаивать себя тем, что это ненадолго. Жизнь — строптивая сука, в которой всё идёт наперекосяк. Станцуй со мной танец с петлёй на шее, пока нас не повесили. Живя с психами, сам постепенно сходишь с рельс нормальности. Этажом выше стабильно слышен глухой стук, хотя хозяйка утверждала, что там никто не заселяется, не после пожара. И правда, каждый запирается в своей комнате на ночь, тогда откуда ощущение, что за дверью поджидают с ножом за спиной? Обдумывают, убить иль оставить жить, подать ли на ужин под соусом из крови, не заправленным кунжутом, навязчиво медленно мучить и наслаждаться леденящим до кончиков пальцев страхом. Главное, ведя себя при этом абсолютно спокойно, ведь оставшиеся — хорошие люди, семья, к которой нужно лишь привыкнуть. Смириться, что каждая ночь может быть последней. Крыша и банка холодного пива ощущается спасением и без того пьяного угара, когда Осаму с трудом удерживает себя на двух ногах, опасно наклоняясь в пропасть спиной, некрепко держась пальцами за ограду, запрокидывая голову назад и улыбаясь, плевать с высокой колокольни на риски. Чудо, в этом хаосе возможно выиграть в лотерею и вытянуть счастливый билет на сожителя, который согласен с его тревожными мыслями. Достоевский отличается от остальных неадекватных, единственный, кого обошёл стороной общий психоз. С ним можно действительно поговорить, обсудить последние прочитанные книги, поделиться о собственном процесснике жанра детектив, описать трагикомедию убийцы-музыканта, который отчаянно пытается почувствовать что-то кроме опоясывающего льдом холода, жаждущий уловить ладонями тепло жизни, ускользающей на упокой в зазеркалье. Фёдор улыбается нейтрально, любуется маренговыми бинтами и подавленной агрессией, ослабленной бдительностью и угольно-чёрными глазами. Предупреждает быть осторожным, прохладными пальцами тянет за локоть, чтобы горе-писатель из шестьдесят седьмой не ушёл из жизни молодым, как и остальные гении литературы. Говори, что хочешь. Делай, что хочешь. Достоевский считает своим долгом обеспечить себя крохотной лазейкой, наблюдать за чужим кошмаром, оставаясь незамеченным. Улыбка скользкая, сравнимая с маниакальной, поочерёдно вонзающая иглу анестезии в нервные окончания, вызывающая колкое скручивание в животе, неконтролируемый липкий страх, обволакивающий холодок нутро. Неважно, сколько вдохов ты сделаешь, ты по прежнему не можешь дышать. В общежитии, полном чокнутых людей, неисправно работающий вентилятор приносит едва заметное облегчение. Слух обостряется, слышны глухие стоны, шарканье обуви этажом выше, с потолка осыпается пыль и штукатурка. Но никто не заостряет на этом внимание, все распределились по комнатам и тихо переговариваются между собой, планируя дальнейшее убийство. Кусок бетона ранее лежащий посреди комнаты отлетает в другой конец носком кед — ещё одна попытка развеять скуку и напряжение. Правда ли бессмысленно подниматься на пустой четвёртый этаж, как уверяет шестьдесят шестой? Выдумка перегруженного стрессом мозга. Вокруг темнота, на улице уже давно за полночь. Слышны глухие удары топора, заглушенные тряпкой истошные крики, бутылка со спиртным разбивается о старый деревянный шкаф и кожу охватывает огонь. Тесно, душно, кашель дерёт горло, но выбраться отсюда невозможно. Дым душит изнутри, бледная кожа покрывается волдырями, пожирает заживо адское пламя. Как пираньи бросаются на кусок мяса, разрывая в клочья за несколько секунд. Колотящееся в ушах сердце, невыносимая боль, веки плотно закрыты, не желая видеть помутневшие белые глаза. Дазай смотрит на себя от третьего лица, как его тело оставляет багровый след на полу, пока его тащят по бесконечному коридору. Бровь рассечена, от потных у корней волос стекает вязкая кровь, марающая бинты. Безвольные ноги налиты свинцом. Глаза открыты, но дезориентированы, он может видеть только размытые оранжевые пятна лампочки над головой, наперебой мигающей. Странно. На лице Фёдора гадкая ухмылка, его ладони тошнотворно липкие, с шеи тянется алая полоса, окрашивая тёмную ткань в багряный. Чёрные, как смоль волосы скрывают глаза, но Осаму уверен, что в них есть лихорадочный блеск. Удовлетворение творца, создававшего шедевр на миллион долларов. Он вздрагивает от резкого пробуждения, ладонь тянется к собственному горлу, отчаянно хватая ртом воздух. По спине стекает холодный пот, в комнате слишком жарко. В сидячем положении попытка унять дрожь, глаза лихорадочно осматривают крохотное пространство давящих стен, пока сердцебиение с болью отдаётся в груди. Вокруг тишина, за исключением выкрученой на среднюю громкость порнухи из семьдесят седьмой, этот подонок достал оставлять свою дверь открытой. Кошмар. Снова. Даже оставаться работать сверхручно казалось пыткой. Делаешь, как чувствуешь — тупой недоучка. Делаешь по инструкции — переделывай, здесь нужен другой код. Просишь совета у опытного сотрудника, когда зашёл в тупик — как тебя вообще из университета выпустили? Невыносимо раздражает, перечить старшему нельзя, даже если он не прав. Чем я отличаюсь от вас, что вызывает ко мне такое отношение? Я ведь не пустое место, и не вещь для срыва гнева. Почему? Может, твоему лицу стоит побывать на клавиатуре, и пока на мониторе будет происходить тарабарщина, ты восстановишь своё зрение, увидишь меня в другом свете. Ощутишь своим нутром гнев в моих глазах, почувствуешь его в сломанных костях правой руки, в фалангах пальцев, которые неустанно щёлкают по мышке все восемь часов, следующей найти замену. Сжать волосы на затылке и приложить об экран компьютера, пока от кодов не станет тошнить и выворачивать наизнанку. А потом свалить всё твоё имущество на пол, пройтись по нему ногами, как ты проходишь пять дней на неделе по мне, и довести до неисправного состояния. Даже этого будет мало, чтобы выплеснуть всё моё презрение, которое я чувствую по отношению ко всей шарашкиной конторе. Достоевский продолжает составлять ему компанию, будь то скомканые разговоры в общей кухне, душевой или две-три баночки пива на крыше. Он единственный, кто слушает, бледные уста растягиваются в ласкающем «лапуля». Осаму готов вникать в медицинскую сферу, если это будет значит, что он будет понимать больше половины из историй, которыми делится Фёдор. Быть дантистом не так ванильно и деньгособирательно, как кажется со стороны, от того слушать становится в разы интереснее. Также, как и делится продвигающимся написанием собственной книги. Это странное чувство внутри, оно забирается под рёбра и оседает в сердце, согревая лучше любого одеяла. Крайне обманчивое ощущение. Он чувствовал, что за ним наблюдают, где бы он не находился. Дазай видел его в толпе, бежал за его силуэтом через узкие переулки, чтобы ухватится лишь за пустоту. Куда бы он ни шёл, чтобы оттянуть возвращение в Эдем, чужая тень следовала за ним по пятам, провожала темнеющим взглядом. — Ты пробовал мясо, которая готовит хозяйка? – Достоевский небрежно ставит перед ним контейнер с едой. — На самом деле, нет. Телятина под соусом? Он подхватывает палочками небольшой кусок, отправляя его в рот. На вкус Осаму, довольно жестковато. Волокна неприятно застревают между зубов, он проводит по ним кончиком языка. Фёдор скалится в своей обычной манере, нанизывая на вилку мясо и отправляя его в рот. — Это человечина, – спокойным тоном поясняет. Дазай давится, еда с трудом проскальзывает в горле, когда начинается хриплый кашель. В груди болезненный осадок, пока он соблазняется желанием вставить два пальца в рот и избавится от содержимого желудка. — Пошутил. Видел бы ты сейчас своё лицо! – Достоевский заливается хохотом, откидываясь назад и запивая трапезу холодным пивом. — Юморист хренов, ты перепутал театральное направление с медицинским, – цедит Осаму сквозь стиснутые зубы, злобным взглядом дыру в человеке напротив прожигает. Фёдор улыбается жутко, аметистовые глаза хоронят его на три метра под землёй. Иногда разум с тобой играет злую шутку, а иногда ты не можешь покинуть этот ад, как бы из кожи не лез. И как бы он не пытался обратиться за помощью к Акико или Рюноске, тысячу раз говорить о том, как ему страшно находиться в общежитии, его не слышали. Только и говорили о том, что раз всё так плохо, то почему бы просто не игнорировать неприветливых психов? Свести контакт к минимуму, а в лучшем случае съехать в другое место? Это ведь не трудно. Ты лишь раздуваешь из мухи слона. — Дазай, я понимаю, что жизнь в общаге, конечно, не сахар, и соседи ебланы, с кем не бывает. Но всем плевать на твои проблемы, их у всех по горло хватает. — А ты поживи со стоматологом за стенкой, у тебя там реально не то, что проблем, а дел по горло будет. Эдем — сборище убийц, он в этом уверен, он знает, что пропавших не найдут, те уже мертвы и похоронены в желудках каннибалов. Убиты на четвёртом этаже, искалеченные и измученные жестокими способами, направленные на то, чтобы жертва страдала медленно и невыносимо, пока не взмолится о быстрой смерти. Осаму чувствовал, как постепенно сходит с ума, нож под подушкой уже не ощущался запредельным ужасом, скорее необходимостью. Каждое взаимодействие он воспринимал в штыки, угрозы убить больше не были пустым лишь звуком или попыткой самозащиты. Это было настоящей угрозой. Ты пришёл пьяный в два часа ночи, стучал в закрытые двери и завывал о том, что мы все психи. Его руки в крови, а разум плывёт от едкой злобы. Лицо проходимца под ним едва ли не в мясо, он сам явно выглядит не лучше, но не может остановится. Словно пса спустили с поводка, он вгрызается в плоть и отрывает от костей кусками, сплёвывая её на влажную от дождя землю. Дазай должен был быть тем, кому не повезло попасться под горячую руку, но ситуация выдалась для левого боком. Он стал чаще срываться на окружающих, но до рукоприкладства не доходило никогда. Осаму затылком чувствует чужую удовлетворённую улыбку. — Почему ты не перестаёшь меня преследовать? Нет, сформулирую иначе. Делай, что хочешь, только держи свой рот на замке. Прошу тебя, – по спине проходит табун мурашек, спокойная улыбка Достоевского начала его пугать. Хорошо отрепетированная эмоция, маска, скрывающая коварные намерения. — Не хочу. Осаму бы с величайшим удовольствием сейчас ему врезал. — Забыл, что я тебе говорил, лапуля? Один раз вцеплюсь, больше не отпущу. Кадык дёргается в нервном сглатывании при соприкосновении с кончиками прохладных пальцев. Вот бы иметь возможность переломать каждую косточку. Как замечательно иметь парня стоматолога, ты подумай об этом на досуге. Достоевский перебирает на комоде статуэтки, прикидывает, какая потяжелей. В офисе Акутагавы холодный мрак, рабочий день закончился час назад. Человек под ним, оглушенный транквилизатором, не более, чем насекомое, которое можно раздавить под каблуком и пройти дальше. Он выбирает глиняного кота, рассматривает плоскую морду в тусклом свете. — Я никогда не действую импульсивно, но Осаму особенный. Правда особенный, – он заносит руку для удара о затылок несчастного, — почему ты повёл себя так неподобающе? Ответом служит сиплый хрип, Фёдор цокает языком и вытирает рукавом щекочущую нос пыль. И этот скелет изводил Дазаю нервы? На него можно подуть, и кости рассыпятся в прах прямо на глазах. Смести пыль в урну не стоит большого труда, несмотря на риск, отличающийся от его обычных убийств. Грязь, царапающая внутренности острыми когтями, оставляя раны безудержно кровоточить. Ему даже не нужно общаться с Рюноске лично, чтобы увидеть в нём бесполезный кусок мусора. Из-за такой нелепой мелочи Осаму не следовало так долго дёргаться. Теперь проблема была урезана под корень. Гордые, ревнивые демоны в его задворках разума урчат с восторгом, когда из туманных глаз исчезает жизнь. Он чувствует себя лишним на поминках. Его не должно здесь быть. В нём нет ни капли скорби из-за случившегося. Дазай ловит косые взгляды, слышит бродячий вокруг шёпот. Сообщение с неизвестного номера продолжает прокручиваться в его голове, сложно заезжанная пластинка.

«Хочешь убить его?»

Разве он сам не хотел убить Акутагаву? Осаму не может это признать даже в мыслях.

«Если хочешь убить его — убей.»

Рюноске оказывал слишком много внимания Йосано в последнее время. Он стоит перед зеркалом в туалете, тяжело опираясь на раковину. Это не я. Его отражение сверкает безумным взглядом, расширенные зрачки почти полностью поглощали медовую радужку, создавая впечатление бездонной ямы. Кривая улыбка искажала его лицо, превращая едва ли не в дикое животное. Это не я. Ты хотел убить его. Прекрати! Я — не ты. Я часть тебя. Ты — ошибка. Дазай царапает щеки в надежде сорвать эту маникальную усмешку, но его отражение остаётся неподвижным. Нет. Мы хотели убить его. Его начинает трясти, желчь грозит встать поперёк горла. Он не может вдохнуть, под ногтями чувствует тёплую кровь. Уши закладывает холодная вода, он слышит лишь лихорадочное биение собственного сердца. Мне больно. Из-за того, что его убил кто-то другой? Перестань, перестань, перестань! Мы знаем, кто это был. Умоляю, перестань! Почему бы нам не убить его? И вдруг я понял, что всё это: тревожность в общежитии, четвёртый этаж, галлюцинации, как-то связаны с мужчиной по имени Фёдор Достоевский. Здравствуйте, Вы позвонили 911... Это была последняя попытка докричаться. — Люди в общежитие Эдем, они убийцы! Мои сожители, они... они хотят убить меня! — Молодой человек, спокойнее. Вы видели, как совершается преступление? — Нет, но..! Там пропадали люди. Точнее, нет, их убили! В общежитии орудует группа маньяков! – Осаму не может заставить себя не заикаться, монотонный голос разжигал в нём чувство безысходности. — То есть, Вы не видели? — Да послушайте же! Там все отбитые психи... — Скажите, Вы что-нибудь употребляли? — Что? Его мир стремительно рушится перед глазами. — Вы под кайфом? Или пьяны от алкоголя? — Нет, я... — Вы знаете, что за подобные шутки можно возбудить статью о мелком хулиганстве? — Но я не пьян! Эти люди убили уже двух человек, если не больше! — Пожалуйста, обратитесь в ближайший полицейский участок и напишите заявление. Оно будет рассмотрено в течении нескольких дней. — Вы не понимаете, что-ли?! Они... Глухие гудки затихают похоронным маршем, Дазай бессильно сползает по кирпичной стене на асфальт. Это бесполезно. Нет, не бесполезно. Это бессмысленно. Смартфон едва не выпадает из его пальцев, когда он чувствует вибрацию, видит контакт звонящего абонента. Невидимая петля затягивается вокруг шеи. — Дядюшка? Обращение обманчиво ровное, когда он тупо смотрит на стаю воронов, склёвывающих падаль. Осаму кажется, что его раздирают на кусочки, разбирают на органы и разбрасывают кости по течению реки. — Осаму, всё хорошо? Нижняя губа начинает дрожать, он с трудом сохраняет спокойный голос. — С чего такой внезапный интерес? – Уголки глаз начинает жечь, в горле образуется ком. — У меня плохое предчувствие, поэтому хотел удостовериться, что ты в порядке. От искреннего беспокойства и заботы в голосе Огая его внутренности скручивает в тугой узел. — Я в порядке, – по щекам стекают горячие слёзы, капая на воротник рубашки, пропитывая солью. — Точно? Питаешься три раза в день, как положено? Не забываешь отдыхать? А режим сна? Дазай с каждой секундой всё ближе к истерике, которая грозит захлестнуть его с головой. Телефон в его руке дрожит, когда он пытается не развалиться на части. — Да, да... У меня всё хорошо, Мори-сан. Правда, – не знает, пытается убедить дядю или самого себя. Обрывая линию разговора, он позволяет душащим всхлипам вырваться из горла, складываясь пополам от безысходности. Бездна заглянула слишком глубоко для того, чтобы свободно отпустить из обсидиановой клетки. Его влажные после душа пряди перебирают нежные пальцы Акико. Осаму притащился в отель и уснул мёртвым сном, даже не забрав вещи из Эдема. Сейчас он беспокоился об этом в последнюю очередь, пропади они пропадом. В кои-то веки ему не нужно было беспокоиться о том, что хрупкую дверь вскроют и будут стоять над душой с занесённым над горлом ножом. Или, по крайней мере, он так думал. Фёдор беспечно прислонился к стене, всё с той же гадкой улыбкой. — Лапуля, ты в самом деле надеялся, что можешь просто уйти? По спине прошибает холодный пот, он по памяти нащупывает нож на тумбочке, вскакивая с помятой постели и прижимая безумца к стене. Острота в опасной близости от горла, но это лишь больше заводит психа. — Оставь меня в покое! — Давай, лапуля. Ты же знаешь, чего хочешь. Просто сделай это. Достоевский питается его мучениями, вкушает их жадно, словно самое изысканное блюдо в мире. — Осаму, отпусти меня! Дазая окатывает холодной водой, вид испуганного лица Йосано въедается в его мозг, он уверен, его арсенал фантазии пополнился ещё одним кошмаром. Он тут же делает шаг назад, роняя нож на пол. Крики девушки он слышит лишь наполовину, в моменте пытаясь обработать, до чего он, блять, докатился. Осаму догоняет её только тогда, когда она собирается сесть в такси, удерживая её за рукав кофты, словно провинившийся маленький ребёнок. — Пожалуйста, родная, не уходи, давай поговорим! — Чёрт возьми, как ты уже доканал со своим общежитием! В который раз одно и то же! 'Соседи чокнутые, а Фёдор вообще ебанутый. Они кого-то убивают, и меня убьют, помоги мне!' Ходила я в твоё общежитие, там живут вполне порядочные люди! Йосано шлёпает его по руке, чтобы он перестал за неё цепляться, как утопающий за брошенный круг. Сердце Дазая падает вниз, недоверие в глазах Акико убивает в нём всю оставшуюся надежду. — Ты ходила туда одна?! Я же просил держаться подальше! Ты не прожила там и дня, ты не понимаешь, о чём говоришь! — А сам-то?! На людей уже кидаться начал! Справляйся сам со своими проблемами! Его будто сравняли с землёй, забили в гроб последние гвозди. Хлопковая ткань ускользает с пальцев, дверь захлопывается прямо перед носом, он беспомощно провожает взглядом уезжающую машину. Достоевский перелистывает страницы одолжённой у Дазая книги, в который раз проходясь глазами по выцветшим чернилам. Он всё ждал, пока шестьдесят седьмой допишет свою, меланхолия пронеслась в его глазах от мысли, что у него не будет возможности её прочитать. Осаму показывал ему черновики, у произведения определённо был потенциал. Его тоска прерывается, когда он находит закладку между страниц, глаза прищуриваются в презрении. Фотография Дазая и его подружки Йосано. Судя по дате на обратной стороне, она была сделана относительно недавно. Знакомые когти дерут его нутро, царапая и оставляя темнеющие шрамы. Раздражение поднимается в нём цунами, охватывает жгучим огнём внутренности. В горле едко скребёт при виде счастливого лица Осаму с кем-то другим. Грязно, очень грязно. Ножницы ровно режут пополам, неугодную часть он держит над свечой, кончик бумаги ласкает язык пламени, прежде чем поглотить изображение девушки полностью. Остатки догорают в горячем воске, пока он приклеивает фотографию Дазая на свою, располагая их рядом, ведь так и должно было быть изначально. Это не ревность, ни в коем случае. Это Осаму окружают черви, которые вызывают у него неудобства. Он лишь освобождает их души, как преданный слуга. Шестьдесят седьмой не вернулся в Эдем ни спустя один, ни спустя два дня. Это усугубляло печаль на душе Фёдора, учитывая, как он старался над подарком для него. Он был уверен, что Дазай оценит его старания и вложенные усилия, но отсутствие того было удручающим. Даже теннисный мяч, отскакивающий от стены и пола не помогал развеять скуку ожидания. Осаму вернётся, он знает. Ему остался последний пятый элемент. — Да, родная? Он трёт шею после сна в неудобной позе за столом круглосуточного кафе, пытаясь продрать глаза. Акико звонит поздним вечером, совсем не в её характере. — Здравствуй, лапуля. Сон Дазая как рукой сняло. Этот голос с лёгкой хрипотцой он узнает из тысячи. Костяшки пальцев побелели от силы, с которой он вцепился в стол. — Конченный мудак, что ты сделал с Йосано? Его переполняет паника, смешанная с яростью. Никогда не говорите, что хуже быть не может. — Пригласил её в гости пообщаться, может, составишь нам компанию? Шестьдесят шестой прикладывает к губам палец, намекая сидящей напротив него связанной дамочке заткнуться. — Не смей к ней прикасаться, слышишь меня? — Пока ей ничего не угрожает. Конечно, если ты надумаешь вернуться... — Я убью тебя. На лице Достоевского растягивается до безумия счастливая улыбка. — Приходи. Буду ждать тебя в твоей комнате. Ах, что будет, неловко-то как. Осаму стоит перед входом в общежитии, сжимая в руках нож. Он клялся себе, что не вернётся к демонам, обитающим в аду, и вот, снова добровольно ступает на их земли. Хотя нет, добровольно-принудительно. Непревычно тихо. На грязных ступеньках он заметил лишь теннисный мяч, которого раньше здесь определённо не было. Ждут, психи неотёсанные. С распростёртыми объятиями, блять. Бандой запинывать одного вообще-то никак не по моральным принципам, которые у них, очевидно, отсутствуют. Когда он заглядывает за угол, его встречает пустой коридор с открытыми дверьми, но других жильцов нигде не было видно. Попрятались, как тараканы по углам. Дазай медленно продвигается вперёд, навострив слух, потому что неизвестно, с какой стороны нападут в первую очередь. Напряжение можно резать ножом, моль бьётся о лампочку слишком громко для мертвецкой тишины. Он легко находит свою комнату, она единственная была закрыта. Или, по крайней мере, была создана иллюзия этого, ведь у хозяйки есть запасной ключ. Тихо заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. Его ноутбук стоит на столе, открытый, когда он его таковым не оставлял. Значит, по вещам прошлись, уроды. Осаму не удивился бы, если бы нашёл ещё и отдельную папку для видео с порнхаба, эти подонки уже это практиковали. Он нажимает на кнопку включения, и первое, что он видит, это открытый текстовый документ. «Я ждал тебя.» За спиной он слышит отскок теннисного мяча от пола, его сердце подпрыгивает к горлу. Тут же разворачиваясь на сто восемдесят градусов, Дазай оперативно закрывает дверь до глухого щелчка и проворачивает ключ, подставляя под ручку спинку стула. Он отходит настолько далеко, насколько это возможно, зажимая себе рот левой ладонью, лишь бы не издать ни звука. Напряжение набирает свой апогей, пока неторопливый шаг прогуливается по коридору, продолжая отбивать мяч. Свет из под двери исчезает благодаря тени, и на мимолётное облегчение она двигается дальше, не задерживаясь у шестьдесят седьмой комнаты. А, нет, показалось. Крючок, на котором висела его сумка, решил отказать в самый неподходящий момент. Движение прекращается. Стук поглощает последовавшая тишина. Тень снова перекрывает свет, очевидно, прислушивается по другую сторону. Может, все же пронесёт? Явно не в этой жизни. Дазай выставляет перед собой руку с ножом, когда за ручку двери начинают дёргать, с накатывающим адреналином наблюдая за бесполезную попытку открыть комнату интеллигентым способом. Это до боли в животе напоминает сцену из фильма ужасов, но к сожалению, в реальности ты не поставишь момент на паузу. Его до основания позвоночника охватывает животный страх из-за маникального смеха, который он слышит по ту сторону. В хрупкое дерево вонзается топор, щепки летят внутрь, и если бы не сильное сжатие зубов на ладони, он бы закричал. Больнее от укуса, из-за которого происходящее становится черезчур реальным. В образовавшемся отверстии он может видеть лица двух неуравновешенных, один из них любезно просовывает руку внутрь и опрокидывает стул в сторону, чтобы открыть дверь. — А ты чего на столе сидишь? Что, испугался? – Между смехом спрашивает, прикрывая рот ладонью. — Да пошли вы на хуй! Он обретает голос, твёрдо держа перед собой нож, бегая глазами между одним и вторым. Где их лидер на очереди в дурку? — Почему ты ищешь девушку в мужском общежитии? Странный он! — Вот бы первым её найти, – вторит извращенец, облизывая губы. Дазая выворачивает наизнанку от отвращения, он спускается со стола, делая твёрдый шаг вперёд. — А ну заткнитесь! Позовите его. Пусть прямо сейчас придёт! Подхалимы продолжают хихикать, почти одновременно указывая в сторону. — А вот и он! Фёдор выглядывает из-за дверного проёма, заправляя волосы с правой стороны за ухо, лениво складывает руки на груди. Всё в той же расслабленно-уверенной манере вдохновителя, что аж тошно. Хотелось, чтобы по совершенно невероятной случайности на него упал кирпич, а ещё лучше рояль или церковный колокол. — Знал, что ты вернёшься, – одаривает фирменной блаженной улыбкой, прежде чем окинуть взглядом снизу-вверх псевдо-соучастников, — пшли вон, пташки. Не волнуйтесь, я приму удар на себя. — Что с Акико. Что ты с ней сделал?! – Осаму почти сразу забывает о других психах, сосредотачивая внимание на Достоевском. — Ты прекрасно знаешь что, зачем мне повторяться? — Отвечай на вопрос. А-то убью. В тёмных глазах Дазая отсутствует обычная неуверенность. Кончик ножа упирается Достоевскому под челюсть, ни капли того не смущая. Кажется, из-за этого его чувство азарта лишь увеличивается в геометрической прогрессии. — Лапуля, ты звучишь так убедительно, что мне даже захотелось побаловать тебя такой возможностью. Он достаёт из кармана заколку-бабочку, ту, которую Осаму подарил Йосано пару месяцев назад, бросая её к ногам того. В тусклом свете на золотых крыльях можно было заметить капли крови. — Дерзай, – приглашающая улыбка затмеваёт всё вокруг, доводя до белого каления. Дазай не зацикливается на том, с каким воодушевлением принимает предложение, сразу делая выпад вперёд. Фёдор раздражающе резвый во время своих уклонений, ловко блокируя неопытные удары. Прохладные руки охватают Осаму сзади за бицепсы, оттаскивая назад и сильно опрокидая вправо, нож выпадает из пальцев при соприкосновении со стеной. Волосы на затылке сжимают в кулаке и больно тянут назад, едва ли не отрывая вместе с кожей головы, крепко удерживая другой рукой в пространстве между шеей и плечом, затаскивая Дазая в соседнюю комнату и с размаху прикладывая лбом об стол, колени непроизвольно подгибаются, пока он пытается ухватиться за деревянный край. Достоевский с игривой донельзя ухмылкой заходит следом, захлопывая за собой дверь шестьдесят шестой комнаты, фактически запирая их обоих в маленьком пространстве. Он ждёт, пока Осаму поднимется на ноги, прежде чем возобновить драку, кривая усмешка ни разу не покинула его выражение. Вены будоражит высокоградусное удовольствие, которого он не испытывал уже давно. Дазай атакует его на эмоциях, что возбуждает лучше любой наркоты или других препаратов. Он до синяков заламывает забинтованные запястья и наносит удары в незащищённую зону ключиц, кидает о картонные стены, ожидает, пока Осаму сделает следующий ход. Тот использует всё, что попадётся под руку, будь то карандаш со стола или стул, который тут же разлетается в щепки. Он предугадывает движения Фёдора, метко бьёт в слабые зоны, стараясь причинить как можно больше боли. Закрывает лицо предплечьями, когда его снова прикладывают о стол, трескающийся после каждого удара, Достоевский изощрён в своих нападках, накручивая на костлявые пальцы мягкие пряди, спутывая их ещё сильнее. Дазай пинает его в голень, вырываясь только для встречи удара в висок, ноги лишнюю секунду его не держат, удар коленом приходится в живот, руку выворачивают до ноющей рези назад и наотмашь бьют ещё несколько раз по лицу. Все происходит словно в замедленной съёмке, когда Фёдор выбивает им дверь комнаты, лишая кислорода в лёгких от приложенной силы, его зрение темнеет по краям, прежде чем поглотить его полностью. Треску ломающейся напополам двери вторит раскат грома. Дазай периодами возвращается в сознание, его тело оставляет багровый след на полу, пока его тащят по грязному коридору. Губа рассечена, от потных у корней волос стекает вязкая кровь, марающая бинты. Ноги налиты свинцом, безвольно дёргаясь от остаточных конвульсий боли. Глаза открыты, но дезориентированы, он может видеть только размытые оранжевые пятна лампочки над головой, наперебой мигающей. На лице Достоевского довольная ухмылка, его ладони тошнотворно липкие от пота, последствие прикладываемых усилий. Чёрные, как оперение ворона волосы скрывают глаза, но Осаму видит лихорадочный блеск, который, скорее всего, присутствовал там всегда. Пока не приехал сюда, я наивно полагал, что мой мир — ад. Жизнь с несчастным дядюшкой, рецедивы, попытка самоубийства, продолжительное набледение у психиатра. Но ад оказался здесь. Страшное место, созданное людьми. Не доверяй людям, Осаму. Нет никого страшнее людей. Он просыпается, привязанный по рукам ремнями к стулу на четвёртом этаже. В нос ударяет запах сырости, плесени, крови, краем глаза он замечает безвольное тело Йосано в стоматологическом кресле. Не может понять, дышит она ещё или нет. Пытается дозваться, ослабить чёртову искусственную кожу, впивающуюся в запястья, но данные манипуляции не приносили никакого успеха. На его крики возвращается Фёдор, присаживаясь перед ним на подставленную ногой табуретку. — Как оно? Разве это не воспламеняет твои вены, когда желание становится целью? Они восстанавливают зрительный контакт, Осаму потряхивает от желания вцепиться в эту самодовольную рожу. — Ты что сделал?! Он тонет в горе, слёзы скапливаются в уголках глаз. Достоевский раскрывает бумажный пакет, поднимая перед лицом Осаму свой подарок — тонкую цепь с подвесками в виде человеческих зубов. — Хотел закончить браслет. Смотри, это, – он выделяет последний зуб, акцентируя на нём внимание, — зубик Йосано. Красиво? Равнодушное спокойствие Фёдора его убивает. По совместительству с невинным выражением лица. — Да что с тобой не так?! — Послушай, что я тебе скажу. Уверен, тебя это заинтересует, – он застёгивает замок на правом запястье Дазая, лакированные подвески сталкиваются в тихом перезвоне. Я тебя пощажу. Но взамен, убьёшь там всех. Взгляд Осаму меняется к пустому, а тело перестаёт бить дрожью. Будто щёлкнули переключателем, останавливая бушевавшее внутри море в спокойный, туманный пляж около обваливающихся скал. Ветер тормошит влажные от морского бриза волосы, спокойные волны сталкиваются с песком, выносят на берег морские ракушки. Разве это не прекрасно? Дазай смотрит в аметистовые глаза Достоевского, когда тот приподнимает пальцами его подбородок. Он видит его другим, душераздирающе искренним, без следов прежней маникальности. Умиротворённым, словно ничего вокруг кроме них больше не существует. Ни других людей, ни общежития, ни удушающей тревоги. Олицетворение покоя во всех возможных смыслах. ...Я убью их. Осаму никогда прежде не замечал, насколько у Фёдора чудесная улыбка. Та, из-за которой хочется улыбнуться в ответ, даже если ситуация неподходящая. «Я написал твоё имя на пуле, чтобы все знали, что ты — последняя вещь, прошедшая через мою голову.» Достоевский выглядит заворажевающе, держа у своего виска стандартный травматический пистолет. — Только не говори, что русской рулетки не будет? Дазай держит его за шею без угрозы для жизни, детская радость переполняет его через края и дальше. — Не переживай, лапуля. Мы всегда будем связаны, ты и я. Нажимая на курок, отдача проходит через плечо, оглушительный выстрел вызывает звон в ушах. В мире — я не один такой. Когда убийца становится жертвой, на его место встаёт кто-то другой. Мой дорогой Осаму, ты лучший из всех созданных мной шедевров. Если соскучишься по мне, просто загляни в чертоги своего разума.

Я буду ждать.